4 день журавля

Дайм шер Дюбрайн

Она была легкой и горячей, даже сквозь десяток слоев ткани. Она умостилась, словно птичка в гнезде, и уютно дышала в шею, прямо в раскрытый ворот френча. Казалось, она уснула, и ей снится что-то летнее, пряное и терпкое, может быть, нагретые солнцем травы.

«Шуалейда, сердце мое». – Он коснулся губами соленого виска.

Он нес ее домой и был бесстыдно счастлив от того, что она – его. Где-то на дне сознания ворочалось сомнение, казалось, что-то не так, слишком уж хорошо, но он гнал тревогу прочь. Нет ничего, кроме них двоих. Даже дворца – нет, лишь полумрак без начала и конца мерцает разноцветными искрами, нитями и лепестками: кружатся, танцуют, составляют сложные фигуры и тут же рассыпаются. Наконец искры сложились в ленту, очертили контур дверей. Лиловый кант волновался, на нем проступали руны – золотые, голубые, синие и жемчужные. По сторонам входа странными куклами, небрежно свернутыми из кружев света и мрака, проступили фантомы гвардейцев, следом – стена. Она уходила в бесконечность – вверх, вниз, в стороны – и подмигивала мириадами глаз, больших и маленьких, человеческих, кошачьих, стрекозиных, птичьих… А пола и потолка не было. Небо начиналось прямо над макушкой, а под ногами, далеко внизу, светился расколотый на сотню ярких осколков месяц – Риль Суардис, с драгоценным топазом Народного зала посередине, с рубином и сапфиром башен на рожках.

– Мы пришли, – шепнул он. – Мастер иллюминаций.

Лея чуть повозилась, хихикнула – и двери отворились. Они были дома: длинный день закончился, протокол и этикет, шпионы и послы, наемные убийцы и друзья с обнаженными шпагами остались далеко. А здесь и сейчас он держал в руках ее, покорную стихию, готовую принять его в себя – сию секунду, немедленно.

– Мой, – выдохнула она ему в губы, скользя вниз и обнимая ногами. – Мой Тано.

Где-то захлопнулась дверь. Сладкая тяжесть в руках растаяла, сменившись резкой болью в паху и холодом сквозняка. Только в ушах все еще звучало: «Мой Тано», – а его вышвырнуло из наваждения, протащило сквозь время и вероятности, бросило здесь, в темной пустой гостиной.

Мгновенье Дайм сжимал и разжимал пустые руки, не желая верить: то был лишь сон. Но даже во сне Шуалейда звала не его. В реальности же – она зла. Всерьез на него зла…

Даже думать об этом было больно. Не потому что Шу не оценила его стараний спасти ее же любовника, а потому что… ладно. Ни к чему себе врать. Больно – потому что надежда на мир, согласие и любовь на троих растаяла. Теперь их четверо, и все куда сложнее, чем было до инициации Линзы.

Но отступать Дайм в любом случае не намерен. Шуалейде понадобится время, чтобы остыть, подумать и простить то, что Дайм сделал сегодня утром. И чтобы простить Роне. У нее получится. Обязательно. Просто не прямо сейчас.

О том, сколько времени ей понадобится, и что еще, кроме времени, Дайм даже думать не хотел. Надломленная мечта дергала и саднила где-то между ребрами, и милосерднее всего было бы вытащить ее и забыть. Но…

Опять но.

Любить Шуалейду он не перестанет. Хотя бы потому, что любовь к ней делает его чуть более человеком. Совсем не так, как сказочно-романтичная любовь к Ристане позволяла иногда забывать, что он – карающая рука императора. С Шуалейдой он не забывает, нет. Намного лучше. Он может быть собой. Любым собой. И палачом, и офицером МБ, и восторженным влюбленным – сразу. Одновременно. С ней и с Роне. И со Стрижом.

Поэтому – никакой глупой досады на Двуединых за отнятое счастье и никаких проклятий в адрес мальчишки. Наоборот. Дайм будет ценить дар богов. И возьмет все, что дают, с благодарностью.

Просто не сейчас.

Сейчас стоит радоваться тому, что башня Заката впустила его. Потому что хоть Шу и обижена, но не считает его врагом. Это уже много.

