…хранение и распространение запрещены. Принцип действия данных артефактов до конца не изучен, однако совершенно точно доказано, что ношение их наносит дару и душе непоправимый вред. К сожалению, с точностью определить, является ли артефакт индивидуальным блокатором магии или амулетом высшей защиты, способен лишь шер-зеро. Поэтому при подозрении на ношение кем-либо из граждан подобного амулета настоятельно рекомендуется известить об этом Магбезопасность.

4 день журавля

Рональд шер Бастерхази

Вечер был прекрасен. Столичная прима блистала – в прямом смысле блистала, отсветы ее янтарного дара ложились на партер и отражались от позолоченных лож. Редчайшая редкость, истинная шера искусства! Пусть лишь третьей нижней категории, неважно. Слушать ее было истинным наслаждением.

Как-то давно Роне не позволял себе радоваться жизни. Почти забыл, каково это – искренне улыбаться.

– Ты выглядишь влюбленным идиотом, – процедила Ристана, которую Роне сопровождал в оперу.

– Благодарю, моя Тайна. Ты сегодня на диво наблюдательна и мила, – осиял ее улыбкой Роне и преподнес розу.

Шис знает, из чьего сада эта роза взялась. Неважно. Главное, что роза была свежа и благоуханна, прима – великолепна, сама опера неизменно гениальна и жизнь в целом прекрасна. И даже колючки Ристаны не портили картину. Правда, уговорить ее снять подарок Акану не удалось, но Роне не отчаивался. В конце концов, после оперы у него будет минимум половина ночи на это богоугодно дело… Ладно, не только богам, но и Магбезопасности угодное. Что где-то даже важнее. И ближе. И вообще, вторую половину ночи они с Даймом проведут вместе…

– Невыносимая скука. – Ристана зевнула, прикрывая рот веером. – Не понимаю, что все находят в этих кошачьих воплях. И название совершенно дурацкое, что за «Безумная ночь, или развод по-скаленски»? Бред. Вердье совершенно исписался!

От неожиданности Роне чуть не поперхнулся. Кошачьи вопли? Когда на сцене истинная шера, постановка гениальна, публика в полнейшем восторге… Да что там, Ристана всегда обожала оперу! Готова была слушать бесконечно, осыпала прим-теноров милостями, принимала директора оперного театра как друга, да и сама была не прочь что-нибудь спеть. Неплохо, кстати, спеть. А теперь – кошачьи вопли.

Странно.

Неужели проклятое кольцо Мертвого вместе с крохами дара лишило ее и способности наслаждаться музыкой? Или это личная неприязнь к примадонне?

– Хм… может быть, ты и права. Никогда не любил теноров, особенно этого хлыща из Императорской оперы. Какой-то он слишком сахарный. Надеюсь, сегодня ты не собираешься приглашать его к себе. И вообще, это моветон, петь свои арии, глядя на тебя, а не на партнершу по сцене.

Не то чтобы Роне в самом деле не нравился тенор. Напротив. Очень даже нравился. И пел прекрасно. И выглядел достойно. Ну, для почти бездарного. Но уж если Ристана и на своего любимца (которого сама же выписала из Метрополии со всей труппой!) скажет «кошачьи вопли», то…

– Он вообще на мужчину не похож. Локоны, пудра… У него что, подушка под камзолом или так растолстел? Отвратительно. И скучно.

М-да. Вот это эффект. Надо будет Дайму рассказать. Хотя наверняка в методичках МБ эта реакция на искусство описана, но вдруг нет? Да и вообще, повод что-то обсудить с Даймом лишним не бывает.

Интересно, удалось ли ему помирится с Шуалейдой? Жаль, что тут Роне пока ничем не может помочь. Ну, кроме как держаться подальше и не раздражать девочку еще сильнее. У нее и так пубертат и гормоны.

Пубертат и гормоны наблюдались, похоже, не только у Шуалейды, но и у самого Роне. К концу трагической арии, в которой тенор обещал утопиться, если возлюбленная не ответит на его чувство, Роне трижды смахнул слезу. И что-то в груди подозрительно щемило, словно на чувства не ответили самому Роне. Великая сила искусства!

