Будучи самой сильной из потомков Роланда Святого, Киллиана Ховард-Брайнон отказалась от короны империи, так как уже была правящей королевой Ольбера и последней из рода Ховардов. Ее отец, Джеймс Ховард, как и Роланд Святой, потерял почти всех своих детей и внуков в войне с Мертвым и ушел на перерождение вместе с любимой супругой, Габриэль Брайнон, оставив королевство единственной выжившей дочери: Киллиана родилась всего за 22 года до окончания Мертвой войны и почти не принимала участия в боевых действиях.

Трон империи после Роланда Святого отошел его правнуку Карлу Второму Миротворцу, на тот момент с. ш. 2 категории 66 лет от роду. Правление его было самым коротким за всю историю Фьоны, менее полувека. Карл Второй погиб при попытке переговоров с группой темных шеров, называющих себя последователями Ману Одноглазого. Его убийство послужило поводом для начала открытой охоты на темных шеров и фактического объявления их вне закона.

Остальные потомки Роланда Святого не поднимались выше 2 категории, трон всегда наследовал наиболее одаренный. Всего один раз корону империи надела женщина, Алиера Третья Ураганная, внучка Карла Миротворца. Именно она приняла закон об ограничении прав темных шеров. В архивах Совета Семи Корон хранятся записи ее дебатов с Киллианой Стальной, приложившей все силы для сохранения крови Хисса. Вероятно, если бы не поддержка Светлейшей главы Конвента Рогнеды Призрачной Брайнон (родной тети Киллианы), королеву Киллиану бы низложили по обвинению в интимной связи с темным шером. Однако так как в брак Киллиана не вступала, а ее единственный одаренный ребенок, Роланд Ховард, родился светлым шером, обвинения Алиеры Ураганной не нашли поддержки ни в Совете Семи Корон, ни в Конвенте Магистров.

4 день журавля

Дамиен шер Дюбрайн

К башне Рассвета Дайм шел, не замечая ничего вокруг. Он все еще бы в другой башне, со своими возлюбленными, купаясь в потоках любви и счастья. Сегодня казалось, что между двумя башнями совершенно ничтожное расстояние, всего-то десяток шагов. Даже меньше. Руку протянуть. Это же так просто, протянуть руку и…

Постучаться в дверь. Незапертую. И тут же шагнуть внутрь – потому что его ждали, ему открыли сразу же, встретили у порога.

Вот только не Роне.

Дайм не сразу понял, кто, и как радуга семи стихий из башни Заката оказалась тут, в башне Рассвета, ведь Роне еще не в единении. Значит, не Роне. И, когда Дайм вошел – некто сделал шаг назад, а не навстречу, не обнимая, а позволяя себя разглядеть.

Не только божественно прекрасную семицветную ауру шера-зеро, но и полупрозрачный силуэт, и смутно знакомую улыбку на столь же смутно знакомом смуглом, типично сашмирском лице. И – разные глаза: один ярко-лиловый, чуть более темного оттенка, чем у Шуалейды, а второй – полностью черный, без белка, похожий не на человеческий глаз, а на колодец в Ургаш.

– Ману? – не желая верить собственным глазам и не очень понимая, почему обращается к воплощению ужаса и кошмара так привычно-фамильярно, спросил-поздоровался Дайм.

– Я тоже рад тебя видеть, Киллиана. Говорил же, мы еще непременно встретимся. Не стой на пороге, проходи.

– Киллиана? – переспросил Дайм, не понимая вообще ничего.

– Хм… действительно, ты пока не вспомнил. Ну, оно и к лучшему.

Подмигнув левым, человеческим, глазом, Ману развернулся и пошел к креслам у камина. Дайм – за ним, отмечая, что Ману чувствует себя в гостиной Роне как дома. В подтверждение тот щелкнул пальцами, призывая Эйты, и велел подать светлому шеру Брайнону кардалонского из вон того шкафчика.

Дайм молча сел в кресло. Не то чтобы у него не было вопросов. Были. Просто их было так много, что он растерялся. И решил сначала послушать, что сам Ману скажет. Хоть бы про эту Киллиану…

– Киллиана Ховард-Брайнон, королева Ольбера. Историю становления империи ты наверняка изучал, светлый шер. Согласись, весьма забавно читать о себе в учебниках.