Сморгнув остатки сна, Дайм встретился взглядом с гигантским фиолетовым глазом: тот моргнул, сузил зрачок до вертикальной щели – а через мгновение растворился, оставив после себя лишь ровную стену. Правда, еще несколько глаз подглядывали украдкой из-за штор и листьев плюща, а один, самый смелый или любопытный, с подлокотника кресла, на котором Дайм сидел. Не только подглядывал, но и слегка щекотал ресницами край ладони.

Без перчатки.

Дайм сам не понимал толком, зачем их снял. Видимо, что-то нервное. Смешно. Менталист категории дуо, а дергается, словно подросток в ожидании ветреной возлюбленной.

Да уж. Ветреной. Ураганной. Грозы и шторма. Сумрачной шеры, прозванной Хозяйкой ветров и Зуржьей погибелью.

Дайм невольно улыбнулся, вспомнив их первую встречу в Тавоссе.

Втроем.

Он, Шуалейда и Роне.

«Я хочу обоих», – сказала она.

С тех пор она стала еще прекраснее. И они обязательно будут вместе: Дайм, Шуалейда, Роне и Стриж. Четверо ничуть не хуже, чем трое. Ни капельки. Просто немного сложнее.

Снова проявившийся на стене напротив фиолетовый глаз подмигнул Дайму, словно обещая: все будет хорошо, уж я-то знаю. И Дайм ему поверил. От всего сердца. Даже заноза, саднящая между ребер, растаяла, и он смог наконец-то вдохнуть полной грудью и дышать, пить запах грозы и шторма – прохладный, колкий и свежий, словно ардо с маленькими молниями вместо пузырьков…

От послышавшихся за дверью шагов Дайм вздрогнул.

– Мы пришли, мастер иллюзий, – прозвучал хриплый от желания баритон.

И дверь отворилась – а Дайм на мгновение зажмурился.

Вместе с Шуалейдой в башню вошло солнце. Ослепительно яркое и горячее, оно заполнило собой все, вытеснило мысли и чувства – все, кроме восторга и жажды коснуться, слиться с этим золотым светом…

Дайм не сразу осознал, что светится не Шуалейда. Не только Шуалейда. А оба. Шу и Стриж.

Мальчик нес ее на руках, они оба смеялись чему-то и целовались, не замечая ничего и никого вокруг.

Несколько мгновений Дайм не мог не то что слово сказать, он вдохнуть не мог. Завороженный. Ослепленный. Пронзенный насквозь их сумасшедшим счастьем и своей ненужностью.

Не трое, нет. Двое и один. Лишний.

Кажется, это была дурная идея, поговорить с Шу перед отъездом. Надо было написать ей и передать с Герашаном. Ведь все, что касается безопасности короля и заказа на мастера Стрижа, не обязательно говорить лично.

Не обязательно смотреть на чужое счастье, в котором третьему нет места.

И, возможно, не будет.

Слишком плотно, слишком правильно переплелись золото и синева, свет и сумрак, руки с руками, счастье с любовью.

Чужая, прекрасная до слез воплощенная мечта…

С трудом заставив себя отвести взгляд от Шуалейды, соскользнувшей на пол и теперь обнимающей своего Стрижа и телом, и даром, Дайм наконец-то вдохнул. И раскашлялся: воздух застрял в горле ядовитым морским ежом, из глаз брызнули слезы. Как глупо и неловко! Словно в самом деле подросток, а не генерал МБ, Имперский Палач и прочая, прочая.

Однако его не услышали. И не увидели. Слишком занятые собой, они остановились посреди гостиной, раздевая и лаская друг друга – стоны, поцелуи, скольжение обнаженной кожи, нетерпеливая дрожь желания, желания, желания… Оно сияло, вихрилось вокруг них, переливалось всеми цветами радуги, не просто ощутимое, а густое и сладкое – как медовое варенье из грезы, как…

Дайм зажмурился. Бессмысленно и безнадежно. Не видеть все равно не получилось. Чужая страсть обволакивала со всех сторон, втекала жидким медом в легкие, проникала под кожу острой, до судороги, сладостью. Не пускала. Не позволяла пошевелиться. Закрыть глаза… или он уже их закрыл?.. Толку-то! Даже под сомкнутыми веками он видел два силуэта, мужской и женский, сплетенные воедино, и чувствовал каждый их вздох, каждое движение и касание, за обоих, и за обоих задыхался на пике наслаждения – выплескиваясь вовне, из собственного тела, из сознания и памяти, и реальности куда-то…

Белый берег.