В восхищении Роне поднялся с места и аплодировал стоя…

Но почему-то сердце все болело и болело, хоть ария и закончилась.

– Как бы тебя удар не хватил от восторга, мой темный шер. В твоем возрасте опасно…

Роне не дослушал, что именно опасно. Потому что до него дошло! Поздно, но дошло же! Что это – не его боль. А Дайма. Дайму сейчас плохо и больно, Дайм…

Он сам не понял, как оказался на улице, у театрального подъезда – и вскочил на спину Нинье, соткавшейся из теней.

Ей не пришлось ничего говорить. Они были вместе так давно, что прекрасно понимали друг друга безо всяких слов.

Нинья летела сгустком первозданной тьмы по улицам Суарда, не обходя препятствия, а скользя сквозь них – Роне отмечал это краем сознания. Как и несущиеся вслед проклятия: Нинья привычно ловила деликатесы хвостом и впитывала.

Пусть. Роне было все равно.

Там, в Риль Суардисе, Дайму было плохо – и Роне должен был ему помочь, спасти, не допустить, только не снова!..

Он едва не влетел в окно – самое ближайшее к Дайму, и плевать, что какой-то там этаж…

Его остановила Нинья. Уже подпрыгнув, уже поравнявшись с окном, она замерла прямо в воздухе, сердито заржала и буквально упала обратно, сбросив Роне и чуть не переломав ноги… Если химеры вообще способны что-то себе сломать… И только когда Нинья со злобным фырканьем замотала головой, объясняя, что туда она ни за что не сунется, ей еще жизнь дорога, и своему человеку не советует – он ей тоже дорог, а если его там съедят, то Нинье станет скучно, и вообще, лучше бы мы поохотиться пошли, а? Там, в лесу, что-то вкусное бегает, чуешь? Ну чуешь же? Идем, идем отсюда…

Роне отпихнул теплый бархатный нос, подталкивающий его в сторону леса – и подальше от башни Заката. Опасной. Хищной. Только и ждущей неосторожного шера, чтобы с хрустом сожрать и косточек не оставить. Ее, Ниньи, лично-собственного шера! Ручного! Разумного!

От абсурдности ситуации Роне рассмеялся. Правда, смех больше походил на лай. Или на кашель. Не суть. Но что он дурак – факт, сомнению не подлежащий. Куда он поперся? Дайм же ясно сказал: не лезь, мой темный шер. Не дразни гусей. Ты же доверяешь мне? Вот и доверяй.

– Ладно, девочка моя. Успокойся, не пойду я туда. Никто не съест твоего личного человека. Я же разумный.

Нинья недоверчиво фыркнула: может, и разумный, а от страшной хищной башни отойди. Подальше отойди! И вообще, я тут переживаю за тебя, глупого человека, а ты меня даже не чешешь! Займись лучше делом, чем носиться по городу почем зря, не давая бедной голодной химере даже кого-нибудь толком испугать. Чеши давай, что стоишь?

Роне почесал Нинью. Тщательно, обеими руками. И холку почесал, и щеки, и нос, и около ушей. Очень успокаивающее занятие. Самое то, чтобы пульс вернулся в норму, ладони перестали потеть, а колени дрожать. И чтобы напомнить себе еще раз: обещал доверять – доверяй. Светлый шер Дюбрайн давно уже не наивный мальчик, способный утопиться от несчастной любви. Да и был ли он наивным хоть когда-то, большой вопрос.

Так что иди-ка ты, темный шер, домой. Выпей шамьету. И отошли, что ли, примадонне корзину цветов, а тенору – бочонок хорошего вина. Раз уж не видать сегодня бедняге светлого лика принцессы и не петь серенады в интимной обстановке.