– Я бы без сомнений согласился, если бы помнил, – пожал плечами Дайм и уточнил: – Себя.

О королеве Киллиане Стальной он, разумеется, знал. Кто ж не знает единственную из царствующих особ первого имперского века, которая не обвиняла темных шеров во всех грехах мира и требовала оставить за ними все права, кроме наследования короны. Именно она встала плечом к плечу с Кхеном Луноликим Тхемши, Темнейшим главой Конвента, защищая всех, кто не был непосредственным участником Черного бунта. Именно в Ольбере темные шеры получали убежище, когда на них охотились, как на диких зверей. Она же настояла на том, чтобы полпредом Конвент в Ольбере был именно темный шер, сын Лалиня Луноликого – Чжан Ли Тхемши.

Ее политику согласия и равновесия продолжил ее сын, следующий король Ольбера. Поговаривали, что его отцом был темный шер. Кое-кто утверждал даже, что сам Ману. И что Киллиана помогала мятежникам, чуть ли не прятала их в собственной опочивальне.

Чушь, конечно же, собачья. Бунт на своей территории Киллиана подавляла так же жестко, как и Брайноны, и смертных приговоров подписала не одну сотню.

Однако по ее приказу останавливали самосуды над родней мятежников, а юных темных забирали в королевский университет, где они жили и учились до поступления в Магадемию либо на королевскую службу. В те времена две трети темных офицеров МБ были уроженцами Ольбера. Собственно, только благодаря упрямству Киллианы Стальной и ее близкой дружбе с Рогнедой Призрачной (родной теткой Киллианы) устав Магбезопасности и устав Магадемии остались неизменными.

Прожила Киллиана долгую и насыщенную жизнь, уйдя на перерождение в возрасте трехсот сорока лет, хотя как шера-прим могла бы прожить еще век-другой. В официальный брак она так и не вступила, от трона отказалась в пользу сына почти за полвека до смерти. Чем она занималась эти полвека, достоверно неизвестно. По некоторым данным, путешествовала и поддерживала молодых темных шеров: значительное количество темных поступало в Магадемию с рекомендательными письмами от Киллианы Ховард-Брайнон, причем были те темные шеры уроженцами самых разных мест…

– Ты его так и не нашла, – тихо прокомментировал Ману. – Как неудобно с родовыми окончаниями в едином языке! Вот некоторые, как приличные шеры, из жизни в жизнь рождаются одного пола, а некоторые…

– Не придают такого значения форме, – огрызнулся Дайм, словно продолжая давний спор.

– Да-да, именно это я и хотел сказать, – насмешливо покивал Ману. – Тебе идет это тело. Не зря же тебя называли Киллиана Стальные Яйца. Характером ты ничуть не изменилась. Э… не изменился, да.

Ману отсалютовал чашкой с белым чаем: Дайм уловил в его запахе нотки жасмина и шафрана. Любимый сорт Алого Дракона.

– Раз я не изменился, а ты так хорошо меня знаешь… кстати, ведь не ты же предок нынешнего короля Ольбера?

– Нет-нет, я никогда не претендовал на столь великую честь.

Ману замолк и неспешно отпил еще чаю. Дайм не стал его торопить, тем более что кардалонское «из вон того шкафчика» оказалось в самом деле превосходным, а каша в голове Дайма постепенно переставала кипеть и даже начала превращаться обратно в мозг.

– И ты даже не спросишь, кто это был? – не дождавшись реакции, спросил Ману.

– Роне, – ответил Дайм. Не совсем пальцем в небо, но ведь это логичное предположение. Особенно в свете его/ее поисков своего перерожденного возлюбленного и ухода в Сады намного раньше положенного срока. – Где он и почему ты тянешь время, Ману?

