…за случайное убийство шером простолюдина полагается шеру выплатить виру крови наследникам погибшего либо, за неимением оных, в казну. Определить же, было убийство намеренным или нет, и угрожала ли шеру смертельная опасность, должен королевский суд. Буде же суд определит, что убийство простолюдина было злонамеренным или произведено не стихийным, а физическим образом (как то путем нанесения телесных повреждений оружием либо иным физическим предметом), надлежит шеру не только выплатить виру крови, но и понести наказание, соразмерное нанесенному ущербу, вплоть до смерти телесного сосуда, если убийство простолюдинов было не единичным и определенно злонамеренным.

3 день журавля, Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

С моделью Роне закончил намного раньше, чем ожидал. Всего-то за пару часов до рассвета.

– Просто и изящно, не так ли, Ману? – потребовал он похвалы, откинувшись на спинку стула.

– Вполне, – отозвался тот, но как-то без особого восторга.

И ладно. Нежити восторг ни к чему. Он, в отличие от страха и боли, плохо перерабатывается в энергию.

– А теперь пора уладить все с Дюбрайном и забрать материал. Ты уверен, что хочешь именно живое тело? С ним столько мороки! И почему я раньше так цеплялся за эту глупость? Быть нежитью – просто замечательно. Ничего лишнего.

– Угу, особенно лишних мозгов. Действительно, зачем они тебе, – проворчал Ману. – Нежить, это ж надо…

– Модель безупречна, – спокойно возразил Роне.

– И слух тоже потерян, – вздохнул Ману. – Ты воистину совершенство, Ястреб. Совершенный идиот.

– Хм… если я что-то упустил, ты можешь просто об этом сказать.

– Ладно. Говорю. Никакая ты не нежить. И вообще с чего ты это взял, объясни мне, скудоумному.

– С того, что моя трансформация завершилась. Думаю, когда я вынул сердце Дайма и заменил его на артефактное. Ты просто посмотри на меня: все признаки нежити налицо. Сердце не бьется, вместо крови – экстракт псевдожизни, магия вся заемная и переработанная, эмоции и ощущения – смоделированные. Иначе бы мне не удалось их так просто отключить.

– Ястреб, скажи мне, ты хоть раз видел высшую нежить ближе, чем за лигу?

– Разумеется. Я не раз ловил и препарировал личей. Да и… Эйты, иди сюда.

Умертвие послушно притопало и встало, тараща на Роне мутные глаза.

– Это не высшая нежить. Ястреб… – в тоне Ману послышалось откровенное страдание.

– Само собой. Однако посмотри, структура ауры почти идентична, тот же микростазис, останавливающий распад клеток… Кстати, и мозговые функции практически идентичны прижизненным, и душа на месте.

– М-да. Если Ястреб что-то вбил себе в голову, это безнадежно, – вздохнул Ману. – Ладно, как ни назовись… Иди-ка ты спать.

– Не вижу смысла терять время, – пожал плечами Роне. – Лучше схожу и раздобуду материал. Ночь, друг мой – самое время для темных дел.

– Ну-ну. Сходи. Куда, кстати? Не к Дюбрайну ли?

– А сейчас поглядим.

Призвав пыльную гончую, Роне снова пустил ее на карту, но не города, а Риль Суардиса. И практически без удивления обнаружил мастера теней в покоях Дюбрайна.

– Твоя интуиция безупречна. Как всегда. Так что да, к Дюбрайну.

– Если ты – нежить, Ястреб, то он тебя упокоит.

– Не сегодня. Я же не собираюсь вступать с ним в научные диспуты. Заберу потихоньку мальчишку – и дело с концом.

Ману отозвался короткой, но емкой фразой на смеси старосашмирского и зуржьего. Роне даже не понял, что именно он имел в виду. Наверное, одобрил простой и логичный план действий.

– Не волнуйся, я скоро вернусь. К утру у тебя будет отличное живое тело, камбала ты дохлая.

К покоям Дюбрайна Роне шел, тихонько напевая. Для маскировки. Ни в одном учебнике, ни в одном трактате не упоминалось о поющей нежити – а значит, вкупе с иллюзиями это отличный способ отвести от себя подозрения.

Неудобно, что с Дюбрайном не сработало.