Черный песок.

Янтарное солнце.

Два рыжеволосых ребенка… или дракона… или две звезды, двойная звезда – золотая и сине-лиловая, единые и неделимые… и он – планетой на орбите вокруг них, не оторваться, не уйти, не жить без их тепла и света.

Дайма выбросило на берег – на все то же кресло все в той же гостиной? – мокрым и дрожащим, удовлетворенным и голодным от непереносимой пустоты и потери, одиноким и в то же время переполненным чужими взглядами, прикосновениями, цветами, словами, запахами и снова словами…

Слова. Да, слова. Нужно что-то сказать – или исчезнуть молча, пока его не замечают… Нет. Глупо делать вид, что его тут не было. Что он не видел… всего, что видел. И чувствовал. И… давай, светлый шер. Прыгай с обрыва и лети. Или разбивайся.

– Кажется, это становится традицией, – непослушными губами произнес Дайм.

По башне пронесся сквозняк, обиженно взвизгнул и обернул Шуалейду и Стрижа мертвенно-фиолетовым сиянием. Дайм от неожиданности задохнулся: как же больно терять даже иллюзию доверия!

– Прошу прощения, что отвлекаю, – сказал он, поднимаясь с кресла. – Но я ненадолго.

Уже одетая в парадное платье Шу соскользнула на пол и загородила спиной Стрижа. Словно Дайм – враг. Словно он может в самом деле причинить кому-то из них вред. Глупость какая… Он же…

Он не смог закончить даже мысленно. Застрявшее между ребер «люблю» шевельнулось, распухло и растопырилось, словно зазубренная зуржья стрела, разлилось пылающей отравой. Выдернуть, вырвать с кровью, с сердцем, с дыханием, чтобы не так больно, чтобы забыть, не быть вообще, чтобы не было никогда и ничего… Милосердные боги, какой же это великий дар, забвение!..

Взгляд Шуалейды был – холод. Металл. Опасность. Мерцающий узор заклятий, как вязь рун на клинке. Наверное, она сейчас видела то же – Дайм сам учил ее ментальным щитам, не думая, что так скоро наука обернется против него.

– Что угодно вашей светлости? – ровно спросила Шу.

Дайм сделал несколько шагов вперед, остановился, щелкнул пальцами. Фейские груши засветились желтым и розовым, гостиная перестала казаться склепом, а Шу – готовой к прыжку змеей, но сквозняк по-прежнему леденил кожу даже сквозь френч. При свете они выглядели иначе: злые, возбужденные – и лишь кисея воспитания прикрывает наготу чувств. Шисовы дети – как можно не любить их?!

Все. Хватит. Вы позволяете себе лишнее, шер ублюдок. Видите, как гневно горят сиреневые глаза? Вы опасны, вы оскорбили и унизили ее любовника, лучше бы вы не приходили больше. Лучше бы вы катились в Хмирну и остались там навсегда.

Растянув губы в улыбке, Дайм коротко сказал:

– Я уезжаю сегодня.

Шуалейда вздрогнула, плотнее обернулась ментальной защитой: глупышка, думает, ее мысли секрет для него, сколько бы непробиваемых щитов она не нацепила.

– Надеюсь, ваше высочество не будет сильно скучать ближайшие полгода, – продолжил Дайм, обходя ее по широкой дуге; Шу поворачивалась следом, как флюгер, оставаясь все время между ним и Стрижом. – Все распоряжения по делам МБ я оставил капитану. Если случится нечто непредвиденное, ваше высочество всегда может обратиться ко мне или к…

«К Роне», – чуть не сказал он. Привычно. Правильно. И совершенно невозможно.

Она не желает видеть их обоих. И если Дайм сейчас произнесет имя темного шера – Шуалейда ощетинится еще сильнее.

Куда уж сильнее-то…

– …к Конвенту, – закончил он и поклонился.

– Непременно, ваша светлость.

Шуалейда присела в реверансе. Изящно, издевательски. Как перед принцем. Чужим и незнакомым принцем.