Было все еще немного странно называть величайшего после Мертвого злодея на ты и по имени, но с другой стороны – вполне логично. Раз уж Дайм решил принять за истину свое предыдущее имя, остальное естественно вытекало. И где-то даже кое-что объясняло. К примеру, выбор единственного кандидата для возможного единения из нескольких десятков темных шеров-терц и даже дуо. Большая часть из которых была куда ближе и доступнее – в силу их службы в МБ. Взять того же Вацлава Горецки, Паучьего ученика и ныне майора МБ: у них сложились вполне приятельские отношения, и силой Вацлава боги не обделили, не говоря уж о княжеском происхождении. Но всерьез, как постоянного партнера, Дайм его не рассматривал. И Ференца Файербаха, который увивался вокруг Дайма еще с лейтенантских времен – тоже. Не доверял ни на ломаный динг и был совершенно прав. Не прав оказался только в одном: надо было доверять собственной интуиции, а не маске законопослушного гражданина империи. Тогда бы издевательства над Роне прекратились намного раньше, и Роне не пришлось бы пачкать руки об эту дрянь.

М-да. До сих пор стыдно, что МБ прозевала под собственным носом целую шайку маньяков-извращенцев. И еще более стыдно от того, что он позволил Файербаху повлиять на свое мнение обо всех темных шерах, что в принципе понятно – Файербах был первым и самым ярким их представителем, с которым Дайм достаточно тесно общался. Но все равно стыдно и противно.

Дайм отпил еще кардалонского, чтобы заглушить горечь. И вопросительно глянул на Ману, не торопящегося отвечать на прямой вопрос.

– Давно не виделись, соскучился, – усмехнулся Ману. – Значит, пока не помнишь… Ничего, это ненадолго. Кстати, мои поздравления. Ты первый, кому они предложили единение.

Дайм лишь пожал плечами. Он не станет спрашивать, кто такие они и откуда Ману все это знает. Сейчас не это важно. Сейчас имеет значение Роне и только Роне.

Который умудрился подружиться с духом Ману Одноглазого и прятать его на самом видном месте. Шисов он дысс. Гений с продутым чердаком.

Мой Роне.

– Хм… ты уверен, Брайнон? – с недоверчивым ехидством переспросил Ману.

– Уверен. Ну так где он и какого шиса ты заговариваешь мне зубы?

– На крыше. Звезды, свежий воздух. Тут, в Валанте, отличный климат.

– Превосходный климат, – кивнул Дайм и поднялся. – Если не возражаешь, продолжим нашу познавательную беседу несколько позже.

– А что, если возражаю, это что-то изменит? – так же ехидно уточнил Ману.

– Разумеется, нет, – со светлой улыбкой ответил Дайм.

– Совершенно не изменилась, – вздохнул Ману и отсалютовал Дайму чашкой с чаем.

Подмигнув Ману – и отстраненно подумав, что обнаглел в корягу, подмигивать Самому Ужасному Чудовищу Всех Времен, – Дайм направился к лестнице наверх. К той, что вела сначала в спальню темного шера, а затем на крышу.

К Роне.

Голос Дайм услышал, поднимаясь по лестнице.

Столько в этом голосе было нежности и довольства, что Дайм невольно прикрыл глаза, вслушиваясь.

– …самая прекрасная на свете… Ай… не кусайся, злюка моя ненаглядная! Ревнивая злюка… Я люблю только тебя, моя красавица… – ворковал темный шер, а шелковые потоки его стихий ласкали, нежили, манили: запахом прогорающих яблоневых дров, ночной свежести и звездных фиалок, обещанием безопасности и любви.

Дайм невольно улыбнулся. Видеть Роне таким ему еще не доводилось, и это упущение нужно было исправить. Прямо сейчас, благо Роне еще его не заметил, спасибо сияющей башне Заката. Ну и немножко Ману.

Свернув собственные потоки, чтобы Роне не заметил его раньше времени, Дайм бесшумно поднялся на крышу. Под бархатное воркование, тихий смех и нежное фырканье.

Картина, открывшаяся ему, была чудесна. Во всех смыслах этого слова.

На фоне звездного неба, расцвеченного радужными всполохами башни Заката, освещенный собственным пламенем, Роне был прекрасен. Босой, в расстегнутой белой сорочке и узких бриджах, встрепанный и довольный, он стоял посреди плоской крыши, одной рукой обнимая за шею словно сотканную из звездного света химеру, а другой скармливая ей пирожные. Судя по запаху, с шоколадным кремом.

– …хорошая моя девочка, милая моя девочка, хочешь еще? – исполненным нежности голосом спросил Роне, когда Нинья слизнула с его пальцев остатки крема и принюхалась к самим пальцам.