К моменту, когда Роне дошел до башни Рассвета, все органы вели себя прилично. Да и в голове прояснилось. Эмоциональная связь с Даймом все еще сохранялась, и Роне ощущал его тоску и боль, к которым примешивалось удивление… надежда… Надежда!

Роне на секунду остановился, такой острой она была, эта чужая-не-чужая эмоция. Почти до слез. И тут же – сомнение, горечь, и опять надежда, еще ярче, еще сильнее, почти счастье…

Так. Успокаиваемся и дышим, темный шер. Если ты войдешь в резонанс с эмоциями Дайма и вздумаешь раскачивать их еще сильнее, вы оба пойдете вразнос. Так что дышим. Ровно. Смотрим по сторонам, считаем ступеньки, дышим и аккуратно ставим щит. Не глухой, не надо резких движений. Мягкий щит. Подушку. Вот что тебе, дубине, надо было сразу делать. Подушку! А не психовать, как истеричному подростку. Только хуже сделал. Придурок. Давай-давай, дыши…

– Правильно, дыши-дыши, Ястреб. Это же ты, тебя не подменили? Не то что я против, разумным ты мне нравишься…

Роне облегченно выдохнул. Хоть Ману и язва…

– Двенадцатиперстной… – едва слышно прокомментировал дух мысли Роне.

– Хоть ты и язва, а своя язва, – закончил Роне вслух. И даже смог улыбнуться.

– Дай-ка я тебя пощупаю. Может, все-таки подменили… – задумчиво протянул Ману, обходя Роне по кругу и всматриваясь в него через большую лупу на деревянной рукоятке. – Какой-то ты подозрительно вменяемый. Неужели Брайнон нашел красную кнопку?

– Какую еще кнопку?

– Ну такую. С надписью «выкл». На нее надо нажать, чтобы ядерная боеголовка не взорвалась и не разнесла тут все к шисам лысым. Брайнону удалось. Талант. Признаю.

– То есть я, по-твоему, ядерная боеголовка? Что это вообще такое?

– Тебе лучше не знать. Крепче спать будешь.

– Ну ладно, – пожал плечами Роне. – Спасибо. Твоя метода отвлечения хоть и дурацкая, но работает отлично.

– Кто бы сомневался. Как опера?

– Великолепно. А вот Ристана – отвратительно. Ты знал, что использование вызы лишает шера не только дара, но и эстетического чувства?

– Ну-ка, подобнее! Я догадывался, но вот так наблюдать вблизи… Значит, Ристана?.. – Ману уселся на стул, перевернув его задом наперед и сложив руки на спинку, а подбородок – на руки.

– Разлюбила оперу.

– Может, просто постановка не понравилась.

– Да нет же! Отличная постановка! И музыка отличная, шер Вьерде плохой музыки не пишет. И тенор тот же самый, которого Ристана почти полгода держала при себе…

Роне осекся. Как-то слишком внимательно Ману слушал ерунду об опере.

– Не отвлекайся, рассказывай. С чего ты взял, что это именно выза?

– С того, – отмахнулся Роне, вслушиваясь в эфир и…

Как раз вовремя, чтобы поймать всплеск счастья. Даже не всплеск. А что-то такое… как ураган, только спокойный и уверенный. Такой… светлый. Очень светлый ураган. Несущий ровно одну мысль: свободен! Я – свободен!

Эта мысль содержала столько счастья, столько облегчения, столько силы – что Роне покачнулся. Упал в кресло, невесть как оказавшееся прямо за ним. И замер, пытаясь найти себя в водовороте чужих-не-чужих чувств.

Найти не получалось. А счастье Дайма становилось лишь острее, полнее, громче-ярче-насыщеннее, и Роне терялся в нем, растворялся в мысли: она любит меня, они оба любят, наконец-то все будет хорошо!

«Я дарю тебе мою жизнь, мое сердце и драконью кровь в моих жилах», – слышал Роне не своими ушами, ощущал не своей кожей, и без сомнений, без колебаний готов был принять и отдать свой… нет, не свой, в том-то и дело, что не свой дар! Это не его обнимали сумрак и свет, не его пронизывали потоки расплавленного золота, вихри небесной синевы и ослепительно яркого ультрафиолета, не ему два юных шера шептали: «Люблю тебя, мой свет». Не ему – и не он. Не он сейчас был в центре закручивающейся воронки, тянущейся к самому небу.