Но Роне не обижался и даже не досадовал. Нежить не испытывает таких глупых эмоций. Просто… если Дайм считает его опасным – придется как-то решить эту проблему. Скорее всего, просто уехать. На север, к Лерду. Он вполне может прикинуться не личем, а умертвием-слугой при возрожденном Ману. А Дайму он напишет и объяснит, что волноваться не о чем и упокаивать его не нужно, тем более что Дайму наверняка будет неприятно это делать, все же… все же Дайм когда-то его любил.

Так что все не так уж плохо. Став личем, Роне не сошел с ума и вполне способен контролировать голод. И фантомную боль – тоже. Вот прямо сейчас. Контролировать и трансформировать в энергию. Удачно, что их связь с Даймом так и осталась односторонней. Так Дайм точно не пострадает, что бы с Роне дальше ни происходило.

По дороге он практически никого не встретил. Дворец спал. Можно было надеяться, что и Дюбрайн тоже спит, как и всякий нормальный живой человек. Но…

Из-под его двери выбивался свет.

То есть не совсем свет, а Свет.

Сразу две активные ауры. В плотном взаимодействии. Эмоциональный спектр в верхней части шкалы: радость, интерес, удовольствие…

Шис.

Размеренно дыша и преобразовывая фантомную боль в отсутствующем сердце в энергию, Роне приблизился к двери. Прислушался.

– …А при чем тут? – донесся голос мастера теней.

Вполне себе живой, немного удивленный и довольный.

– При том, что любовь – это не ограничения, а свобода, – ответил Дайм. – Она не убывает, когда ты ее даришь…

Роне окатило запахом солнечных ромашек. Сладким, чарующе-нежным, манящим запахом любви. Предложенной ему – и отвергнутой. Из страха.

Боги, каким же он был идиотом! Почему, почему он испугался? Почему не рискнул довериться?

«Любовь – это свобода»…

В ушах звучал голос Дайма, а перед глазами стояли солнечные ромашки на подоконнике таверны где-то неподалеку от Суарда. Шестнадцать лет назад.

Что, если бы тогда Роне не струсил? Ответил светлому шеру, позвал его? Достаточно было лишь шепнуть в звездное небо за окном: «Дайм!» – и он бы пришел. Он ждал. Не шестнадцать лет, намного больше. Он любил.

Любил трусливого идиота, до которого только сейчас дошло, что можно.

Можно любить.

Можно доверять.

Что любовь – это свобода, а не клетка. Сила, а не слабость.

Почему до него дошло так поздно? Когда он испортил все, что только можно было испортить. Оттолкнул. Убил.

Даже не на эшафоте, нет. Раньше. Перед Линзой. Когда Дайм предложил ему единение. Здесь и сейчас. Без сомнений и колебаний. А Роне – ударил. Подло. Через тридцать секунд после того как Дайм сказал «я люблю тебя».

Струсил, поверил в самое худшее, поддался старой привычке – бить на упреждение. Насмерть бить. Чтобы никто больше никогда больше не посмел нагнуть, унизить, вытереть ноги, использовать…

Какая глупость!

Отказаться от счастья и свободы, когда их предлагали – просто так, в подарок, потому что любят и доверяют. Ему. Проклятому темному, который не умеет любить и давать – только брать и ненавидеть, потому что ему всегда мало. Всегда недодали. Всегда обманули. Обидели. Унизили.

Какой же идиот…

Почему ты думал, Бастерхази, что можно искупить убийство? Вымолить прощение за предательство? Что твой больной, сумасшедший голод кто-то может принять за любовь и простить? Тебя-то. Темную тварь. Скверну. Ложь на лжи, предательство на предательстве. Ты даже клятву, данную перед Двуедиными, умудрился не исполнить. Дайм просил тебя: помириться, забыть ненависть, хранить и оберегать – ту, которую вы оба любили…

Нет. Дайм любил, а ты? Ты – хотел использовать. Ведь тебе можно, да? Раз использовали тебя, то теперь твоя очередь… ты же так радовался, что теперь – сильный, хитрый, все в твоих руках, ты получишь и силу, и свободу, и безраздельную власть, самую сладкую, подаренную добровольно.

Безмозглый придурок. Зачем она, власть? Над чем – власть? Когда ты даже собственную дурь укротить не можешь.

Вот и получай, что заслужил.

Одиночество.

Равнодушие.