Дайм бы тоже не отказался. Вдохнуть запах Роне, слизнуть крем с его пальцев, поцеловать узкое сильное запястье, прижаться губами к заполошно бьющейся под смуглой кожей вене – и услышать, как прерывается дыхание темного шера, как в его горле рождается низкий вибрирующий стон… Слушать стоны Роне и любоваться им Дайм мог бы бесконечно. Особенно таким, как сейчас: открытым, нежным, доверчивым и ждущим – его. Своего светлого шера.

Всегда светлого. Всегда – его. И совершенно неважно, как его зовут этот раз, Киллиана или Дамиен. Важно, что в этот раз он все сделает правильно. И ему больше не придется искать Роне шис знает сколько и шис знает где.

Химера заметила Дайма первым. Потянула бархатным носом, повернула морду – в темных влажных глазах блеснуло пламя – и еле слышно заржала.

Роне обернулся вместе с ней.

И только тогда Дайм сбросил пелену невидимости и шагнул к нему.

– А на мою долю пирожные найдутся? – мягко спросил он, взглядом обласкав сильные, по-мужски красивые руки с капельками шоколадного крема.

Роне просиял, сделал шаг навстречу – и Дайма окатило его радостью, нежностью, надеждой… желанием… С едва уловимой ноткой горечи. Едва-едва. Словно Роне сам себе в этой горечи ни за что бы не признался.

– Конечно, мой светлый шер. Нам сегодня есть что отпраздновать, не так ли?

– Без сомнения, – кивнул Дайм, призывая откуда-то из королевских погребов бутылку лучшего кардалонского и три бокала. Бутылка сама собой распечаталась и разлила вино по бокалам, зависшим в воздухе. – Удивительное событие, достойное запечатления в летописях.

Роне едва заметно вздрогнул и поежился, горечью дохнуло явственнее. А Дайм обругал себя придурком. Нашел время для юмора, тоже еще.

– Мои поздравления, – мгновенно взяв себя в руки, с улыбкой сказал Роне. – Я не сомневался, что у тебя все получится. Теперь ты наконец-то свободен и…

Договорить Роне не успел. С ревнивым фырканьем химера оттолкнула его головой и схрупала ближайший бокал кардалонского.

– Нинья!.. – нахмурился Роне.

А та, насмешливо покосившись на хозяина влажным глазом со зрачком-веретеном, слизнула оставшиеся два бокала, а следом и бутылку. И довольно улыбнулась во все сто зубов. Дайму. Мол, все правильно, празднуем великое событие, достойное запечатления в ваших дурацких летописях. Меня празднуем.

– Нинья, прекраснейшая, мои поздравления, – кивнул ей Дайм и предложил вторую бутылку целиком.

Бутылку тут же схрупали и требовательно воззрились на Дайма: «Хвали еще!»

– Э… мой свет? – От Роне так и разило недоумением.

– Да, ты прав, мой темный шер. Бутылка это как-то несерьезно. Прекраснейшая, извольте! – Перед химерой возник вскрытый бочонок вина, а Дайм пояснил для Роне: – Не стоит беспокоиться. В ее деликатном положении совершенно нормально есть всякую дря… э… Нинья!

От сотни острых зубов увернуться Дайм не успел. То есть сам Дайм успел, а его френч – нет. Его сдернули вместе с сорочкой и задумчиво сжевали. Даже пуговицы не выплюнули. А потом еще более задумчиво поглядели на Дайма и облизнулись. Мол, светлый шер – это тоже полезные для здоровья деликатесы.

Усмехнувшись, Дайм погладил бархатную морду. Умница, Нинья. Замечательно отвлекла темного шера от горечи, боли, сомнений и всего того, что тот старательно от себя прятал. Теперь во взгляде Роне была изумительная смесь растерянности и восторга, и вообще этот взгляд безнадежно прилип к голым плечам Дайма.

– В ее положении? – низко и хрипло спросил темный шер, быстро облизнул губы и сглотнул.

Дайму даже захотелось проверить, нет ли на нем самом шоколадного крема.

Нинья же, убедившись, что все идет как надо, опустила морду в бочонок и принялась пить кардалонское.