До дрожи в коленях хотелось сделать шесть шагов, разделяющие их Дермлинским хребтом, проломить к шису ее щиты, слизнуть с губ эту клятую вежливую улыбку – но она уже выбрала. Не его.

«Умей держать удар, мальчик, – как наяву послышался голос Светлейшего. – Ты не всегда будешь выигрывать сразу. Не сразу – тоже не всегда».

Чтоб его зурги съели вместе со всемогущим императором, да живет он вечно! Ладно. Надо сделать то, зачем пришел. Кинуть везучему мальчишке веревку в третий раз. Последний!

– Вам просили передать, что мастер Шорох будет охотиться на лейтенанта Сомбра. – Дайм сделал паузу, оглядел обоих: никаких эмоций. Значит, уже знают. Ну и хорошо, меньше забот. – Заказ привязан к печати крови. Предмет заказа – доставка объекта в башню Рассвета.

– Благодарю за информацию, – кивнула Шу.

Зачем Роне понадобился мастер Стриж, один Мертвый знает. Не убивать же. Возможно, поговорить? Потому что добровольно ни Стриж, ни Шуалейда с темным шером разговаривать не станут…

Ладно, это можно выяснить у самого Роне. Потом. И попросить его отменить заказ. Лучше обойтись без разговоров, чем спровоцировать Шуалейду на драку.

Впрочем, прямо сейчас Шуалейда драться не собиралась. Ни с Даймом, ни с Роне. Просто смотрела с ничего не выражающей улыбкой и ждала, когда же Дайм уберется. Стриж рядом с ней чуть меньше походил на статую. Он едва заметно хмурился, переводя взгляд с одного на другого. Но не вмешивался.

Дайм прямо и холодно глянул Шуалейде в глаза. Последние слова стекали каплями клепсидры, отмеривая мгновения до расставания. Навсегда? Нет, вряд ли. Через полгода, через год он вернется и попробует еще раз. Она слишком умна, чтобы лишить себя такого союзника – особенно в свете ее клятвы выйти замуж за Люкреса… Проклятый братец. Не сумел убить Дайма, но мастерски сломал все, до чего дотянулся. Как велико искушение позволить-таки ему жениться на Шуалейде… и полюбоваться на то, что ее ручной Тигренок с ним сделает. Он-то Люкресу ничего не обещал…

Шис. Что за пакости приходят в голову.

Сглотнув горький комок в горле, Дайм улыбнулся Шуалейде одной стороной рта. Вторая как-то плоховато слушалась и улыбаться не желала.

– Извольте решить все недоразумения с гильдией без смертей среди должностных лиц Конвента, лейтенант Сомбра, – сказал он Стрижу. – Вашим непосредственным начальником с данного момента является капитан Герашан. Завтра явитесь к нему и получите инструкции. А вы, ваше высочество, попрактикуйтесь в дипломатии. Я надеюсь при следующем визите в Валанту застать Риль Суардис целым.

– Забота вашей светлости весьма трогательна. – Шу снова присела в реверансе, глядя сквозь Дайма. – Мы непременно прислушаемся к совету.

«Прислушаемся и сделаем по-своему. И провались, наконец!» – звучало в ее тоне.

– Светлых дней вашему высочеству. – Дайм поклонился, не делая попытки приблизиться.

– Да хранит Сестра ваш путь, – ровно, как механическая кукла, попрощалась Шуалейда.

Миг Дайм ласкал взглядом задранный подбородок, напряженные плечи – всю ее, упрямую девчонку. Ждал… чего, шер ублюдок, вы еще ждете? Убирайтесь в свою Ирсиду, вас ждут дела. Срочные.

Он пожал плечами, резко развернувшись, пошел прочь – и наткнулся на мальчишку. Когда и как он успел исчезнуть там и появиться здесь, один Хисс знает. Но сейчас мастер Стриж подпирал лопатками дверь, перегораживая выход.

Злость и обида поднялись мутной волной, смели к ширхабу все «надо» вместе с «нельзя» и выплеснулись в резком жесте кистью и приказе:

– Пошел вон.

Стриж не пошевелился, лишь сглотнул. Дайму в нос ударил запах нагретой солнцем полыни и пота.

– Не уходи, мой светлый шер.

– И как ты думаешь меня остановить?

