Пою[749] души бессмертной путь земной

В обличьях многих, данных ей судьбой,[750]

От райского плода до человека.

Пою миров младенческий рассвет,

И зрелый день, и вечер дряхлых лет —

С того халдеев золотого века,[751]

Что персов серебром и медью грека

Сменился, и железом римских пик.

Мой труд, как столп,[752] воздвигнется велик,

Да перевесит он все, кроме Книги книг.[753]

Не возгордись могуществом своим

Пред нею, о небесный Пилигрим,

Зрачок небес,[754] блуждающий над миром;

Ты утром пьешь Востока аромат,

Обедаешь средь облачных прохлад

Над Сеной, Темзой иль Гвадалквивиром

И в Эльдорадо день кончаешь пиром:

Не больше стран ты видел с высоты,

Чем та, что до тебя пришла из темноты[755]

За день — и будет жить, когда погаснешь ты.[756]

Скажи, священный Янус,[757] что собрал

На корабле своем (он был не мал)

Всех птиц, зверей и ползающих тварей,

Вмещал ли твой странноприимный бот,

В котором спасся человечий род,

Садок вождей, вельмож и государей,

Плавучий храм твой, хлев, колледж, виварий[758] —

Так много тел, шумящих вразнобой,

Как эта искра горняя собой

Живила[759] — и вела дорогою земной?

Судьба, наместник Божий на земле,

Никто не видел на твоем челе

Морщин улыбки праздной или гнева;

Зане ты знаешь сроки и пути —

Молю, открой страницу и прочти,[760]

Какой мне плод сулит Познанья Древо,

Чтоб, не сбиваясь вправо или влево,

Я шел по миру, зная наперед,

Куда меня рука небес ведет

И что меня в конце паломничества ждет.

Шесть пятилетий жизни промотав,[761]

Я обещаю свой сменить устав,

И если будет Книга благосклонна

И мне удастся избежать сетей

Плотских и государственных страстей,

Цепей недуга и когтей закона,

Ума растраты и души урона

Не допущу; чтобы, когда впотьмах

Могила примет свой законный прах,

Достался ей в мужья муж, а не вертопрах.

Но если дни мои судьба продлит,

Пусть океан бушует и бурлит,

Пусть бездна неизвестностью чревата —

Один, среди безмерности морей,

Я проплыву с поэмою моей

Весь круг земной, с Востока до Заката,

И якорь, поднятый в струях Евфрата,

Я брошу в Темзы хладную волну[762]

И паруса усталые сверну,

Когда из райских стран до дома дотяну.

Узнайте же: великая душа,

Что ныне, нашим воздухом дыша,

Живет — и движет дланью и устами,

Что движут всеми нами,[763] как Луна —

Волной,[764] — та, что в иные времена

Играла царствами и племенами,

Для коей Магомет и Лютер сами

Являлись плоти временной тюрьмой,[765] —

Земную форму обрела впервой

В Раю, и был смирен ее приют земной.

Смирен? Нет, славен был, в конце концов,

Когда верна догадка мудрецов,

Что Крест, кручина наша и отрада,

На коем был пленен Владыка Сил,

Что, сам безгрешный, все грехи вместил,

Бессмертный, смерть испил,[766] как чашу яда,

Стоял на том заветном месте Сада,

Где волею священной был взращен

Плод[767] — и от алчных взоров защищен,

В котором та душа вкушала первый сон.

Сей плод висел, сверкая, на суку,

Рожденный сразу зрелым и в соку,

Ни птицею, ни зверем не початый;

Но змей, который лазил в старину,

А ныне должен за свою вину

На брюхе ползать,[768] соблазнил, проклятый

(За что мы ныне платим страшной платой),

Жену, родив, сгубившую свой род,

И муж за ней вкусил коварный плод:

Возмездье было в нем — хлад, смерть и горький пот.[769]

Так женщина сгубила всех мужчин[770] —

И губит вновь, от сходственных причин,

Хотя по одному. Мать отравила

Исток,[771] а дочки портят ручейки

И, возмутив, заводят в тупики.

Утратив путь, мы вопием уныло:

О судьи, как же так? она грешила —

А нас казнят?[772] Но хуже казней всех

Знать это — и опять влюбляться в тех,

Что нас влекут в ярмо, ввергают в скорбь и грех.

Отрава проникает в нас всерьез,

И уж дерзаем мы задать вопрос

(Кощунственный): как это Бог поставил

Такой закон, что Божья тварь его

Могла переступить?[774] И отчего

Невинных он от мести не избавил?

