Праздник Большой Охоты отмечается в первой половине журавля, через несколько дней после дня Осени. Традиция восходит ко второму веку до основания империи, когда тогда еще молодой король Эстебано Кровавый Кулак заключил с истинными ире союзное соглашение, обеспечивающее ире неприкосновенность границ Даилла Сейе и свободную торговлю с людьми. Ире же со своей стороны выделяют квоту на отлов волшебных животных и сбор эндемичных растений в пограничной зоне Леса, а раз в год позволяют королю Валанты охотиться в пределах Леса.

День Большой Охоты символизирует собой дружбу и взаимопомощь между народом ире и людьми. По традиции, король с королевой и четверо самых приближенных шеров выезжают на Большую Охоту на алых крылатых конях, некогда подаренных ире в знак вечной дружбы. К сожалению, вдали от Даилла Сейе крылатые кони не размножаются, поэтому в настоящий момент их заменяют обыкновенные гнедые кони, поднимаемые в воздух посредством обыкновенной магии.

Также в знак вечной дружбы Суардисы выделили место близ королевского дворца для Леса Фей: в нем живут те виды ире, которым для комфортного существования требуется постоянное взаимодействие с людьми. О необыкновенных свойствах Фельта Сейе написано немало научных трудов, однако тайна пространственной магии, позволяющей Фельта Сейе быть внутри на порядок больше, нежели снаружи, доныне не разгадана.

5 журавля. Суард

Морис шер Торрелавьеха

Морис ненавидел Большую Охоту с тех самых пор, как семейство Торрелавьеха перестало получать приглашения на гербовой бумаге с синими вензелями ТСВ: Тодор Суардис, король Валанты. Вот уже пять лет этот день преподносил гоблиновы подарки – то визит гномов из банка, то знакомство с новым женихом своей невесты. Сегодня день начался с больного горла.

– Остыл, – прохрипел Морис, отхлебнув пойло, и закашлялся. – Эй, шамьет холодный! – повторил он громче, схватился за шею и выругался про себя: вчерашние два часа под дождем были лишними.

Морис давно научился распознавать нежелательное внимание – слишком многие хотели бы натянуть на барабан шкуру Джокера. Вот и вчера, едва скатившись с заднего крыльца Альгредо, он почувствовал холодную щекотку между лопатками, словно его касался нож. Пришлось вместо того, чтобы пить глинтвейн у камина, шататься по городу в попытках выяснить, кому ж он срочно понадобился. Бесполезно. Либо следил мастер не хуже капитана Герашана, либо разыгралась паранойя – за два часа он не сумел обнаружить преследователя, а выигранный у Лонса амулет-ищейка молчал, как обыкновенная деревяшка. У дома тоже никто не поджидал, не требовал денег и не размахивал шпагой. Может быть, примерещилось? Сирены известные обманщицы, а слезы их не зря запретили к продаже.

В другой раз Морис бы плюнул на предчувствие – слежка и слежка, не впервой, но только не сейчас. Осталось всего два дня, и если Герашан сел ему на хвост…

Морис вскочил с кровати, швырнул чашку на столик – тонкий фарфор звякнул, стылый шамьет пролился на салфетку – и принялся натягивать непросохшую за ночь рубаху. Затем накинул халат и дернул за шнур. Прислушался: далеко в людской раздался звон, и дом снова погрузился в тишину. Пришлось самому идти на кухню.

– Хулио! Где мой завтрак? – спросил Морис, заглядывая в дверь, и чихнул: по кухне гулял сквозняк, на пустой плите сидела мышь. Рука сама цапнула что-то со стола, кажется, кусок плесневелого хлеба, и запустила в мышь: та порскнула прочь. – Выгоню, старый пень.

Морис снова чихнул, плотнее запахнулся в халат и пошел обратно. Искать еду смысла не было: у старика наверняка случилось очередное помутнение, и на все выданные ему деньги он накупил то ли пасты для чистки серебра, то ли чего-то не менее необходимого в хозяйстве. Ну и в тину его. Позавтракать можно у Буркало. Только убедиться, что слежки нет.

Бриз сегодня тоже был невесел. Хоть Морис вчера, не обращая внимания на озноб, как следует его вычистил, укрыл попоной и засыпал в ясли овса, шкура жеребца потускнела, а морковку он взял с ладони, словно сделал одолжение.

– Прости, Бриз, но придется еще поднапрячься. – Морис похлопал его по холке, прежде чем забраться в седло. – Зато дождя нет.

Жеребец фыркнул и послушно потрусил к воротам.

Четыре квартала до улицы Согласия Морис ехал неспешно, как и всякий из толпы беззаботных гуляк, стекающихся к дворцовой площади смотреть королевский выход. Несколько хитрых петель по закоулкам, одна неожиданная остановка и все тот же амулет-ищейка помогли убедиться: слежки нет. Пора было разворачиваться и ехать к Буркало, но площадь притягивала. Казалось, там сейчас произойдет что-то очень важное, что никак нельзя пропустить.