Дайм оглядел его с ног до головы – и едва подавил головокружение. Бессовестно хорош, истинно драконий сын, будь он неладен.

Дождавшись, пока Дайм встретится с ним взглядом, Стриж покачал головой и медленно отстегнул перевязь, уронил на пол. Шпага в ножнах грохнулась об пол. Затем так же медленно раскрыл френч, обрывая пуговицы, и, передернув плечами, сбросил вместе со звездочками, дротиками и прочим арсеналом. За френчем последовали наручные ножны, по две штуки на руке, и пояс – при падении на пол он глухо звякнул. Но какую именно убийственную железку спрятал в него мастер теней, Дайм не понял – он не мог оторвать глаз от золотых потоков дара, свивающихся в змеиные узоры… Проклятье. Шуалейда!

Быстро обернувшись через плечо, – и рефлекторно ища пути бегства от разъяренной Грозы, – Дай поймал завороженный и недоуменный взгляд. Она так и стояла посреди гостиной, словно не решаясь пошевелиться и лишь кусая губу. Вокруг нее клубилась взбаламученная стихия, то тянулась к Дайму и Стрижу, то отдергивалась. А разноцветные глаза то открывались в самых неожиданных местах гостиной, то зажмуривались.

– Тано, – тихо позвала Шуалейда, – не вмешивайся.

Проигнорировав ее запоздалые слова, Стриж отлепился от двери и шагнул к Дайму.

– Ты не должен уходить, мой светлый шер. Это неправильно, – мягко, но уверенно сказал он.

Воздух застрял в горле комом, не позволяя ни выругаться, ни засмеяться. Неправильно! Если бы это были слова Шу! Но Стрижа? «Не должен», ширхаб его задери!

Еще как должен. Нужно, необходимо уйти. Сейчас, пока они с Шуалейдой не наговорили друг другу шис знает чего. Пока остается хоть крохотный шанс на примирение потом. Когда-нибудь.

– Прошу тебя. – Стриж взял его руку в ладони и сжал.

– Спасти твоего брата? – по инерции холодно переспросил Дайм и почувствовал себя настоящим ублюдком.

И придурком.

Потому что единственное, чего ему хотелось сейчас – это поверить в чудо. Дар богов. Тепло и желание – в синих глазах убийцы, светлого шера, нежданного возлюбленного… Но злость и обида Шуалейды толкали прочь, требовали: убирайся! Тебе нет здесь места!

– Нет. Я прошу тебя остаться с нами, мой светлый шер, – просто и прямо, глядя Дайму в глаза, сказал Стриж.

И требовательно прижался губами к его губам, скользнул пальцами в волосы, потерся всем телом. Напряженным. Горячим.

«Хочу-хочу-хочу! Мой-наш!» – плеснуло на Дайма ослепительно золотой волной эмоций.

– Тано… что ты… Тано! Отойди! – раздалось за спиной… злое? Или испуганное?

Дайм ментально оттолкнул Стрижа – потребность уйти стала почти нестерпимой! – и с удивлением понял, что его дар прошел насквозь, не задев, даже не покачнув.

– И не подумаю! – Мальчишка упрямо нахмурился, сжал плечи Дайма мертвой хваткой и через его плечо потребовал у Шу: – Что за дыссню вы оба творите? Лея! Какого?..

– Не вмешивайся, Тано, – треснувшим голосом велела Шуалейда. – Генерал Дюбрайн уходит.

Ее нежелание видеть Дайма било по нервам, рвало их в клочья, до темноты перед глазами. Уйти. Немедленно сбежать!

«Беги-беги-беги!» – стучало в горле, в висках, за глазами – больно, ослепительно больно!

– Никуда Дайм не уйдет, пока ты не объяснишь, что на тебя нашло.

Дайм попытался уже руками сбросить руки глупого мальчишки, но ни шиса у него не получилось. Тот словно приклеился. Всем телом. Вжался так, что Дайм сквозь мундир ощущал загнанное биение его сердца, в ритм своему – и тепло, нужное, желанное, необходимое тепло… в котором таяла боль, таяла потребность бежать без оглядки.

– Тано, не надо, не…

– Надо. Ты не хочешь, чтобы Дайм уходил.

Дайм вздрогнул. Не хочет? Разве?.. Но ведь она… Дайм совершенно ясно чувствовал ее злость и отторжение! Не могла же она обмануть его, менталиста-дуо… Или могла?