Не он, а Дайм. Без Роне. Свет без тьмы.

Свободен. Дайм свободен. Сейчас и всегда. Его мечта осуществилась.

Ты же этого хотел, темный шер Бастерхази? Ты хотел, чтобы Дайм был счастлив, так радуйся!

Радуйся, дери тебя семь екаев!..

Радоваться не получалось. А получалось… нет, не рыдать и не скулить! Не скулить, сказал! Улыбайся, шис тебя… улыбайся, темный шер! Не можешь? А надо. Ты знал, что будет именно так. Потому что иначе быть не могло. Не после того, что ты сделал.

От чужого счастья кружилась голова и темнело перед глазами. Чужое счастье кололо, резало до крови, рвало изнутри – словно кристаллы льда, в который превратилась некогда огненная кровь. Роне был бы рад замерзнуть. Ничего не чувствовать. Не думать.

Но…

Тело замерзло – но разум был ясен, как никогда. Кристально ясен. И Роне прекрасно видел все, что привело его сюда. Все, что он сделал. Каждый свой выбор. Каждое решение. Каждый момент, когда он лгал, боялся, оказывался доверять, сваливал вину на других и снова лгал.

Дайму.

Только ли Дайму? Чего уж там, прежде всего – себе.

Придумал любовь к светлому шеру, потому что увидел возможность сорвать куш. Получить разом и свободу, и силу, и политическую поддержку, и великолепный секс, и что там еще? Что может дать темному шеру глава МБ, императорский сын? Все. Все может дать, что только захочешь. Кто же тут откажется! Только не ученик Паука, прекрасно научившийся никогда не упускать шанса. А если получить это прекрасное «все» можно, только если любишь, то почему бы и нет? Назови вожделение любовью, поверь себе сам, и пожалуйста. Тебе верят даже боги.

Если бы Роне не замерз до полной неподвижности, он бы рассмеялся.

«Я люблю брата моего Дюбрайна, видят Двуединые», – сказал он Ристане и поверил сам.

Так удобно.

Я люблю Дюбрайна – значит, Дюбрайн мне должен. Не только любить, но и доверять. И защищать. И дать все-все-все…

Только тебе, темный шер, было мало. Все не так. Тебе единение предлагали? Предлагали. Дважды. А то и трижды. Помнишь те солнечные ромашки на подоконнике? В Тавоссе, темный шер. В той же проклятой таверне, где вы нашли Шуалейду, только на пятнадцать лет раньше. Помнишь, что ты ответил тогда еще майору Дюбрайну? То есть спросил.

«Всех ли темных шеров вы трахаете, прежде чем казнить, светлый шер?»

Помнишь его лицо, темный шер? Ты оправдал себя тем, что Имперский Палач отлично умеет притворяться. Изображает сначала симпатию, даже влюбленность, а потом – боль и разочарование. А на самом деле ты хотел сделать больно. Как можно сильнее. Потому что…

Трус потому что.

От одной только мысли довериться светлому шеру ты готов был обосраться. И сделал все, чтобы оттолкнуть. Чтобы у майора Дюбрайна даже мысли не возникло подойти к тебе еще раз вот так – открыто предлагая свое тепло, доверие и свет.

Если бы Роне мог, он бы завыл. Но – не мог. Даже дышать. Только смотреть будто со стороны на…

Труса. Омерзительно расчетливого, лживого труса.

Который врал себе, что любит. Что желает Дайму счастья. Дайму. Не себе. А на самом деле? Что ты дал ему, темный шер Бастерхази? Ты дважды предал его. И дважды почти убил.

