…бывает сложно допустить, что открытое проявление любви на самом деле не делает человека слабым и уязвимым. Человек, пострадавший от психической травмы, связанной с насилием, предательством и т. п., проецирует поведение агрессора из прошлого на своего партнера в настоящем и пытается защититься от будущих травм «другим» поведением. В частности демонстрацией собственной независимости, готовности ответить ударом на удар, недоверия и т. п. Тем самым человек провоцирует непонимание и конфликты, а в перспективе и последующие травмы.

Даже при невозможности терапии есть довольно простые способы минимизировать последствия травм путем элементарного анализа своего поведения, рассмотрения мотивов и страхов с последующим переосмыслением уровня и причины опасности. Таковой причиной чаще всего будет являться не открытое выражение привязанности, не нежность и забота, а либо неверный выбор партнера (склонного к агрессии, лжи и т. п.), либо неверные и противоречивые сигналы, подаваемые самим человеком.

Практика показывает, что даже бездарный человек получает в отношениях именно то, чему придает наибольшую важность. И если человек постоянно ожидает подвоха, насилия, предательства, унижения и т. п., то он будет подсознательно провоцировать своего партнера именно на такое поведение, искать признаки ожидаемой агрессии в каждом слове и поступке, и в результате потеряет доверие и симпатию партнера.

4 день журавля. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Пахло шамьетом, свежей выпечкой, морем, соснами и миндально-нежной горечью звездных фиалок. Не открывая глаз, Роне поглубже вдохнул запах счастья, потянулся… и замер на полувдохе. Его поцеловали. Легко, тепло, словно невзначай. Словно целовали так тысячу раз прежде и поцелуют тысячу раз после. Завтра. Через месяц. Через сто лет – его так же разбудят поцелуем, запахом шамьета и слегка ворчливым:

– Горазд ты дрыхнуть, мой темный шер.

«Остановись, мгновенье. Ты прекрасно», – что-то такое недавно цитировал Ману. Очень подходило к случаю.

– А ты, как всегда, вскочил ни свет ни заря и куда-то бежишь, мой свет, – хотелось сказать так же ворчливо, а получилось восторженно и счастливо.

Ну и ладно.

Можно себе позволить.

– Хотел бы я сказать, что ты не прав, но не выйдет, – вздохнул Дайм. – Нужно прямо с утра сделать одно важное дело… ты вставать собираешься, Роне?

– А что? – Роне открыл глаза и еще раз потянулся, наслаждаясь свободным течением жизни в теле. Никакой, дери ее семь екаев, боли. Ни следа. И сердце бьется, как родное. – Ты собираешься предложить мне шамьет в постель?

Дайм, одетый лишь в распахнутую сорочку, отпил шамьета из большой чашки и оценивающе оглядел Роне. По-прежнему голого. Темная суть радостно откликнулась на касание света, в паху стало горячо и тяжело, а потребность дотронуться, слиться, впустить в себя живой перламутр и бирюзу стала нестерпимой.

– Не шамьет. Или ты сейчас встаешь, одеваешься и прекращаешь меня дразнить, или…

– …Или ты меня трахнешь вместо завтрака? – усмехнулся Роне, окончательно скидывая одеяло, и без того практически ничего не прикрывавшее, и бесстыдно подставляясь жадному взгляду и не менее жадным потокам светлого дара.

– Вместо завтрака, – кивнул Дайм, поставил чашку на стол, заваленный бумагами, и шагнул к постели. – Кис-кис.

Он сказал это так… так… Роне почти задохнулся от предвкушения, сладкого почти как сам секс. Встав на четвереньки, он прогнулся в спине и голодно, бесстыдно протянул:

– Мя-ау, мой светлый шер.