Ты видел кругом врагов, когда тебя любили и тебе верили. Так получай теперь то, что искал. Можешь снова поныть и пожаловаться, что тебя обманули, тобой попользовались, но ты-то знаешь, Роне шер Бастерхази, как все на самом деле.

Кто виноват.

Кто искал ненависть – тот нашел, сам ее вырастил. Сам…

Наслаждайся теперь свободой, нежить. Проклятая, бессмертная, никому не нужная тварь.

Роне отшатнулся от двери, на подгибающихся ногах отошел. Оперся спиной о противоположную стену. Заткнул уши. Закрыл глаза.

Он не хотел ни видеть, ни слышать того, что там происходит. Не хотел знать, что Дюбрайн уже нашел ему замену… или – хотел?

Ну же, Бастерхази. Сколько раз ты говорил, что хочешь Дайму счастья? Так вот оно – его счастье. С Шуалейдой и ее мальчишкой, светлым шером. Мастером теней. Смешно, да? Мастер теней, Воплощенный – лучше тебя. Адекватнее. Безопаснее. Он не ударит в спину, не станет лгать, интриговать и прикрываться иллюзиями.

Роне провел ладонью по лицу. Гладкому и молодому. Чужому лицу. Потому что свое – спрятано. Даже от себя. Прежде всего от себя. Кто же захочет видеть в зеркале морщинистую, седую тварь, больше похожую на мумию, чем на человека? О нет. Только не Роне Бастерхази, сама честность и прямота…

Он не сразу понял, что хриплый лающий звук, рассыпавшийся по безлюдному коридору – это смех. Его собственный.

Резко замолкнув, Роне опустил взгляд на свои ладони.

Пустые. Никаких, дери их, солнечных ромашек.

Никогда больше.

Ты упустил свой шанс. Давным-давно упустил. Хватит врать себе. Что бы ты сейчас ни сделал – Дайм не вернется к тебе.

Ни-ког-да.

Ты должен был понять это сразу, как только он прошел мимо. Когда целовал руки Шуалейде – а тебя не оделил даже взглядом…

Нет. Раньше. Ты должен был понять это, когда отвез его в Хмирну – и получил свой лотос. Должен был понять и смириться, а не придумывать тысячу оправданий тому, что Дайм не зеркалит. Не пишет. Не хочет больше тебя знать.

Потому что ты – не достоин.

Он прав.

Он совершенно прав.

И если… нет, когда он скажет: «Сдохни наконец», – ты пойдешь, ляжешь в траву и сдохнешь, лич ты или кто там еще. Неважно.

Совершенно неважно.

Все, кроме… ну, ты можешь хотя бы попросить прощения, Бастерхази. Вряд ли Дайму это нужно, но когда-то ты обещал ему измениться. Оставить позади ложь и ненависть. Научиться доверять.

Ты, который требовал доверия – и предал.

Требовал правды – и врал.

Жаждал любви, но сам-то? Что ты дал ему сам?

Ни-че-го.

Ты так и не узнал, какое это счастье – не брать, а давать. Не наполнил свою жизнь настоящим смыслом. Что ж… у тебя одна попытка. Последняя.

Глубоко вдохнув призрачный запах солнечных ромашек, Роне мысленно потянулся в Лес Фей, к раскрывшимся под ночным небом цветам. И ощутил их в ладонях. Целую охапку прохладных, влажных от росы, пахнущих миндальной горечью и манящей звездной пылью фиалок. С лепестками темными, как ночь, и обсыпанными крупной светящейся пыльцой – как звезды.

«Прости меня, Дайм. Я в самом деле хочу, чтобы ты был счастливы. Со мной или без меня, просто счастлив. Я не стану мешать тебе», – шепнул он в ворох цветов и отпустил их в полет. К чужому порогу. К порогу, за которым его больше не ждут.

Не глядя на то, как звездные фиалки опускаются на пол, Роне развернулся и пошел прочь. Куда-нибудь подальше. Где он сможет привести себя в порядок. А потом – придумать новый план. Ману получит свое тело. Не может же быть, чтобы Роне оказался бесполезен даже для него! Он сможет.

Обязательно сможет.

Он должен. Он обещал Дайму… нет, не Дайму – он себе обещал стать достойным любви. Тем, кого стоит помнить. Даже когда он уйдет в Ургаш, что случится совсем скоро. Потому что… потому что единственный смысл, который у него остался – это Ману. Его последний друг. Тот, кого он еще не успел обмануть и предать. В конце концов, на Стриже ветра не встали, найдется и другой вариант.