Хочешь сказать, не убил, а спас, да, темный шер? Сотворил чудо, вернул душу Дайма с полпути в Светлые Сады, отдав собственное сердце, жизнь и дар? Да. Сотворил. И спас. Вот только если бы ты не бил насмерть, желая причинить самую сильную боль – потому что тебе же больно, тебя же обманули и предали, да? – то Дайма бы и спасать не пришлось. Сам убил, сам оживил, как благородно, с ума сойти. Теперь Дайм тебе за спасение должен… все. Ты ж пожертвовал собой ради него. Страдал. Мучился. Ожидая, нет, требуя – чтобы твое самопожертвование оценили. Потому что спасал не для него, а для себя.

«Не могу и не хочу жить без тебя, мой свет», – вот что ты думал, темный шер.

«Мой».

Всегда только «мой, мне, меня».

А когда «твоего» светлого шера пыталась вытащить с эшафота Шуалейда, как ты отреагировал, а? Возненавидел ее! Не потому что она маленькая дурочка и сделала все криво и косо, а потому что… ну, признайся сам себе! Ты же ревновал. Только ты имеешь право на Дайма. Убить или спасти, неважно. Он – твой. Он должен быть благодарен только тебе. Любить только тебя. Лишь ты имеешь право подарить ему весь мир. Все, что он захочет, но – только из твоих рук. Сначала отнять этот мир, а потом подарить. И требовать благодарности, восхищения и любви.

Мерзость, правда?

Полнейшая мерзость. Достойный последователь Файербаха.

Не кажется ли тебе, темный шер, что ты как был шлюхой, так шлюхой и остался? Просто сменил Файербаха сначала на Ристану, а потом – на великолепную, наивыгоднейшую партию. На светлого шера Дюбрайна. Потому что без него ты ноль. Не тот ноль, который шер-зеро, а тот, который – пустое место.

Тьфу. Гадость. Лучше бы ты сдох еще тогда, перед Линзой, а не морочил ему голову. Он-то считает тебя другом. Возлюбленным. Единомышленником. А ты его – билетом на дилижанс до Светлых Садов.

Гниль ты, темный шер Бастерхази. Ничуть не лучше Файербаха, прав он был, когда говорил, что ты – такой же, как он. Что все вы, темные шеры, одинаковые. Что его учеба тебе еще не раз пригодится, потому что это естественно для вас, темных – брать все, до чего можете дотянуться, и давать взамен только то, что из вас вытрясут насильно…

Поток ледяной воды, вылитой на голову, вышвырнул Роне в реальность и заставил судорожно хватать воздух открытым ртом. И, едва он успел разлепить глаза и увидеть над собой красную (и довольную) рожу умертвия, как на него вылилось второе ведро. Такой же холодной воды. Даже с колкими льдинками, провалившимися за шиворот.

– Ману, какого шиса?! – только-только вдохнув, рявкнул Роне.

– О, ты вернулся в мир живых. Поздравляю, Ястреб, ты – придурок.

– Какого к екаям!.. Ты… – Роне чихнул и помотал головой, отряхивая воду.

– Молока потребую. За вредность, – проворчал Ману что-то непонятное. – Мне надоело, Ястреб, что ты чуть что помираешь. Кто тебя этой дряни научил? Только не говори, что Магда! Она всегда была редкостно здравомыслящей особой, и вообще, тебе с ней повезло… Что смотришь, как на двухголовую собаку?

– Ты поставил щит.

– Не я. – Ману покачал полупрозрачной головой. – Линза закрылась. То ли сама, то ли Шуалейда ее закрыла. А тебе еще тренироваться и тренироваться. Малейший выплеск, и на твоем чердаке ураган с цунами.

– Не выплеск, Ману. Всего лишь понимание кое-чего.

– Пф! Подумаешь, немножко осознания собственной дури! Утешься, Ястреб, ты не один такой. Все мы придурки, если выражаться нежно.

– Уверен, что это должно меня утешить?