– Хочу! – в голосе Шуалейды звучало все упрямство Суардисов.

Почему-то именно это упрямство все изменило. Может быть, потому что упрямство было теплым и живым, а не ледяной вьюгой. Угловатой, неуклюжей, нарисованной вьюгой…

– Ладно, – в голосе Стрижа звучало оно же. Фамильное упрямство Суардисов. – Давай, скажи, что не любишь Дайма. Мне скажи, Лея.

На мгновение Дайм ощутил себя мячиком, из-за которого поспорили два ребенка. Брат и сестра. Или Брат и Сестра? Боги, что за мысли в голову лезут…

«Лучше хоть какие-то мысли, чем оперные страдания», – подумалось почему-то голосом Светлейшего.

– Ты обещал верить мне!

– Я обещал заботиться и защищать тебя, – покачал головой Стриж.

Дайма из объятий он так и не выпустил. Да и Дайм больше не пытался вырваться. Болезненная необходимость уйти притихла, ментальное давление ослабло. Все происходящее теперь казалось сном, очень странным – и безумно интересным. Важным сном. У истинных шеров других и не бывает. Интересно будет потом рассказать этот сон Роне и послушать, что он скажет.

– Тано… – голос Шуалейды стал жалобным и ломким, – Тано, пожалуйста… так надо…

– Просто скажи это, Лея. Скажи: я не люблю Дайма, и я поверю тебе. Обещаю.

За спиной Дайма повисло молчание. Хрупкое, прозрачное, как весенний лед – и такое же звонко-зябкое.

А Стриж легко потерся щекой о щеку Дайма, словно говоря: вот видишь, все хорошо, а ты боялся, мой светлый шер. И быстрым движением развернул его к Шуалейде лицом, встал рядом, теперь не обнимая, а просто держа за руку. Крепко и надежно.

Шуалейда – гроза, ураган и зуржья погибель – ежилась и куталась в лиловое мерцание, словно маленькая девочка на морозе. На ее ресницах сверкали слезы, губы дрожали, и ей очень-очень хотелось сказать «не люблю», потому что так было нужно…

Кому? Зачем? Что за безумный план родился в ее голове? Ради чьего – и какого – блага ей нужно, чтобы Дайм поверил в ее нелюбовь? И ведь поверил. Забыл, что менталистка-прим в сердце своей Линзы может заставить кого угодно поверить во что угодно. Особенно если есть за что зацепиться – к примеру, за чувство вины, которого в Дайме хоть отбавляй.

Но ты и сам, светлый шер Дюбрайн, менталист. Опытнее Шуалейды на полвека. Какого шиса ты сдаешься, страдаешь и позволяешь ей творить глупости?

– Моя Гроза, – тихо позвал Дайм и едва-едва улыбнулся, наконец-то понимая: никуда он от этих двоих не уйдет.

Ледяная корка, не позволявшая ему даже вздохнуть толком, с треском лопнула и осыпалась.

– Я не… – выдавила Шу, прямо глядя Дайму в глаза, всхлипнула, качнулась вперед… – Я не могу… Дайм!

И бросилась к нему – сумрачным лиловым вихрем, разворачивая крылья на лету, разгораясь все тем же волшебным золотом, ярким, ослепительно ярким, до слез. Налетев на Дайма, она обняла его за шею, уткнулась, вздрагивая всем телом и что-то шепча…

«Люблю, люблю, люблю, мой-наш!» – окатило Дайма ее мыслечувствами.

«Люблю, мой-наш!» – словно ее отражением, эхом окутал его Стриж: всем телом, всей своей золотой сутью…

Схватив за плечо, Дайм притянул его к себе, сжал обоих – сильно, Шу охнула и вцепилась в него еще крепче. Вдохнул живое тепло, пот и мускус возбуждения, все еще не веря: получилось! Не через полгода, а сейчас, вот прямо сейчас! Добрые боги, спасибо вам – и за Шу со Стрижом, и за Роне, и за надежду быть вместе, всем, вчетвером, спасибо!..

Отвлекаться на неуместные молитвы ему не дал Стриж. Передернул плечами, ослабляя объятия, выскользнул, заглянул в глаза – шальной, горит азартом, артист клятый! – и спросил счастливо и насмешливо:

– Чего ждешь, мой светлый шер?