– Ну да, – кивнул Дайм. – Мы с тобой, мой темный шер, скоро станем в некотором роде дедушками. Кто бы мог подумать, что химера и единорог могут иметь общее потомство?

Не вынимая морды из бочонка с вином, Нинья насмешливо фыркнула. Мол, нет предела глупости человеческой. С чего бы двум во всех отношениях прекрасным и совершенным существам не обзавестись потомством? Раз хочется – значит, можется. А кто не согласен, тот – обед.

– Ты это серьезно? – переспросил Роне. У Ниньи, но не отрывая взгляда от Дайма. Задумчиво-мечтательного и немножко восхищенного. Как будто Нинья сделала то, о чем сам Роне только подумать успел, а сделать не решился.

Химера выразительно махнула хвостом, мол, дурацкий вопрос, не мешай наслаждаться кардалонским, пока не явился счастливый папаша и не пришлось с ним делиться.

Дайм даже не удивился тому, что теперь отлично ее понимает. Видимо, его приняли в семью. Не то чтобы Нинье особо был нужен светлый шер, но раз уж он прилагается к Шутнику, да и ее собственный человек его хочет – так уж и быть. Свой.

– Премного благодарен за доверие, прекраснейшая, – поклонился ей Дайм. – Уверен, ваш… э… благородный кавалер с удовольствием разделит с вами еще не один бочонок. Королевские подвалы для Шутника открыты. Императорские тоже.

Нинья заинтересовано на него глянула, вынув морду из опустевшего бочонка, еще раз улыбнулась во все сто зубов – и призывно заржала. Ей откликнулись откуда-то из-за спины Дайма.

Обернувшись, он увидел еще один сотканный из лунного света силуэт. Не совсем материальный, но, когда не нужно нести всадника, материальность для единорога совершенно необязательна. Опять же, так добираться до императорских винных подвалов куда сподручнее.

– Интересно, и как будет называться то, что у них родится? – задумчиво спросил Роне, провожая взглядом четвероногую пару, неспешно рысящую по верхушкам деревьев.

– Ты же у нас гений теории, тебе и классифицировать, мой темный шер, – усмехнулся Дайм, наконец-то обнимая Роне за плечи. – Уверен, Шутнику и Нинье на классификацию плевать. Ребенок и ребенок. Выпьем за пополнение в семействе?

– Выпьем.

На этот раз кардалонское доставал Роне. И на этот раз оно досталось шерам. Вместе с какими-то пирожками. Очень вкусными.

Наверное, с полчаса они с Роне просто сидели на крыше, прислонившись к балюстраде и прижавшись друг к другу плечами, ели пирожки, пили вино и перебрасывались ничего не значащими фразами. Не то чтобы Дайм ждал, пока Роне заговорит первым. И не то чтобы опасался начать сам. Нет. Просто это было так хорошо – звезды над головой, шепот ночного Леса Фей, ласковое тепло пламени. Ручного. Совсем-совсем ручного. Своего. Греясь в этом тепле, Дайм все отчетливее понимал: его решение – правильное. Единственно верное.

И когда Роне обернулся к нему, собираясь что-то спросить, Дайм приложил пальцы к его губам, а потом поцеловал. Медленно и вдумчиво. Так, что глаза Роне закрылись, а в горле зародился стон. Тот самый, низкий и сладкий вибрирующий стон, от которого по всему телу бегут мурашки и словно падаешь с самого высокого облака.

Целовать Роне, ощущать обнаженной кожей его горячую кожу – пусть и сквозь тонкий батист сорочки – было сумасшедше хорошо и правильно. Так, словно Дайм вернулся домой. Нашел своего темного шера и вернулся. Они вернулись. Вместе. И теперь…

– Дайм, ты… – С явным усилием оторвавшись от его губ, Роне отстранился. Сжал плечи Дайма, не позволяя вновь приникнуть. – У тебя же все получилось, да? Ты теперь… свободен.

«Я не так уж тебе и нужен», – прозвучало в его тоне.