«Что ты там не видел? Крашеных лошадей с бумажными крыльями? Разворот, и к ипподрому!» – скомандовал он себе, но не успел натянуть поводья, как его окликнули:

– Торрелавьеха! Светлого дня!

Растянув губы в улыбку, Морис обернулся и помахал рукой компании шерского молодняка. Те что-то закричали наперебой, но Морис сделал вид, что не понимает призывов повеселиться вместе, и пустил коня быстрее – к площади. Ладно, можно будет постоять с краю, чтобы его увидели все кому надо.

Толпа на площади волновалась и бурлила красной пеной: сотни бумажных лошадок реяли над головами. Добропорядочные горожане вперемешку с торговцами и карманниками пялились на закрытые ворота… о нет, уже не закрытые. Ворота Риль Суардиса начали открываться – и толпа радостно загомонила. Морис тоже поднял шляпу на вытянутой руке и сделал глупое лицо: не стоит выделяться. Если бы еще можно было отвернуться и не смотреть, зажать уши и не слышать…

«Дурная кровь, – шипела сквозь ор толпы двоюродная тетка, та самая, что завещала все деньги приюту, и даже развалюху в глуши предпочла сжечь, лишь бы не досталась племяннику. – Ни одна шера хоть с каплей мозгов не выйдет за Хиссову отрыжку! А тебе лучше бы вовсе не рождаться!»

По традиции, первым из ворот выезжали король с королевой. В прошлом году это были Тодор и Ристана: старшая принцесса вот уже пятнадцать лет занимала место покойной мачехи. Сейчас же на крашеных кармином жеребцах красовались Каетано Суардис и Таис Альгредо. Та самая Таис, что вчера обещала стать виконтессой Торрелавьеха: грудь в пене кружев взволнованно вздымается, точеный носик вздернут, на алых губках торжествующая улыбка, пальчики – в королевской ладони, а в глазах – сапфиры и золото королевской короны.

– Слава нашему королю! Слава королеве! – восторженно взревела толпа новому развлечению.

Как водится, немедленно поползли слухи, один другого бредовее: вплоть до того, что старый король перед смертью тайно женил сына на шере Альгредо и вскоре она подарит Валанте наследника, мальчика с темным даром. Почему именно с темным, слухи умалчивали, но звучало очень скандально.

Морис сжал кулак: кольцо на мизинце, вчера надетое ему Таис в знак любви и верности, врезалось в кожу. Но это не помешало улыбаться и махать шляпой – добрые подданные должны радоваться за своего короля. Лишь сторонники старшей принцессы отказались от приглашения на Большую охоту и не явились на площадь. Новомодная «оппозиция» собралась у опального советника Ландеха: вельса вместо погони за фениксом или мантикорой, пирожные и суфле вместо жаренного на углях кабана, хмирские невольники вместо егерей и герольдов. И приглашения избранным на гербовой бумаге с синим вензелем РСВ: Ристана Суардис, регент Валанты.

На остальную процессию – гвардию и толпу придворных, не званых на саму охоту – Морис почти не смотрел. Лишь отметил, что среди Алых всадников появилась новая фигура: белобрысый мальчишка лет восемнадцати, смазливый, как шлюшки Лотти. Он ехал по левую руку от Шуалейды, перед Герашанами, и выглядел сообразно кукольному прозвищу «Тигренок».

– …барон Сомбра, фаворит ее высочества… – донесся завистливый шепот, а вместе с ним холодок пробежал по спине: слежка?!

Резко обернувшись, Морис встретился взглядом с пареньком лет тринадцати, одетым как слуга. В руках паренька мелькнул чей-то кошель, сам он ухмыльнулся и скрылся между всадницей в охотничьем костюме мужского покроя и компанией нетрезвого шерского молодняка. Морис лишь пожал плечами: к нему воришка не полезет, а благородные шеры пусть следят за своими монетами сами.

Тем временем шестерка алых коней расправила фальшивые крылья, отсвечивающие настоящим пламенем, и взлетела над площадью, чтобы сделать медленный круг и дать народу возможность рассмотреть августейшую семью во всем волшебном блеске. Бумажные лошадки взлетели следом, повинуясь воздушному потоку. Морис нашел взглядом темного шера Бастерхази. Тот стоял у ворот, за линией охраны, и всем своим видом показывал, что лишь исполняет долг полпреда Конвента: обеспечивает полет бумажных лошадок и прочие мелкие чудеса для народа. На саму Большую Охоту полпреда не звали – ире не любят темных шеров.

Хотя шеру Бастерхази на неприязнь ире глубоко начхать. Даже наоборот, меньше забот: обеспечивать безопасность короля в Лесу придется не ему, а с толпой горожан, у которых своя Большая охота на ипподроме, легко справится муниципальная стража.