Ни Ева же, ни змей не знали правил,[775]

И нет того в Писанье, что Адам

Рвал яблоко[776] иль знал, откуда там

Оно взялось. Но казнь — ему и ей, и нам.

А впрочем, сохрани, небесный Дух,

От суетного повторенья вслух

Дум суемудрых — пусть они уймутся;

Как шалуны, что тешатся порой

Летучих мыльных шариков игрой,

Их вытянув тростинкою из блюдца,

Они всенепременно обольются.

А спорить попусту с еретиком —

Как ветер к мельнице носить мешком:

Покончить дланью с ним верней, чем языком.[777]

Итак, в сей миг, когда коварный змей,

В тот плод вцепившись лапою своей,

Порвал сосуды нежные и трубки,

Его питавшие и тем лишил

Ребенка сока материнских жил, —

Душа умчалась прочь, быстрей голубки

Иль молнии (тут все сравненья хрупки),

И в темный, влажный улетев овраг,

Сквозь трещины земные,[778] как сквозняк,

Проникла в глубь — и там вселилась в некий Злак.

И он, еще не Злак, а Корешок,

Очнувшись, вырос сразу на вершок

И дальше стал пихаться и стремиться;

Как воздух вытесняется всегда

Водой, так твердым веществом вода,

И уступила рыхлая темница.

Так у дворца порой народ стеснится:

Монархиню узреть — завидна честь,

В толпе и горностаю не пролезть;

Но крикнут: «Расступись!» — и вот уж место есть.

Он выпростал наружу две руки —

И расщепились руки-корешки

На пальцы — крохотней, чем у дитяти;[779]

Пошевелил затекшею ногой

Чуть-чуть — сперва одной, потом другой,

Как лежебока на своей кровати.

Он с первых дней был волосат — и кстати:

Была ему дана двойная власть

В делах любви[780] (и благо, и напасть) —

Плодами разжигать, гасить листами страсть.

Немой, он обладал подобьем рта,[781]

Подобьем глаз, ушей и живота,

И новых стран владетель и воитель,

Стоял, увенчан лиственным венком

С плодами ярко-красными на нем,

Как стоя погребенный победитель

В могиле. Такова была обитель

Души, что ныне обреталась тут —

В сем корне мандрагоровом приют

Найдя; не зря его, как панацею, чтут.

Но не любви теперь он жертвой стал:

Младенец Евин по ночам не спал,

Не просыхал от слез ни на минутку;[782]

И Ева, зная свойства многих трав,

Решила, мандрагору отыскав,

Отваром корня исцелить малютку.

Такую с нами Рок играет шутку:

Кто благ, тот умирает в цвете лет,[783]

Сорняк же, от которого лишь вред,

Переживает всех — ему и горя нет.

И так душа, пробыв три дня подряд

В подземной тьме, где звезды не горят,

Летит на волю, жмурясь с непривычки;[784]

Но провиденья жесткая рука

Вновь: цап! — ее хватает за бока

И заключает в беленьком яичке,

Доверив хлопотливой маме-птичке

Сидеть над гнездышком, пока отец

Приносит мух, и ждать, когда птенец

Проклюнет скорлупу и выйдет наконец.

И вот на свет явился Воробей;[785]

На нем еще, как зубки у детей,

Мучительно прорезывались перья;

В пушку каком-то, хлипок, некрасив,

Голодный клюв свой жалобно раскрыв

И черным глазом, полным недоверья,

Косясь вокруг, он пискнул: мол, теперь я

Хочу поесть! Отец взмахнул крылом

И кинулся сквозь ветки напролом

Скорей жучков ловить, носить добычу в дом.

Мир молод был; все в нем входило в сок[786]

И созревало в небывалый срок;

И вот уже наш прыткий Воробьенок

В лесу и в поле, где ни встретит их,

Без счета треплет глупых воробьих,

Не различая теток и сестренок;

И брошенные не пищат вдогонок,

Пусть даже он изменит без стыда

На их глазах — и это не беда:

Уж я себе, дружок, дружка найду всегда.

В те дни не ограничивал закон

Свободу в выборе мужей и жен;[787]

Душа, в своей гостинице летучей,

И тело, радуясь избытку сил,

Резвятся, расточая юный пыл

И за вихор хватая всякий случай;

Но день пришел расплаты неминучей;

И впрямь — тот живота не сбережет,

Кто на подружек тратит кровь и пот:

Три года не прошло, как он уже банкрот.[788]

А мог бы жить да жить![789] В те времена

Еще не знали, как на горсть пшена

Словить коварно мелкого жуира;

Еще не выдумали ни силков,

Ни сеток, ни предательских манков,

Что губят вольных жителей эфира.