– А другого утешения не будет. Или ты принимаешь себя как есть, с дурью и дрянью, и что-то с этой дурью и дрянью делаешь, или не принимаешь – и тогда дурь и дрянь делают что-то с тобой. Это же элементарно, Ястреб. Контролировать ситуацию может лишь тот, кто имеет смелость за эту ситуацию отвечать. Обвиняя кого-то другого, ты отдаешь контроль в его руки. И все. Ты – в заднице, жалкая беспомощная жертва, упивающаяся собственной правотой и страданиями.

– Ты несешь чушь и сам себе противоречишь, – сморщился Роне.

– А, прости. Я слишком быстро повторяю прописные истины. Так вот, для особо одаренных: если решение, каким бы дерьмовым оно ни было, принимаешь ты, то ты можешь это решение изменить. Не в прошлом, а сейчас. И с последствиями своего решения ты что-то можешь сделать сейчас, а не в прошлом. А вот если ты был вынужден подчиниться, от тебя ничего не зависело, ты оказался жертвой гадких и нехороших решений гадких и нехороших других людей – то все. Придется наслаждаться тем, что ты хороший, добрый и правильный, не принимал никаких дерьмовых решений, и продолжать жить в том дерьме, в которое засунули тебя те гадкие, нехорошие люди. Можно даже этим гордиться. Больше тебе скажу. Можно даже революцию затеять, чтобы свергнуть гадких, нехороших угнетателей тебя, бедненького, маленького и очень-очень хорошего и правого. И всю ту дрянь, которую наворотишь в процессе революции, тоже списать на них. Нехороших. Сказать: это не я убивал, грабил и насиловал, а они! Моими руками! Я ни при чем, я хороший, это жизнь такая.

– Это ты сейчас про кого?

– Про себя, Ястреб. Только про себя. Тебе придется доходить до этого самому. Надеюсь только, в процессе не сдохнешь снова. А вообще… может, и стоит.

– Что стоит?

– Тупишь, Ястреб, тупишь. Сдохнуть стоит, что ж еще-то? Брайнон твой, конечно, поплачет. Ромашек на могилу принесет. Зато в следующий раз трижды подумает, с кем связывается и надо ли наступать на те же грабли. Может, найдет себе кого-то с крепким чердаком. Без привидений. Может, еще императором станет.

– Да иди ты, – без особой уверенности отмахнулся Роне. – Зачем ему…

– Вот и я думаю, что ему давно пора бы понять, что истеричный подросток девяноста лет от роду – не самый лучший вариант, чтобы влюбляться. Даже если Брайнон не против, чтобы его имели в мозг чайной ложечкой. Но тут уж как-то слишком. Так что, Ястреб, мой тебе совет: собирай компромат в чемодан – и бегом отсюда. Сделай для Брайнона доброе дело, освободи его от себя. Он достоин лучшего, чем вечно ноющее и страдающее дерьмо, не способное собрать себя в кучку и побыть человеком хотя бы сутки.

– Я способен! – возмутился Роне, с трудом вычленив из бессвязных и обидных слов Ману хоть что-то понятное.

– Да ну? Ты хоть слово понял из того, что я сказал, или опять заткнул уши? Избирательная глухота и слепота – то, в чем ты давно достиг мастерства.

– Ничего я не затыкал… Ману, какого шиса? Сколько со мной возился, чтобы теперь добить? Не вижу логики.

– А я решил закрыть проект. Как бесперспективный. Некоторые твердые головы не содержат в себе ничего, кроме чугуния, и пытаться в них вдолбить капельку ума – дело совершенно бесполезное. Так что я признаю поражение. Все. Отдам Пауку его честно выигранный ломаный динг и пойду на пенсию, орхидеи выращивать.

Роне сжал виски ладонями. Какие орхидеи? Какой ломаный динг? Ману сошел с ума.

– Возможно. Но мне хоть было с чего сходить. А вот тебе… Додумался! Шисов кривой дысс! Убиться после всего, что ты Дюбрайну наобещал! Нет-нет, это отличная идея – убиться сейчас, потому что дальше явно будет только хуже.

– Да не собирался я убиваться! – разозлился Роне. – Что за чушь!