Вот же везучий мерзавец этот Бастерхази! Полпред Конвента, фаворит старшей принцессы, да просто сильнейший шер Валанты… ну, может быть, ее высочество Шуалейда с ним сравнится. Потом. Лет через пятьдесят. Если доживет.

А учеников шер Бастерхази не берет – не то чтобы Морис просился, наглости не хватило, да и дар слабоват…

С сумрачной принцессы взгляд сам собой скользнул к кружащей над площадью на алом коне и машущей народу будущей королеве. К девчонке, одаренной богами сверх всякой меры. Счастливая и гордая, Таис была отчаянно хороша, так хороша, что он на миг пожалел о невозможности провести с ней брачную ночь, а то и…

Морис сжал колени, заставляя Бриза развернуться, и хлестнул поводьями. Жеребец жалобно заржал, не ожидал от доброго хозяина такого, но Морису было все равно. Ему хотелось взнуздать проклятую девчонку, содрать ультрамариновый бархат вместе с улыбкой, заставить ее стонать под ним, а потом… да. Убить. Чтобы все они, баловни богов, узнали, каково это – терять.

За спиной бушевала праздничная толпа, гуляки с проклятиями шарахались из-под копыт, а перед глазами Мориса трепетали алые полотна: крылья коней превращались в погребальные одежды, лживые клятвы омывались кровью, звенели клинки, славословия срывались в плач. И не хотелось думать о том, что будет завтра, и будет ли оно, это завтра – ежу понятно, что похищения невесты король не простит, и старшей принцессе свидетели не нужны…

Не думать, не думать об этом, его же не зря прозвали Джокером, у него всегда туз в рукаве, ему непременно повезет и все как-нибудь уладится…

Дверь в «Хромую кобылу» он распахнул пинком, прошагал к дальнему – единственному занятому – столу и, смахнув кружки, уставился на тройку оборванцев. Те, мгновенно оценив руку на эфесе и вызывающую ухмылку, прыснули в стороны и поспешили убраться. В темном зале, едва освещенным сквозь узкие мутные оконца, Морис остался наедине с Буркало. Тот продолжал царапать пером в засаленной книге, лежащей прямо на стойке, между пивной лужей и миской сушеной рыбной мелочи. На сбежавшую шваль он не повел и глазом – заплатили вперед, могут хоть сдохнуть.

– А, Джокер… Что, праздник не понравился? Есть портер и кальвадос. – Захлопнув книгу, трактирщик «заметил» Мориса.

– Гномьего самогона. – Морис сделал пару шагов к стойке. – И не вздумай разбавить.

– Э, да вы не в духе. А платить чем будете?

Морис швырнул сестрицу, метя в бутыль с бурым пойлом. Рябой трактирщик поймал серебрушку, попробовал на зуб, оглядел с сомнением. Морис усмехнулся и сделал еще шаг. Конечно, пришпилить трактирщика к стойке – не слишком полезно для репутации, а плевать. Но Буркало свое здоровье берег, и потому расплылся в щербатой ухмылке, сунул монету в карман и поднял толстый стакан.

– Двойную?

– Долго еще ждать?

– Сей момент.

Буркало достал из-под прилавка глиняный кувшин, набулькал в стакан до половины.

Морис осушил стакан, сморщился, сгреб горсть вяленой хамсы и закинул в рот. Стукнул стаканом:

– Еще.

– Как прикажете, вашмилсть. – Буркало снова набулькал до половины.

– Ага, снова вашмилсть.

– Так точно, вашмилсть. Может, ставочку сделать будет угодно? Имею точные сведения: Щербатый сегодня…

Морис внутренне передернулся: вот так, на бычьих гонках, его покойный папаша и просадил последнее. Поставил на «верняк». Не то чтобы Морис именно тогда возненавидел традиционное осеннее веселье, он и раньше не слишком-то любил беснующуюся толпу – что на гонках, что на ежегодных играх в драгонфлай. То ли дело честная дуэль…

От последней на память остался нехороший шрам поперек брюха и еще один долг: за проигрыш в дуэли никто не платит, а услуги лекарей стоят недешево. И плевать, что соперник явился на дуэль с тремя приятелями.

На все плевать. Кроме самогонки.

– В Ургаш! Никаких ставок. – Морис понюхал стакан, отпил обжигающей глотку дряни. – Пошли за Лонсом, скажи, Джокер ждет.

– Не знаю никакого…

– Цыц. – Морис схватил рябого за ворот и притянул поближе. – Я тебе не тихий, тину не вешай.

– Э… пустите, вашмилсть, – просипел Буркало.

Отбросив трактирщика, Морис отряхнул рукав и, взяв стакан и кувшин с остатками глоткодралки, ушел к дальнему столу.

– Сидра и ветчины мне, – бросил он через плечо. – Не из дохлой кобылы!