Но предпочел он с жизненного пира

Уйти до срока, промотав, как клад,

Три года, чем пятнадцать лет подряд

Жить, заповеди чтя, плодя послушных чад.

Итак, едва наш резвый Воробей

Отпрыгался, Душа, еще резвей,

Умчалась к ближней речке неглубокой,

Где на песчаной отмели, у дна,

Икринка женская оживлена

Была мужской кочующей молокой;

И вот, былою утомясь морокой,

Душа вселилась в кроткого малька,

Расправила два гибких плавничка

И погребла вперед, как лодочка, легка.

Но тут, как бриг на полных парусах,

Свой образ в отраженных небесах

Следя — и шею гордо выгибая,

Прекрасный Лебедь мимо проплывал,

Он, мнилось, все земное презирал,[790]

Белейшей в мире белизной блистая:

И что ему рыбешек низких стая?

И вдруг — малек наш даже не успел

Моргнуть, как в клюв прожорливый влетел:

Бедняга, он погиб — хотя остался цел.

Тюрьма Души теперь сама в тюрьме,

Она должна в двойной томиться тьме

На положении вульгарной пищи;

Пока лебяжьего желудка пыл[791]

Ограды внутренней не растопил:

Тогда, лишившись своего жилища,

Она летит, как пар,[792] — и снова ищет

Пристанища, но выбор небогат;

Что рыбья жизнь? Гнетущ ее уклад:

За то, что ты молчишь, тебя же и едят.

И вот рыбешка-крошка — новый дом

Души — вильнула маленьким хвостом

И поплыла, без видимых усилий,

Вниз по дорожке гладкой, водяной —

Да прямо в сеть! — по счастью, с ячеёй

Широкой, ибо в те поры ловили

Лишь крупных рыб,[793] а мелюзгу щадили;

И видит: щука, разевая пасть,

Грозит и хочет на нее напасть

(Сама в плену), но злых не учит и напасть.

Но вовремя пустившись наутек

(Наказан в кои веки был порок!),

Двойного лиха рыбка избежала,[794]

Едва дыша; а чем дыша — как знать?[795]

Выпрыгивала ль воздуха набрать

Иль разряженною водой дышала

От внутреннего жара-поддувала —

Не знаю и сказать вам не рискну...

Но приплыла она на глубину,

Где встретил пресный ток соленую волну.

Вода не столь способна что-нибудь

Скрыть, как преувеличить и раздуть[796]

Пока рыбешка наша в рассужденьи,

Куда ей плыть, застыла меж зыбей, —

Морская Чайка,[797] углядев трофей,

Решила прекратить ее сомненья

И, выхватив из плавного теченья,

Ввысь унесла: так низкий вознесен

Бывает милостью больших персон —

Когда персоны зрят в том пользу и резон.

Дивлюсь, за что так ополчился свет

На рыб? Кому от них малейший вред?

На рыбаков они не нападают,

Не нарушают шумом их покой;

С утра в лесу туманном над рекой

Зверей в засаде не подстерегают

И птенчиков из гнезд не похищают:

Зачем же все стремятся их известь —

И поедом едят — и даже есть

Закон, что в Пост должны мы только рыбу есть?[798]

Вдруг сильный ветер с берега подул,

Он в спину нашу Чайку подтолкнул

И в бездну бурную повлек... Обжоре

Все нипочем, пока хорош улов, —

Но слишком далеко от берегов

Ее снесло: одна в бескрайнем море,

Она в холодном сгинула просторе.

Двум душам тут расстаться довелось —

Ловца и жертвы — и умчаться врозь;

Последуем за той, с кого все началось.

Вселившись снова в рыбий эмбрион,

Душа росла, росла... раз в миллион

Усерднее, чем прежде, и скорее —

И сделалась громадою такой,[799]

Как будто великанскою рукой

От Греции отторжена Морея[800]

Иль ураган, над Африкою рея,

Надежный Мыс[801] отбил одним толчком;

Корабль, перевернувшийся вверх дном,

В сравненье с тем Китом казался бы щенком.