– Хиссов ты сын, – хрипло от возбуждения сказал Дайм и накрыл его собой: крыльями из света и тьмы, из воздуха и пламени, из мечты и счастья…

На самом деле было совершенно неважно, какие движения совершали их тела. То есть это тоже было хорошо, безумно хорошо и правильно, но… Неважно. Приближение физического оргазма совершенно терялось в буйстве стихийных потоков, в слиянии сути – слой за слоем, от поверхностных эмоций вглубь, к самым потаенным уголкам души, к тому, что Роне прятал даже от самого себя, но тут открывал, впускал туда свет, отдавал самое дорогое и самое постыдное, самое уязвимое и нежное, самое… себя. Целиком. И брал – так же, целиком, до самого донышка пил, впитывал в себя прекрасный свет…

Наверное, он орал от силы ощущений. По крайней мере, колени у него точно разъехались, а локти подломились. А может быть, это постель под ним превратилась в зыбкий кисель. Или весь мир вокруг.

По дыссу.

Он был Даймом, Дайм был им, а все прочее могло катиться в болото. Правда, болото почему-то пахло гарью. Точнее, паленой бумагой.

– Дыссак отчетам, – пафосным шепотом сообщил Дайм куда-то Роне в затылок и рассмеялся. Легко, счастливо. Как мальчишка.

– Туда им и дорога, – не открывая глаз, согласился Роне, постепенно возвращаясь в реальность.

Очень постепенно. И только потому, что в реальности был Дайм. Тяжелый, горячий, с мокрой от пота кожей… и не только от пота… и не только кожей… А его запах! Плотный и терпкий запах удовлетворенного мужчины. Зрелого. Сильного. Вот так лежал бы под ним целый день, наслаждаясь близостью и полной открытостью.

Отчеты только потушить. Чтоб не перебивали запаха. Правда, получилось это довольно странным способом. Вместо погорелых отчетов на письменном столе оказался целых ворох звездных фиалок. Кажется, они там просто выросли.

А Дайм обрадовался. Роне буквально окатило его счастьем, и нежностью, и благодарностью, и любовью.

Кто бы мог подумать, что это так просто, порадовать генерала МБ, светлого шера-дуо Дамиена Дюбрайна, прозванного Имперским Палачом. Тьфу. Отвратительное прозвище. Совершенно Дайму не подходит.

– Ты – ходячее искушение, мой темный шер, – с восхищением, смешанным с сожалением, сказал Дайм и неохотно скатился с него. – Вот вернусь из Ирсиды, и устроим себе выходные. На полмесяца. Нет, на месяц! Удерем на море, только мы с тобой…

– Сам-то себе веришь? Ты через два дня сорвешься к своей Шуалейде.

Роне усмехнулся почти без печали. Он же не ждал, что вот сейчас светлый шер скажет: я дарю тебе мое сердце… Нет, конечно же нет. Не после того, как Роне отказал ему. И не просто словами, а подлым ударом в сердце. Это же психическая травма на всех слоях подсознания, вплоть до самого глубокого. И даже после работы Дракона она осталась. Где-то там, в самом дальнем углу, и наверняка Дайму даже подумать о единении с Роне больно. Какое уж тут абсолютное доверие и принятие.

То, что Дайм сумел преодолеть страх, простил Роне и любит после такого – уже чудо, о котором и мечтать-то было слишком большой наглостью. А единение… Это необязательно. Можно быть вместе и любить друг друга и без него. Им и так хорошо.

– Ты прав, – кивнул Дайм. – Но знаешь что, мой темный шер? Мы просто возьмем ее… то есть их обоих, с собой.

Роне сделал вид, что не почувствовал горечи Дайма. Обоих, да? Только ты не уверен, что они – оба – захотят. С нами. С тобой.

И еще тебе не идет смирение, мой свет. Вот так отдать женщину, которую любишь, какому-то мальчишке и покорно принимать ее невнимание и нелюбовь – не похоже на тебя.

– Ладно, уговорил, – загнав никому сейчас не нужное понимание подальше, улыбнулся Роне. – Спорим, если ты потратишь целых десять минут на завтрак, мир не рухнет?

– Ладно, уговорил, – подмигнул ему Дайм. – Мне нравится, как ты обо мне заботишься. Так тепло.

«Ты первый и единственный, кто это делает».

«Я буду делать это всегда. Забота о тебе позволяет мне чувствовать себя нужным».