Час в компании кувшина и окорока не принес успокоения. Свернувшаяся в кишках змея продолжала скользко вертеться и жалить, разгоняя яд по венам. Трактир наполнялся разгоряченным народом: промочить горло перед очередным этапом бычьих гонок – дело, угодное Двуединым.

– …увидишь, Щербатый опять придет первым! Спорим? – донеслось от завалившейся в таверну компании мастеровых.

Что ответили азартному придурку, Морис не расслышал. Да его и не интересовало ничего, кроме беседы с кувшином.

– Нет в жизни справедливости, говоришь? – Кувшин отвратительно походил на двоюродную тетку, и так же брезгливо морщился и качался. – А шисов дысс тебе! Джокер я или где?

Морис уставился на зажатый в кулаке ломоть мяса, повертел и вцепился в него зубами, словно это было горло кредитора. Сквозь хмельной туман до него донеслись голоса:

– …за другой стол, – шепотом убеждал кого-то Буркало.

– Мож, нам тож с бла-а-ародным посидеть хоца? – Хриплый голос, по-воровски растягивающий слова, все повышался.

– Отвали, рябой, – вступил второй.

– Сказано, багдыр`ца, за другой, – прошипел трактирщик.

– Ты чо, пьяную свинью покрываешь? – Первый вор уже орал на весь трактир. – Ха, да я…

Длинную тираду, под кем и в какой позе он видал бла-а-ародного, Морис не дослушал.

Молча выхватив шпагу, он вскочил, отшвырнул ногой стул и пошел на оборванцев. Перед глазами плыло, но клинок тянул за собой, а на месте скользкой змеи теплело, обжигало жаждой. Трактирная пьянь притихла, любопытные взгляды щекотали и подзуживали: сделай из подлой твари кебаль на вертеле, Джокер!

– Вашмилсть! Да как же?! – Буркало кинулся наперерез, отпихивая ближайшего оборванца. – Присядьте, вашмилсть!.. Мы к вам со всем нашим уважением… А ну пошли вон, отребья!

Только что оравший про благородную свинью здоровяк растерялся, попытался отступить. Приятель здоровяка – такой же ободранный пропойца, только ростом поменьше и мордой потошнотнее – за рукав потащил его к выходу. Но жаждущая зрелища толпа не позволила жертвам удрать. Кто-то закрыл дверь, кто-то застучал кружкой по столу.

– Сестрицу на бла-а-ародного! – выкрикнул пьяный бас.

– Принято, – подхватил какой-то юнец.

– Шакалья ты требуха, – ласково сказал Морис здоровяку и махнул шпагой, требуя освободить место; Буркало отскочил, едва успев спасти ухо. – На кого пасть разеваешь?

В предвкушении хорошей драки, а может, и от хорошей порции лечебного самогона, даже простуженное горло прошло, а в крови заиграл веселый азарт. Шисов дысс им всем, а не дохлый Джокер! Он еще всем покажет!

Здоровяк вытащил нож, больше похожий на тесак, тошнотный вооружился табуреткой. В бегающем взгляде обоих ясно читалось желание свалить от бешеного шера со шпагой, но когда ж толпа отказывалась от бесплатного развлечения?

– Торре! Торре! – хрипло проорал кто-то из толпы.

Его вопль подхватили – и в таверне, и снаружи. А может, как раз начался новый забег на ипподроме.

Плевать.

– Делайте ваши ставки, господа! – рассмеялся Морис и сделал первый выпад.

Здоровяк принял удар на тесак, тошнотный скорчил зверскую рожу и попытался огреть табуретом: веселье началось. Хмельной туман рассеялся, тело танцевало само собой, а Морис словно смотрел со стороны. Ему наконец-то было хорошо.

Но недолго. Он едва успел оттяпать тошнотному половину уха и выбить у здоровяка тесак, как что-то свистнуло совсем рядом с его головой. Морис успел увернуться от летящей кружки, но на миг упустил из внимания одноухого, за что и поплатился: табуретка огрела его по плечу, вскользь, но правая рука онемела. Шпага перелетела в левую, веселье сменилось яростью. В углу, откуда бросили кружку, завязалась потасовка.

– … против правил! Ставка!.. – послышалось оттуда.

«Правило одно. Торрелавьеха не прощает ударов исподтишка!»

Подкованным каблуком он наступил на руку здоровяку, пытающемуся поднять свой тесак. Пальцы хрустнули, оборванец заорал. Второй тоже заорал, бросился на Мориса – и получил с разворота по яйцам, следом эфесом по шее. Заткнулся. Скорчившемуся на полу мерину Морис добавил носком сапога: в висок, слегка, только чтоб не вопил. Убивать безмозглую пьянь он не собирался. А вот любителя бросать кружки в спину…

Бородатый придурок со свежеразбитой мордой ничего не понял, когда Морис молча развернулся к нему и подмигнул. Зато поняли дружки. Двое докеров похватали табуретки, третий, похожий на пропившегося стражника, вытащил нож.