Он бьет хвостом, и океан сильней

Трепещет, чем от залпа батарей,

От каждого чудовищного взмаха;

Колонны ребер, туши круглый свод

Ни сталь, ни гром небесный не пробьет;

Дельфины в пасть ему плывут без страха,[802]

Не зря препон; из водяного праха

Творит его кипучая ноздря

Фонтан, которому благодаря

С надмирной хлябью вод связует он моря.[803]

Он рыб не ловит — где там![804] Но как князь,

Который, на престоле развалясь,

Ждет подданных к себе на суд короткий,

Качается на волнах без забот

И все, что только мимо проплывет,

В жерло громадной всасывает глотки,

Не разбирая (голод хуже тетки),

Кто прав, кто виноват: им равный суд.

Не это ль равноправием зовут? —

Пусть гибнет мелюзга, чтоб рос Тысячепуд!

Он пьет, как прорва, жрет, как великан,

Как лужу, баламутит океан,

Душе его теперь простору много:

Ее указы мчат во все концы,[805]

Как в дальние провинции гонцы.

Уж Солнце двадцать раз своей дорогой

И Рака обошло, и Козерога;[806]

Гигант уже предельного достиг

Величия; увы! кто так велик,

Тот гибель отвратить не может ни на миг.

Две рыбы — не из мести, ибо Кит

Им не чинил ущерба и обид, —

Не из корысти, ибо жир китовый

Их не прельщал, а просто, может быть,

Со зла — задумали его сгубить

И поклялись, что не сболтнут ни слова,

Пока не будет к делу все готово —

Да рыбе проболтаться мудрено! —

Тиран же, как не бережется, но

Ков злоумышленных не минет все равно.

Меч-рыба с Молот-рыбою вдвоем[807]

Свершили то, что ждали все кругом;

Сначала Молот-рыба наскочила

И ну его гвоздить что было сил

Своим хвостом; Кит было отступил

Под яростной атакой молотила;

Но тут Меч-рыба, налетев, вонзила

Ему свой рог отточенный в живот;

И окровавилась пучина вод,

И пожиравший тварь сам твари в корм идет.[808]

Кто за него отмстит? Кто призовет

К ответу заговорщиков комплот?

Наследники? Но эти зачастую

Так видом трона заворожены,

Что месть и скорбь забыты, не нужны.

А подданные? Что рыдать впустую,

Коль некому казать печаль такую?

Да не был бы царь новый оскорблен

Любовью к мертвому! — в ней может он

Узреть любви к себе, живущему, урон.

Душа, насилу вновь освободясь

Из плотских уз и все еще дивясь,

Сколь малые орудия способны

Разбить Твердыню, — свой очередной

Приют находит в Мыши полевой,

Голодной и отчаянной. Подобно,

Как нищий люд пылает мыслью злобной

Против господ, чья жизнь услад полна,

Так эта Мышь была обозлена

На всех; и дерзкий план задумала она.[809]

Шедевр и баловень Природы, Слон,

Который столь же мощным сотворен,

Сколь благородным,[810] не пред кем колена

Не преклонял (поскольку не имел

Колен, как и врагов), зато умел

Спать стоя.[811] Так он спал обыкновенно,

Свой хобот, словно гибкое полено,

Качая, — в час, когда ночное зло,

Проклятое освоив ремесло,

Сквозь щёлку узкую в нутро к нему вползло.[812]

Мышь прошмыгнула в хобот — и кругом

Весь обежав многопалатный дом,

Проникла в мозг, рассудка зал коронный,

И перегрызла внутреннюю нить,

Без коей зверю невозможно жить;

Как мощный град от мины, подведенной

Под стену, рухнул Слон ошеломленный,

Врага в кургане плоти погребя:

Кто умыслы плетет, других губя,

Запутавшись в сетях, погубит сам себя.

И вот Душа, утратив с Мышью связь,

Вошла в Волчонка. Он, едва родясь,

Уж резать был готов ягнят и маток.[813]

Безгрешный Авель, от кого пошло

Всех пастырей на свете ремесло,[814]

В пасомых замечая недостаток

И чувствуя, что враг довольно хваток,

Завел овчарку по ночам стеречь.

Тогда, чтоб избежать опасных встреч,

Задумал хитрый Волк, как в грех ее вовлечь.

Он к делу приступил исподтишка,

Как заговорщик, чтоб наверняка

Свой план исполнить, как велит наука:

Ползком в кромешной тьме прокрался он

Туда, где, сторожа хозяйский сон,

Спит у палатки бдительная сука,

И так внезапно, что она ни звука

Прогавкать не успела — вот нахал! —

Ее облапил и к шерсти прижал:

От жарких ласк таких растает и металл.