– Значит, все еще хуже, – скорбно покачал головой Ману. – Ты еще и не контролируешь собственные действия. Приплыли.

– Просто отстань, а? У меня и так голова раскалывается, а тут еще ты со своими лекциями…

– …по ментальной гигиене. Первый курс Магадемии. Ты их проспал? Или решил, что к тебе, великому и ужасному Бастерхази, это не относится?

Роне остро захотелось провалиться. Куда-нибудь, хоть в Ургаш. Потому что клятый Ману оказался совершенно прав: даже убивая Файербаха сотоварищи, Роне твердо знал, что во всем виноваты именно они. Другие. А не он сам, жертва насилия и произвола. М-да. Как-то это все выглядело не так погано. Даже почти благородно и героически. Вон и Дайму понравилось…

Еще раз м-да. Стыдно-то как.

– Интересно, может ли огненный шер сгореть со стыда? – задумчиво глядя в окно, вопросил Ману. – Ты проверь, проверь. Этой дури ты еще не дурил. В этой жизни.

– Умеешь ты перевернуть все с ног на голову. Что, испытывать стыд за собственную дурь тоже плохо?

– Ну что ты, Ястреб. Прекрасно это, просто прекрасно! Особенно если стыд побуждает тебя сделать что-то, за что потом не будет мучительно больно. Но ведь страдать, сунув голову в задницу, намного проще… простите, благородней и возвышенней! И красивее. Прямо как в опере. Кстати, не хочешь сменить род деятельности? С твоим талантом к драме – ты станешь величайшим оперным артистом тысячелетия! Ты только представь: ты страдаешь, публика рыдает, а потом цветы, аплодисменты, поклонники и поклонницы толпами, и всем хочется хоть капельку твоего внимания, хоть взгляд! Импресарио будут за тебя драться, примадонны – топиться от зависти, а композиторы сочинять басовые партии специально для тебя. Если пожелаешь, Вьерде напишет оперу в трех актах «Звезда и жизнь Роне Бастерхази»…

К концу монолога Ману Роне ржал. Как конь. Но сквозь слезы. Уж очень картинка была реальная… И ведь семью екаями драный Ману прав, зараза такая! Драматический талант пропадает.

– Не, не пропадает. Цветет и пахнет. Ты ж, Ястреб, публику найдешь всегда и везде. Звезда!

– Не ругайся, я и так впечатлен.

– Вот и хорошо. Вот и славно. А я хочу наконец-то выпить свой чай в тишине и покое. Стоило умирать, чтобы очнуться в дурдоме одного актера.

– То есть теперь ты еще и выгоняешь меня из моей собственной гостиной. Прелестно.

– Крыша и свежий воздух в полном твоем распоряжении. Если, конечно, ты не надумал все же быстренько собрать компромат в чемодан и свалить на Потусторонний континент. Говорят, там отличный климат и великолепные пейзажи. Пришлешь мне открыточку.

– Да иди ты… – устало и безо всякого огонька повторил Роне в несчетный раз.

– Сам иди. В сад. – И Ману указал на окно.

– Ладно, – пожал плечами Роне. – Свежий воздух так свежий воздух. Надеюсь, мне позволено будет вернуться, о великий учитель?

– Может быть. Я подумаю, о ничтожный ученик.

Фыркнув, Роне завернулся в плащ и отправился на крышу. Подышать. Остыть. Выпить шамьету. Подумать о несправедливости жизни и коварстве древних духов. И о том, как прекрасно бы Ману смотрелся на заседании Девяти Мудрых Черепах, сиречь Конвента Магистров.

М-да. Провести туда Ману и послушать скандалище – вот это была бы славная проделка! Дайму бы точно понравилось.

Дайм…

Он любит Роне. Он придет. И на самом деле не нужен Роне никакой билет на дилижанс до Светлых Садов. Потому что ему хорошо здесь и сейчас. Надо просто ценить то, что имеешь.

Роне поймал себя на том, что улыбается.