– Вашмилсть, не надо! – не вылезая из-за стойки, крикнул Буркало.

– Запиши на мой счет, – бросил, не оборачиваясь, Морис: там, за спиной, утренние пьяньчуги жались к стенам и торопливо делали новые ставки, но не расползались. Кружек-табуреток-ножей никто из них не хватал, и слава Свету.

Бородатый тем временем продолжал лупать глазами и ощупывать морду, дружки его напружинились, готовые к драке. Думают, бла-а-ародный не сделает их одной левой? Ха.

Сбоку заскрипела дверь, впуская рев толпы на ипподроме и новых пьянчуг: не городская стража, и по дыссу.

Быстро и молча Морис бросился в атаку: пнул табуретку – под ноги левому докеру; шпагой сделал обманный финт, вывернулся из-под ножа и всадил клинок в чье-то брюхо. Выдернул, развернулся к очередному оборванцу и шкурой почувствовал, как в общее развлечение включается еще один серьезный игрок.

– Слева, – предупредил тихий голос.

Морис пригнулся и отшатнулся, пропуская удар над головой, пырнул кого-то в бок, толкнул, перешагнул упавшего и оказался лицом к лицу с придурком-кружкометателем. Схватил его за бороду и за плечо, дернул, меняя с собой местами, поймал его грудью ножку от табуретки.

– Нельзя бить в спину, – шепнул в вонючее ухо и почти успел кастрировать чересчур ретивого бычка.

Почти.

Его опередила команда:

– Стоять! – От властного, отлично поставленного голоса вздрогнули и замерли все. Включая Мориса.

– Отпусти, Джокер. Это лишнее, – добавил некто гораздо тише.

Отшвыривая куда-то вниз чудом сохранившего яйца бычка, Морис оценил обстановку: мерин и одноухий так и валяются около стойки, за которой прячется Буркало, еще один докер отползает в угол, зажимая брюхо – царапина, жить будет. Пьянь удирает из таверны. А прямо над рухнувшим на колени придурком ухмыляется северянин, салютуя шпагой.

– Ты испортил мне веселье, Лонс.

Покачав головой, Морис глянул вниз, на обоссавшегося кружкометателя, слегка пнул его, чтобы тот ткнулся носом в пол, поднял глаза… и вздрогнул. Черты Лонса поплыли, полутемный зал заполнило радужное мерцание, пахнуло морем – и на Мориса глянули из-под сросшихся бровей светящиеся бирюзовым глаза.

«Лонс? Буркало? Кто настучал в МБ? Убью проклятую тварь!» – мелькнула мысль и сбежала, как не прочь был бы и сам Морис. Если б мог.

– Уверен, что драться весело, Джокер? – Полковник МБ сделал неуловимо-быстрый жест рукой в перчатке, вышвыривая из зала подраненный сброд вместе с трактирщиком, и подмигнул. – Тогда продолжим веселье.

– Продолжим, Длинноухий.

Морис перекинул шпагу в правую руку и, не отрывая взгляда от противника, выдернул из-за ножен на предплечье дагу. Драться против шера-дуо – извращенный способ самоубийства. Но не сдаваться же на милость Имперского Палача? Джокер сдохнет в бою, а не на эшафоте!

Дюбрайн улыбнулся и медленно обозначил первый выпад.

– Мне сказали, ты неплохо держишь шпагу, малыш.

– Соврали, – так же, одними губами, усмехнулся Морис, – я держу шпагу лучше всех в этом богами забытом городишке.

Парируя, он отступил и уперся спиной в неструганные доски: забыл о стене, придурок. И гномий самогон был лишним… Впрочем, шансов выйти из «Хромой кобылы» целым все равно исчезающе мало.

Зато – никаких больше кредиторов и пустого брюха. И никакого страха перед неизвестностью. Хорошо-то как!

– О, тебе неудобно. – Дюбрайн посторонился, приглашая Мориса на середину пустого зала: столы и табуретки разлетелись к стенам, послушные чужой магии. – Не стесняйся, малыш. Прошу.

Дюбрайн колдовал без заклинаний, рун и даже жестов. Хиссов сын. Что ему надо от Мориса?

Повеселиться. Сам же сказал: повеселиться. Шис бы его драл, ублюдка самовлюбленного!

От ехидной и бессовестно довольной ухмылки Дюбрайна хотелось рычать и кусаться. А может, от его запаха – море, сосны, секс. Много секса. Было недавно. Вот только что. Запах выветриться не успел.

Шис бы его драл!

И шис бы драл самого Мориса, то есть его дар, проклятую тьму – не годную ни на что, кроме как откликаться на свет и требовать: дай-дай-дай! Хочу!

Если полковник МБ что и даст Морису, так это добрый локоть стали под ребро. Удар милосердия.