– Свободен. Да. – Дайм провел ладонью по его щеке, разгладил напряженно-горькую морщинку около рта, обрисовал пальцем нижнюю губу. – Роне, мой…

– Я рад, – прервал его Роне с ломкой, хрупкой улыбкой. – Ты достоин самого…

– Роне! Погоди… послушай… Роне…

– Не стоит, – мотнул головой темный шер и заговорил сбивчиво, торопливо: – Я все понимаю, невозможно отказаться, когда… ты же любишь ее, я знаю… нет, ты не думай, я не ревную, я правда рад, что у тебя все получилось как ты хотел. Ведь для нас это ничего не меняет, мы… мы будем вместе, мой свет… я люблю тебя, всегда буду любить, что бы ты… с кем бы ты…

Голос темного шера сломался, а Дайм все не мог вдохнуть. Столько отчаянной мольбы обрушилось на него, столько жажды, столько любви – что в глазах и горле пекло, и сердце заходилось от нежности, и хотелось обнять Роне, вжаться всем телом, слиться целиком и полностью, так чтобы никогда, никогда больше не разделяться.

– С тобой, Роне. Я – с тобой, – едва сумев вдохнуть, зашептал прямо в горячие обкусанные губы: – Всегда, я больше не могу ждать. Не хочу ждать, Роне. Не хочу спрашивать и… Роне, просто дай мне сказать, ладно? Пожалуйста, Роне.

На миг зажмурившись, тот кивнул. Молча. И сильнее вцепился в плечи Дайма – тоже не желая отпускать. Никогда. Никогда больше.

– Я был трусом, мой темный шер, я только сегодня понял… Ужасным трусом. Но больше не буду. Я… я давно должен был это сделать, не ждать от тебя, понимаешь? Должен был сам, потому что я… это мне нужно, что бы ты ни ответил, даже если ты никогда не ответишь тем же, все равно… Я… – резко, почти со всхлипом вздохнув, Дайм прижался лбом ко лбу Роне, чтобы совсем близко, чтобы глаза в глаза и не струсить больше. Только не сейчас. – Я… дарю тебе мою жизнь, мое сердце и драконью кровь в моих жилах, Рональд шер Бастерхази, видят Двуединые, потому что я люблю тебя, всегда любил и буду… – выпалил он на одном дыхании, но запнулся на последнем слове: – любить. Буду. И тебе не нужно отвечать сейчас, тебе… ты…

Теперь сломался его голос, и дыхание кончилось, и показалось – ледяной ветер бьет в глаза и пронизывает насквозь, и он падает, падает в бесконечную воронку из света и тьмы, непроглядного света и ослепительно сияющей тьмы, и крылья из небесной лазури, солнечного ультрафиолета и вулканического пламени не могут сдержать его падения. В Бездну. Родную, правильную, уютную Бездну, где его давно ждут.

Где его, невесомого и свободного, обнимают сильные руки, и шершавые губы обжигающе шепчут н ухо:

– Мне не нужно отвечать. Я не буду отвечать… я… давно уже, Дайм… мое сердце – твое, и жизнь, и дар, все твое… Видят Двуединые, я люблю тебя. Я люблю тебя, Дамиен шер Дюбрайн, и всегда буду. Любить.

Последнее слово Дайм вдохнул – вместе с дыханием, вместе с поцелуем, с облегчением и недоверчивым счастьем, вместе со всполохами радужного сияния, пронизывающего насквозь их обоих.

Наконец-то – они с Роне. Вместе. Единое целое.

Наконец-то!

Если бы Дайм мог кричать – он бы орал, срывая горло, от всеобъемлющего, пьянящего восторга. От наслаждения острого, как смерть, и яркого, как рождение. От счастья – быть. Просто быть. Сейчас и всегда. Самим собой – и Роне, и Ману, и Ниньей, и Шуалейдой с Себастьяно, и Светлейшим Парьеном, и яблоней в Лощине Памяти, и фонтаном посреди Суарда, и шхуной у причала, и волнами Вали-Эр, вливающимися в море, и травой под чьими-то ногами, и звездами – бесконечно близкими звездами, греющими бесчисленное множество миров, которые есть он, Дайм, и Роне, и…

Он потерялся, растворился в бескрайнем мгновении единения, в непостижимости понимания всего и вся, в прошлом и будущем. Его. Их общем. Двух крохотных душ, на миг вместивших вселенную.

На миг ставших богами.

И навсегда оставшихся людьми.

Навсегда – вместе.

Дайм очнулся на полу, под звездным небом, нагим, как в миг рождения. И – не одиноким. Никогда больше.