– Значит все же шамьет в постель. Что-то мне подсказывает, что на кухне нас дожидаются свежие буши с… мм-м… о! Маринованная форель! С лучком, зеленью и корнишонами.

Выудив нужный поднос, Роне с ним подсел к Дайму.

– Как пахнет! Я голоден, как лич. Как сто личей! – В подтверждение своих слов Дайм остро сверкнул глазами и откусил сразу половину буша, начиненного форелью.

За десять минут они успели и прикончить завтрак, и обсудить ближайшие планы. Удобно быть менталистами: можно есть и разговаривать мысленно, не опасаясь подавиться. Вообще не опасаясь. Новый, прекрасный опыт!

Роне пообещал себе, что сделает все возможное и невозможное, чтобы новый опыт стал обычным. Чтобы надоесть успел. Лет так через двести. Или в следующей жизни.

– Итак, я присматриваю за Ристаной, Сильво и Торрелавьехой, вникаю в планы борзописца Акану… что-то я не уверен, что он поспешит ими делиться с истинным шером. Мне вообще не нравится, что он сюда заявился.

– Мне тоже. Я бы предпочел выдворить его из Валанты к шисам лысым.

– Я тоже. Уверен, повод найдется, – кивнул Роне.

– И гильдия. Я постараюсь заняться этим сам, но с двух сторон надежнее.

– Я буду рад тебе помочь. – Роне взял Дайма за руку, сжал. – Мы вместе.

Дайм посмотрел на него так счастливо и доверчиво, что сердце замерло, а потом затрепыхалось где-то в горле. То ли от щемящей нежности, то ли от страха потерять это все – новое, прекрасное, до дрожи желанное.

Ну нет. Вот этого точно не будет. Роне сделает все, и возможное, и невозможное, чтобы Дайм любил его. Доверял. И был счастлив.

И он уже знает, что для этого нужно.

Перед походом в гильдию Роне заглянул в собственную башню. Хоть Ману и тот еще пройдоха, но стоит все же лично сказать ему, что все в порядке. Никто никого не упокоил, и вообще…

– Ты был прав, одноглазая ты камбала. Никакая я к екаям не нежить, – заявил Роне, сбрасывая сорочку за пару шагов до зеркала.

– Кто бы сомневался. – Ману соткался из света, падающего в восточное окно спальни. Сразу вместе с ушастым креслом, книгой и чашкой хмирского чая с жасмином. – Какие еще гениальные идеи тебя осенили, Ястреб? Выкладывай. Я ко всему готов.

– Это хорошо, что ко всему, – кивнул Роне, проводя пальцем по гладкой и здоровой груди.

Шрамов не было. Ни на груди, ни на спине. Ну, примерно это Роне и предполагал утром – по отсутствию реакции на них Дайма, да и по общему состоянию организма. Идеальному. Даже ни одного седого волоска не осталось.

– Так-так. Утро перестает быть томным. – В тоне Ману слышалось азартное предвкушение. – Ну? Я весь внимание.

– Скажи-ка мне, великий и мудрый, останется ли тебе память бывшего владельца тела?

– Если мне того захочется, то да. Но зачем она мне? – Ману заинтересованно подался вперед, даже книгу свою закрыл.

– Надо. А дар? Видишь ли, я кое-что обещал Дайму.

– Что именно, Ястреб?

– Что мальчишка останется с Шуалейдой. Дайм боится, что если мальчишку убить, она окончательно сойдет с ума.

– Ну почему бы и нет. Технически мальчишка останется жив, память и аура сохранятся… С душой, конечно, слегка сложнее, но и это можно устроить. Ему не привыкать уступать место сильнейшему. Знаешь, мне не сложно некоторое время пожить чужой жизнью. Дети так непостоянны, сегодня влюбились в одного, завтра в другого. Там же нет истинной любви?

– В этом и дело. Она есть – у Шуалейды с Даймом. Мальчишку она использовала, чтобы отстраниться от чувства вины. Ну, сам понимаешь, все эти психологические травмы, кнут как фетиш, попытки вернуть себе контроль… Девочка влипла по самые ушки с клятвой Люкресу, она же сама сейчас почти на положении рабыни этого мерзавца…

– Браво! Ястреб, что такое сделал с тобой Дюбрайн, что ты наконец-то начал здраво мыслить? Неужели выпорол?