– Вина? – В руках Дюбрайна появились два бокала, один он бросил Морису; не успев подумать, Морис отбил его шпагой: вино забрызгало сюртук и лицо, осколок хрусталя царапнул запястье. – Какой недоверчивый малыш. Ай-ай-ай.

Невидимая ладонь стерла капли вина со щеки. Тьма внутри замурлыкала: еще, дай кусочек света, дай!

Ага. Щас. Догонит и еще даст.

От злости потемнело в глазах, клинок потянул за собой – убить! Но удар прошел сквозь Дюбрайна, Морис покачнулся и чуть не наткнулся грудью на шпагу ублюдка – но тот задрожал и растаял. Сзади послышался смех, звон вина о бокал. Морис развернулся: где? Но таверна была пуста.

– А ты горячая штучка, Морис. – Голос Дюбрайна раздавался со всех сторон сразу, не давая возможности определить направление следующего удара. – Кое-кто был прав…

От Дюбрайна пахнуло таким довольством и сытостью, что Морису пришлось прикусить губу: боль отлично помогает не расслабляться. Не верить сытости и довольству кота, играющего с мышью.

– Обожжешься, – прошипел Морис, нащупывая эпицентр сытости: уж на это его дара хватит.

Нащупал. Ударил прямо в развороте: не думая, упаси Двуединые думать в поединке с менталистом, он же читает Мориса, несмотря на отличный амулет. Только рефлексы, их не прочитаешь!..

Ага. Щас.

– Выпьем, малыш. Ты слишком серьезен, – раздалось совершенно с другой стороны.

Хиссово отродье!

Развернувшись снова, Морис оказался лицом к лицу с полковником. То есть с бокалом отличного кардалонского, зависшего между ними.

– Не бойся, не отравлю, – подмигнул Дюбрайн, сидящий на краю стола.

Вальяжный. Расслабленный. Без френча и шпаги, в расстегнутой сверху сорочке. С бокалом в руке. И пахнущий отличным сексом. Шис! Сто шисов его дери! Наверняка трахался с Ристаной, все же знают, что Длинноухий ее любовник.

Или не с ней? Может, с ее высочеством Шуалейдой? Бездарная принцесса не так интересна светлому шеру, как сумрачная колдунья. А верность… что ему, императорскому ублюдку, верность какой-то бездарщине, когда есть шера-дуо! И на ее «Тигренка» он чхать хотел.

А может быть, и вовсе трахал полпреда Конвента. Или тот – его. На месте шера Бастерхази Морис бы точно не устоял, когда такой свет…

Шис! О чем он вообще думает? И чем? Идиот, он чуть не с поличными попался Магбезопасности, а его волнует, с кем полковник Дюбрайн трахается!

Хотя скорее это волнует полковника. Прямо сейчас. И куда сильнее, чем поимка какого-то почти бездарного идиота с его идиотскими заговорами.

Протягивая руку за бокалом – только дурак откажется от лучшего кардалонского из королевских подвалов, особенно когда оно может оказаться последней выпивкой в жизни – Морис встретился с полковником взглядом.

И тот подмигнул.

А Морис вспомнил: ну какой полковник, не смешите. Генерал. Шисом (Хиссом!) драный генерал МБ.

– Здоровье императора! – Морис поднял бокал.

– Да живет папенька вечно, – откликнулся Длинноухий и отпил. Медленно. Смакуя.

Ублюдок. Чем и гордится. У-у-у, сволочь!

– Отличное кардалонское, – вместо того чтобы вцепиться ублюдку в глотку (зубами!), светским тоном сказал Морис. – Удивительно богатый букет.

– Кое-кто… хм… разбирается в винах. – Дюбрайн закинул ногу на ногу, мечтательно глянул в потолок и улыбнулся так, что «кое-кого» захотелось придушить. Из зависти. Черной, как шисова задница. – Тебе надо попробовать хмирское сливовое. Божественный букет! А послевкусие… как поцелуй юной девы перед весенним дождем. Тебе доводилось целовать хмирскую деву?

– Ты пришел поговорить о вине и женщинах?

– Меня интересуешь ты, малыш. – Дюбрайн улыбнулся, как малолетний хулиган: перед такой улыбкой Морис бы не устоял, если б не «кое-кто».

Кое-кто темный. Огненный темный. Даже с тем крохотным огрызком дара, доставшимся Морису, его присутствие ощущалось пламенными отблесками в ауре Дюбрайна, нотками дымной горечи в его запахе, сгустившимися по углам таверны тенями. Даже не тенями. Тьмой. Изначальной божественной Тьмой, такой родной и правильной.

Проклятье.

Самое время мечтать, а, Джокер? Как в наивном и прекрасном детстве: об офицерских шевронах на черном мундире МБ, о приключениях и медали из рук самого императора, о гордом: «Я из рода Торрелавьеха, сир». Генералу МБ до утырки твои мечты, Джокер.