Очнулся и рассмеялся. Просто так. От счастья и полноты жизни. От вкуса ночного воздуха. От ощущения твердого камня под спиной. От тепла близкого тела рядом. От звука чужого – родного! – дыхания. От крепкого пожатия ладони. От мысли: каким же придурком он был! Все боялся чего-то, ждал, метался… Чего ждал-то? Как будто он сразу, едва увидев Роне, не понял все про них обоих.

Понял. Испугался. И предпочел забыть. Ну не глупость ли?

– Ну и дураком я был, – поделился он великим открытием.

– Не ты один. И почему сразу «был»? – с совершенно новыми, волшебно уверенными интонациями отозвался Роне.

– Ладно, уговорил. Оба придурки. Были и остались.

– Два придурка лучше, чем один, – сказал Роне и рассмеялся.

Тепло. Прозрачно. Искристо и немножко щекотно.

Хорошо.

Вот так лежать, держась за руки, смотреть на звезды и смеяться тому, какие они оба придурки. Были, есть и будут. Просто теперь – счастливые придурки.

– А хорошо, наверное, что я не помнил, каково это, единение, – отсмеявшись, сказал Дайм.

– Почему? – спросил Роне, хотя прекрасно знал ответ. Просто иногда надо кое-что проговорить вслух. Обоим надо.

– Потому что если бы помнил, шиса с два бы отказался. Вдруг бы больше не предложили.

Они опять засмеялись. Вместе. Как же это было здорово – вместе смеяться над тем, что совсем недавно казалось безумно важным и серьезным, серьезнее не бывает. Ведь единение же! На троих! Мечта же! Как можно отказаться?

Никак, наверное.

Хотя Шуалейда знала, что он откажется. Теперь Дайм понимал это совершенно ясно. Еще до того, как Себастьяно спросил: ты любишь нас обоих, мой светлый шер?

Конечно. Какие могут быть сомнения? Он любит. Обоих. Потому что разделить их невозможно, и любить – или ненавидеть – можно только обоих. Вместе.

Без сомнений и колебаний, сказала Шуалейда. Мы оба любим тебя. Друг друга – и тебя, мой светлый шер. Ты хочешь? Сейчас? С нами? Мы – хотим.

Мы – хотим, повторил за ней Себастьяно. Оба. Любим и хотим. Сейчас. Без сомнений и колебаний.

Я дарю тебе мое сердце, мою жизнь и дар, Себастьяно шер Сомбра, мастер Стриж… какие бы имена ты ни носил, кем бы ты ни был, я люблю тебя, сказала Шуалейда.

И Себастьяно повторил за ней.

А Двуединые увидели и подтвердили.

Дайм до сих пор кожей ощущал тот пронзительный свет и перья, черные и белые перья, вихрем закружившиеся вокруг мальчика и девочки, которые точно знали – кто они и чего хотят.

А потом они повернулись к нему. Оба. Одновременно. Одинаковые, как солнечные блики, как Свет и Тьма, и спросили – одним голосом, проникающим в самое сердце.

Чего ты хочешь на самом деле, спросили они. Мы любим тебя и примем. Всегда. Сейчас. Хочешь?

Он хотел. Так хотел этого чуда, что дышать было больно, из груди рвалось: хочу, хочу, хочу!

Роне, сказал он мальчику и девочке с волосами рыжими, как солнце, и глазами мудрыми, как вечность.

Я хочу с вами. Сейчас. Всегда. С вами – и Роне. Только с Роне. Без него меня нет, это не я без него, а половина меня. Вы знаете. Вы понимаете.

Да, сказали они. Мы знаем. Мы всегда знали. Хорошо, что теперь знаешь и ты. Иди к нему и не оглядывайся, ты сделал свой выбор, и мы счастливы. Мы любим тебя. Любим вас обоих. Иди, Дамиен шер Дюбрайн. Сделай то, чего хочешь больше всего на свете.

– Больше всего на свете… – задумчиво сказал Роне, притягивая Дайма к себе и заглядывая ему в глаза, – я хочу поцеловать тебя, мой светлый шер.

– Кто бы мешал, – проворчал Дайм…

…и следующий час, или минуту, или половину вечности им было чем заняться кроме разговоров.