Ответа дожидаться не стал, закрыл рот Дайма своим, рванул с плеч френч и толкнул на пол. Сквозь гул крови в ушах пробился тихий женский смех, легкая рука легла на глаза, и Дайм оказался на спине, во власти двух пар рук.

Счастье, боль, недоверие и наслаждение смешались сине-лилово-золотым клубком, он уже не различал, чьи руки избавляют его от сорочки. Вынырнул только, когда кто-то – Стриж, кто ж еще! – укусил его за живот и потянул прочь штаны…

Шисов дысс! Печать же, будь она проклята!

– Оставь.

Дайм схватился за расстегнутый пояс. От стыда захотелось провалиться. Открыл глаза: и правда, мальчишка. Пьяный в тину, в синих глазах ни единой мысли, кроме «хочу-мое».

– Ваша светлость внезапно стали поборником нравственности? – хрипло спросил Стриж, скользя голой грудью по его боку, положил ладонь на пах. Замер на мгновение, не понимая, почему у Дайма не стоит, и нахмурился. – Дайм, что?..

Несколько мгновений они смотрели друг на друга, глаза в глаза. Где-то рядом кусала губы Шуалейда, проклиная императора и Конвент с их печатью верности: руки она отдернула, смотреть на нее Дайм не мог, но этого не требовалось, они снова были едины. Почти едины. Где-то далеко били полночь часы на башне Магистрата, напоминая: интриги, свары и заговоры ждут тебя, цепной ублюдок!

«Хоть какие-то мысли лучше, чем оперные страдания», – резким диссонансом прозвучал голос Светлейшего.

Дайм вздрогнул, словно его окатило ледяной водой.

Какого дысса он мается дурью, в самом-то деле? Вроде давно не подросток, чтобы упиваться возвышенными страданиями, обвиняя этот жестокий, жестокий мир. Да и совесть с честью у него есть свои, безо всякой печати верности. Так зачем он продолжает за нее цепляться, за эту проклятую печать? Разве что ради меркантильного оправдания собственной любви к Роне, ведь когда-то Дайм выбрал его исключительно потому, что не видел иного способа избавиться от печати, кроме единения.

Боги, какая же глупость! Просто феерическая глупость! Любить из корыстных соображений, надо ж такое придумать! Не тот глава Конвента называл своего ученика дубиной. На самом деле дубина – он, светлый шер Дюбрайн.

Был.

Потому что больше ему не нужны никакие оправдания и корыстные соображения, чтобы любить Роне. И чтобы любить Шуалейду и Стрижа – тоже не нужны. И чтобы быть верным Конвенту и империи – тоже печать не нужна, вполне хватит разума и чести.

– Ничего, глупости всякие, – усмехнулся Дайм прямо в синие глаза убийцы, накрыл своей ладонью его ладонь, позволяя ощутить всю твердость своих намерений, и позвал: – Моя Гроза, а не пойти ли нам в кровать?

– Отличная идея, – довольно улыбнулся Стриж и глянул на Шуалейду: – Ты не находишь?

– Нахожу, – недоверчиво кивнула она, протянула руку, почти касаясь Дайма, и замерла на мгновение в нерешительности.

Поймали ее вместе. Дайм и Стриж. Как отлично сработанный дуэт – поймали, обняли… и Дайм перенес их всех в спальню. Чуть-чуть, самую малость промахнулся, так что на кровать они упали с высоты в пару локтей. А через мгновение – смеялись, все трое, и так же, смеясь, раздевали друг друга.

– Ты оставил печать на память Дракону? – спросила Шу, в четыре руки со Стрижом победившая штаны Дайма.

– Ага. Послал почтой, – усмехнувшись, ответил он и…

И позволил себе быть счастливым. Здесь и сейчас, без сомнений и колебаний. Первый, самый важный шаг сделан, и хоть здесь и сейчас они втроем, а не вчетвером, завтра все будет иначе. Или послезавтра. Или через месяц. Рано или поздно, так или иначе, Шуалейда вспомнит, что любит Роне и простит его, а Стриж… ему и прощать-то нечего, так что… все будет хорошо.

Обязательно будет, теперь Дайм был совершенно в этом уверен.