Глубоко вздохнув, Морис постарался успокоить стучащее в горле сердце. Он не понимал игры Длинноухого. Категорически. Если он знает о договоре с Ристаной, зачем тянет? Наказание за измену – смерть, так пусть бы и убивал уже.

А слухи о самом Длинноухом, едва не умершем на эшафоте под кнутом полпреда Конвента, Морис вспоминать не будет. Не будет, сказал. Лучше вспомнить о… о… вот! О Виоле Ландеха! Милой, нежной и прекрасной Виоле – которая просила за раба, за приговоренного к смерти, потому что ее большое доброе сердце не терпит жестокости…

Кто сдал Мориса? Кого проклясть напоследок? Какая сука…

– Какая разница кто? – тихо, почти сочувственно сказал Длинноухий и соскользнул со стола. – Проклятия ничего не решают, малыш. Но у тебя еще есть шанс попросить о снисхождении. Рассказать все, покаяться, пообещать больше так не делать. Ну?

– Рога гну, – откликнулся Морис, сам не понимая, какого шиса нарывается.

Ему же предложили… или не предложили? А просто развлекаются? Может, Длиноухому с утра пораньше хочется над кем-то поглумиться, просто баланса ради. Не все же трахаться.

А Длинноухий взял и рассмеялся. Вместо того чтобы разозлиться – заржал, как лошадь полковая.

От этого стало невыносимо обидно. Словно Морис – не лучший дуэлянт Суарда, а пацан из подворотни!

– Не думаю, что разница принципиальна, – подмигнул ему Дюбрайн. – Но раз ты настаиваешь, кто я такой, чтобы отказываться?

Отсалютовав невесть откуда взявшейся в правой руке шпагой (бокал кардалонского он перекинул в левую), ублюдок сделал изящный выпад.

Отступая, Морис облился остатками бренди.

Жаль. Вкусное было.

– Отличное! – кивнул Дюбрайн и одним глотком осушил свой бокал.

– Говори уже, какого шиса надо, и покончим с этим, – потребовал Морис, перетекая в боевую стойку.

– Все будет зависеть от твоего поведения. – Дюбрайн картинно перекинул шпагу в левую руку.

Невидимая ладонь похлопала Мориса по щеке. Он отшатнулся.

– Мертвый дери, ты играешь нечестно!

– Хорошо, когда все кругом честные, а ты один среди них шулер, не так ли, Джокер? Попробуй, каково это, на своей шкуре.

– Ублюдки, – сказал Морис очень нежно и проникновенно. – И ты, и твой Конвент.

Не дожидаясь ответа, он швырнул бокал в лицо Дюбрайну и атаковал.

Несколько мгновений они обменивались ударами, шпага против шпаги. Ублюдок скалился, вертел финты, прощупывал – словно нормальный человек. Морис почти понадеялся, что дело закончится честной дракой…

Клинок Дюбрайна чиркнул по рукаву, затем по второму, по груди – как и когда, Морис не успел даже увидеть. Разрезанный на части сюртук упал, располосованная сорочка осталась висеть клоками. Ублюдок отскочил, вспрыгнул на стол и засмеялся, глядя, как Морис сдирает с себя тряпку.

– Так-то лучше. Иди сюда, малыш. Что за веселье без танцев на столе!

Смех подействовал как красная тряпка.

Морис сам не понял, как вскинул шпагу и бросился в драку. Кровь гудела в ушах, перед глазами прыгали алые пятна, клинки пели погребальную песню – и ему было все равно, как быстро он сдохнет, лишь бы в бою!

Когда ублюдок скрутил его, выбив шпагу и завернув руки за спину, он зашипел и попытался лягнуть в голень. Не вышло. Тот держал крепко, не давая пошевелиться.

– Так-то лучше. – Ублюдок схватил его за волосы и потянул, заставляя запрокинуть голову.

Морис дернулся со всей силы. Бесполезно. Только еще сильнее выгнул шею, еще немного – и позвонки лопнут. Шис, убил бы сразу!

– Что, без кнута и жизнь не та? – просипел он.

На мгновение Дюбрайн замер, словно заледенел…

Морис только успел с отчаянием подумать: зачем я нарываюсь? Может, если б не нарывался – остался жив. Только самоубийцы дразнят Имперского Палача тем, что он – палач.

Но вместо того чтобы перерезать Морису глотку, Дюбрайн выдохнул. И усмехнулся:

– Хорошая попытка, малыш. Бурные аплодисменты.

В глазах у Мориса потемнело – то ли от невозможности дышать, то ли от ярости. Не обращая внимания на отчаянную боль в шее, он извернулся, ударил Дюбрайна коленом в пах и укусил за нос. То есть – почти укусил и почти ударил. Проклятье! Он снова не мог пошевелиться, не мог дышать, не мог моргнуть…

– Благородный шер, а дерется как уличная шпана, – фыркнул ублюдок неожиданно довольно.