Роне на мгновение дар речи потерял. От возмущения! И жаркая судорога предвкушения, прокатившаяся по позвоночнику и тяжело осевшая в паху, тут совершенно ни при чем. Вовсе он не хочет, чтобы Дайм его выпорол. То есть раздел, связал и выпорол.

Злые боги.

Что за непристойные картинки с позорным столбом, наручниками и Даймом – в черном мундире, приспущенных штанах, вбивающимся в обнаженного Роне сзади… на виду у целой толпы…

Злые, злые боги, да что с ним такое? Никогда он себе не позволял… даже в мечтах… проклятье!

– О… твой способ проработки травмы великолепен, Ястреб. Ты всегда отличался… э… огненным темпераментом.

– Да иди ты, – буркнул Роне, пытаясь дышать размеренно и думать о чем-то постороннем. Не о Дайме с плетью, не о своей абсолютной беспомощности и открытости. Не об искуплении… шис!

– Рекомендую сбросить напряжение более простым и естественным способом. А вечерком рассказать Дюбрайну об этой маленькой фантазии. Вдруг ваши способы проработки травмы совпадут, а? Истинная любовь, она такая.

– Хватит надо мной ржать, ставрида ты сушеная!

– Ну прости, Ястреб. Должны же и у меня быть маленькие радости, раз с крупными без тела как-то не очень.

– Ты не представляешь, с каким удовольствием я от тебя избавлюсь. Нет, лучше. Я буду наслаждаться тем, как ты издеваешься над глупой девчонкой. Будешь с ней травмы прорабатывать. Кстати, любишь, чтобы тебя пороли?

– Озабоченный Ястреб. Какая прелесть. Впервые вижу, чтобы пубертатный период наступал на десятом десятке.

– Да иди ты, – буркнул Роне, завернулся в халат по самый нос и ушел в душ.

Холодный.

Никакой у него не пубертат, это Ману издевается. Просто… просто… он наконец-то позволил себе не бояться и не прятаться хотя бы от самого себя. Ведь если Дайм его в самом деле любит, это же все меняет. Вообще все. И… наверное, стоит с ним поговорить и об этом тоже. О кнуте и проклятом искуплении. Вряд ли Дайм захочет это сделать, у него травма будет посерьезнее, чем у Роне. Но знать ему нужно. Потому что Роне обещал сам себе: честность, всегда только честность.

Разве что за исключением момента со Стрижом и Ману. Но это Роне тоже расскажет Дайму. Просто чуть позже. Когда все получится и Дайму уже не о чем будет волноваться. Ведь с Шуалейдой все будет в порядке. Ее мальчишка просто немного изменится, мягко отдалится, слегка подтолкнет ее обратно к Дайму, и все будет отлично. К тому моменту как Дайм вернется из Ирсиды, все будет просто идеально!

Выйдя из ванной уже при полном параде, Роне сообщил в пустоту собственной спальни:

– Прогуляюсь-ка я в город. Погоды стоят дивные. – Кинув взгляд в окно, он улыбнулся барабанящему в стекло дождю. – Волшебные просто погоды. Не хочешь ли со мной в Безымянный тупик?

Ману что-то невнятно пробурчал на тему «иди ты… к Хиссу… один», так и не показавшись.

– Ну и ладно. Ну и пойду. Проведаю старого приятеля Махшура, узнаю, не сдох ли.

И, насвистывая, сбежал вниз по лестнице, к выходу в парк. Приятно окунуться в дождь – будет повод вспомнить, как красовался полуголый Дайм, подставляясь острым струям где-то рядом с Тавоссой, и как Роне обещал уложить его прямо на тракт безо всякой магии. Прекрасный был вечер! А сегодняшнее утро еще лучше.

И дождь теперь Роне любит.

Прекрасный, чудесный дождь, пахнущий морем, соснами, разгоряченным мужчиной и капельку оружейным маслом.

Даймом.