С тех пор меж ними тайный уговор;

Когда он к стаду, кровожадный вор,

Средь бела дня крадется тихомолком,

Она нарочно подымает лай:

Мол, Авель наш не дремлет, так и знай;

Меж тем пастух, все рассудивши толком,

Сам вырыл западню — и с алчным Волком

Покончил навсегда. Пришлось Душе,

Погрязшей в похоти и в грабеже,

Вселиться в тот приплод, что в суке зрел уже.

Примеры есть зачатья жен, сестер;

Но даже цезарей развратный двор,[815]

Кажись, не слышал о таком разврате:

Сей Волк зачал себя же, свой конец

В начало обратив: сам свой отец

И сам свой сын.[816] Греха замысловатей

Не выдумать; спроси ученых братий —

Таких и слов-то нет. Меж тем щенок

В палатке Авеля играл у ног

Его сестры Моав[817] — и подрастал, как мог.

Со временем шалун стал грубоват[818]

И был приставлен для охраны стад

(На место сдохшей суки). Бывши помесь

Овчарки с волком, он, как мать, гонял

Волков и, как отец, баранов крал;

Пять лет он так морочил всех на совесть,

Пока в нем не открыли правду, то есть,

Псы — волка, волки — пса; и сразу став

Для всех врагом, ни к стае ни пристав,

Ни к своре, он погиб — ни волк, ни волкодав.

Но им, погибшим, оживлен теперь

Забавный Бабуин,[819] лохматый зверь,

Бродящий от шатра к шатру, — потеха

Детей и жен. Он с виду так похож

На человека, что не враз поймешь,

Зачем ни речи не дано, ни смеха

Красавцу.[820] Впрочем, это не помеха

Тем, кто влюблен. Адама дочь, Зифат,[821]

Его пленила; для нее он рад

Скакать,[822] цветы ломать и выть ни в склад, ни в лад.

Он первым был, кто предпочесть посмел

Одну — другой, кто мыкал и немел,[823]

Стараясь чувство выразить впервые;

Кто, чтоб своей любимой угодить,

Мог кувыркаться, на руках ходить

И мины корчить самые смешные,

И маяться, узрев, что не нужны ей

Его старанья. Грех и суета —

Когда нас внешним дразнит красота,

Поддавшись ей, легко спуститься до скота.

В любви мы слишком многого хотим

Иль слишком малого: то серафим,

То бык нас манит:[824] а виной — мы сами;

Тщеславный Бабуин был трижды прав,

Возвышенную цель себе избрав;[825]

Но не достигнув цели чудесами,

Чудит иначе: слезными глазами

Уставясь ей в глаза: мол, пожалей! —

Он лапой желто-бурою своей[826]

(Сильна Природа-мать!) под юбку лезет к ней.

Сперва ей невдомек: на что ему

Сие? И непонятно: почему

Ей стало вдруг так жарко и щекотно?

Не поощряя — но и не грозя,

Отчасти тая — но еще не вся,

Она, наполовину неохотно,

Уже почти к нему прильнула плотно...

Но входит брат внезапно, Тефелит;[827]

Гром, стук! Булыжник в воздухе летит.

Несчастный Бабуин! Он изгнан — и убит.

Из хижины разбитой поспеша,

Нашла ли новый уголок Душа?

Вполне; ей даже повезло похлеще:

Адам и Ева, легши вместе, кровь

Смешали,[828] и утроба Евы вновь,

Как смесь алхимика, нагрелась в пещи, —

Из коей выпеклись такие вещи:

Ком печени — исток витальных сил,[829]

Дающих влагу виадукам жил,

И сердце — ярый мех, вздувающий наш пыл.

И, наконец, вместилище ума —

В надежной башне наверху холма

Мозг утонченный, средоточье нитей,[830]

Крепящих всех частей телесных связь;

Душа, за эти нити ухватясь,

Воссела там. Из бывших с ней событий

Усвоив опыт лжи, измен, соитий,

Она уже вполне годилась в строй

Жен праведных. Фетх[831] было имя той,

Что стала Каину супругой и сестрой.

Кто б ни был ты, читающий сей труд

Не льстивый (ибо льстивые все врут):

Скажи, не странно ли, что брат проклятый

Все изобрел — соху, ярмо, топор,[832] —

Потребное нам в жизни до сих пор,

Что Каин — первый на земле оратай,[833]

А Сет[834] — лишь звезд унылый соглядатай,

При том, что праведник? Хоть благо чтут,

Но благо, как и зло, не абсолют:[835]

Сравненье — наш закон, а предрассудок — суд.[836]