А вывернутые руки Мориса внезапно оказались скованны в локтях, так что не пошевелить и пальцем. Под колени ударил сапог – и ноги подломились, Морис упал на пол.

– Какая честь, меня убьет сам Имперский Палач, – прошипел Морис, едва сдерживая слезы: проклятая простуда, как же не вовремя! – Или ограничишься поркой?

– Какие у тебя эротические фантазии, – хмыкнул Дюбрайн. – Даже жаль, что ты не в моем вкусе.

Потрепав Мориса по голове, словно собаку, ублюдок обошел его и сел на стул. Склонил голову набок, рассматривая и оценивая.

– А сколько было намеков, – нагло ухмыльнулся Морис, не обращая внимания на разбитые губы и саднящее горло. – Я-то уж было понадеялся на тесное знакомство.

Зачем он продолжает дразнить генерала МБ, Морис и сам не понимал. Наверное, от злости и отчаяния. Что еще он может против шера-дуо, к тому же наделенного абсолютной властью? Насчет обещанной Ристаной защиты он иллюзий не питал. Старшая принцесса может сколько угодно воображать себя правительницей Валанты, но против императорского ублюдка она – ничто. Единственный, кто мог бы заступиться… хотя бы попробовать заступиться, это полпред Конвента. Еще один облеченный властью ублюдок. Только темный.

Смешно. Чтобы один темный заступился за другого? Скорее Мертвый вернется.

Да и нет его рядом, темного ублюдка Бастерхази, а был бы, сделал бы невинные глаза: какие слезы сирены? Какие договоры? Вам все приснилось!

– Приснилось, говоришь… – протянул Дюбрайн, беззастенчиво разглядывающий Мориса.

– Ничего я не говорю. Молчу и внимаю, мой светлый ше-ер. Со всем почтением перед августейшей особой.

Злые боги. Ну кто, кто тянет его за язык? Еще бы в глаза ублюдком назвал, чтобы уж точно не выйти отсюда живым. Идиот.

– Похвальная самокритичность, – снова ответил на его мысли Дюбрайн и резко посерьезнел. – Что ж, шпагу ты в самом деле держишь неплохо, зачатки интеллекта вроде имеются. Жить-то хочешь, Торрелавьеха?

– Ну, допустим, хочу. – Морис прямо посмотрел в глаза Дюбрайну, хоть и пришлось для этого задирать голову. – Может, развяжешь? Раз уж я тебе нужен не только ради утреннего веселья.

Окатившую его радостную надежду – не убил! Торгуется! Поживем еще! – он задавил на корню. И очень постарался не чихнуть. По полу таверны дуло, в носу свербело, и вообще вид он сейчас имел крайне жалкий… а, плевать! Что бы ни хотел от него генерал МБ – это шанс прожить еще немного. А там, глядишь, и выкрутиться. Как-нибудь.

– Как-нибудь выкрутишься. Если повезет, – кивнул Дюбрайн. – И если хорошенько выучишь урок.

– Выучу, – проглотив рвущийся с языка ехидный (идиотский!) ответ, выдохнул Морис.

А Дюбрайн снова достал из воздуха шпагу, упер ее Морису под подбородок и велел:

– А теперь повторяй за мной, малыш, и запоминай хорошенько. Давай. Я не буду…

– Я не буду, – повторил Морис, ощущая холод клинка кожей.

– …красть королевскую невесту…

– …красть королевскую невесту.

– …без приказа непосредственного начальства, – закончил Дюбрайн и поднял бровь: – Ну?

– …без приказа непосредственного начальства, – ошалело пробормотал Морис: самые невероятные предположения метались в его голове, путаясь и заставляя надеяться на невозможное чудо.

– Хороший малыш. А теперь то же самое – сам, без подсказки. – Дюбрайн убрал шпагу от его горла и улыбнулся одной стороной рта, отчего Мориса продрало дрожью по самых пяток. Уж слишком ублюдок стал похож на те газетные оттиски, где его всемогущество пребывали в гневе.

– Я не буду красть королевскую невесту без приказа непосредственного начальства, – внятно повторил Морис и… чихнул. Совершенно позорно и неуместно. А потом, открыв глаза и увидев, что Дюбрайн все так же спокойно его разглядывает, спросил: – А начальство-то кто?

– Наконец ты ухватил суть, малыш, – кивнул Дюбрайн.

Морис ощутил, как его окутывает теплый поток света – яркого и желанного до слез божественного света, окрашенного во все семь цветов. Он задохнулся от удовольствия, пронизавшего все тело и смывшего горечь, усталость, боль – все лишнее. Включая совершенно ненужные домыслы и сомнения.

– Одевайся и садись, Торрелавьеха, – велел Дюбрайн, бросая ему целые и чистые сорочку с сюртуком. – Поговорим как шер с шером.