Роне так тщательно отключился от внешнего мира, что не сразу услышал голос за спиной. Лишь когда наткнулся на невидимую стену приказа:

– Стой.

Первой мыслью было – не успел. Подвел Ману.

А второй была радость. Наконец-то Дайму что-то от него понадобилось. Жизнь, смерть – что угодно.

Роне обернулся, слыша шаги за спиной – быстрые, словно Дайм опасался не успеть. Глупость какая. Уж что-что, а сбегать Роне не собирается. Не в этот раз. Обернулся – и его чуть не снесло волной радости пополам со страхом.

– Бастерхази? – спросил Дайм, словно не узнал его, или не верил своим глазам, или… или он спросил о звездных фиалках, которые держал в руках. – Спасибо.

И улыбнулся так светло и беззащитно, что у Роне перехватило дыхание.

Дайм. Улыбается. Ему.

Идет к нему.

Касается ладонью щеки, гладит – тихо-тихо просит:

– Не прячься от меня больше. Пожалуйста.

– Я не… – Роне покачал головой и поймал ладонью руку Дайма, прижал к своему лицу теснее, вдохнул сумасшедше прекрасный запах мокрых сосен, моря, ветра и звездных фиалок… – Дайм, ты не…

Закончить фразу он не успел, потому что Дайм притянул его к себе и поцеловал. Так горячо, так жадно, так… что Роне забыл напрочь, что хотел сказать. Глупость какую-то. Почему-то у него постоянно получаются глупости. Наверное, лучше молчать.

И обнимать горячее твердое тело, ощущать ладонями, как бьется под ребрами сердце. Его. Их сердце. А потом, когда Дайм оторвался от его губ – позволить ему взять себя за руку и отвести в комнату. В постель.

Без единого слова.

Почти не дыша.

Молясь Двуединым, чтобы это не оказалось сном. Еще одним сном, после которого ему окончательно продует чердак.

И даже если этот не сон – все равно продует. Уже. Иначе в голове не было бы так пусто и звонко. Ни единой мысли. Только имя: Дайм.

– Дайм, пожалуйста, – прошептал Роне, стаскивая с любовника рубашку и вжимаясь лицом в соленую горячую кожу, впитывая его запах, ощущение влажного шелка под губами, подаваясь головой под руку, которую Дайм запустил ему в волосы.

Сжал.

Сильно. До боли. До сладкого стона, родившегося где-то в груди и выплеснувшегося сквозь горящие от соли и жажды губы.

– Мой свет, мой све-е-ет… – горячечно шептал Роне, целуя ключицы, ловя ртом рыжие волоски вокруг сосков, путаясь пальцами в застежке своих брюк, падая на спину и утягивая свой свет за собой, на себя, чтобы быть близко-близко, единым целым – и закричать в голос, когда тяжелое тело прижало его к простыням и над ним распахнулись огромные крылья, сотканные из света и немножко из тьмы и огня.

– Ты так прекрасен, мой темный шер, – голодно и восторженно шепнул Дайм, глядя ему в глаза: близко-близко, и с таким счастьем, что Роне чуть не задохнулся.

Как? Почему? Неужели он нужен Дайму? Не может быть, нет, не может быть, чтобы… Дайм все еще его любит? Наверное, это сон…

И пусть, и Мертвый с ним, пусть сон, пусть наваждение и галлюцинации, неважно, он возьмет даже этот крохотный кусочек счастья с благодарностью.

– Спасибо, мой свет, – получилось хрипло и ломко, а, плевать, пока он может это сказать, он скажет. Столько, сколько успеет. – Я люблю тебя. Я так сильно люблю…

Дайм засиял еще ярче, так ярко, что Роне почти ослеп. И поцеловал его. Снова. Так нежно, и жадно, и почему-то солоно, и… первая судорога наслаждения прошила Роне насквозь, скрутила все мышцы, вышибла воздух из легких. А ведь он даже раздеться не успел! Точно мальчишка, впервые дорвавшийся до… о боги, каким идиотом он был, мальчишкой-то, даже не представлял – как это может быть прекрасно: отдаваться тому, кого любишь больше жизни, тому, кто и есть твоя жизнь, твое сердце и твой свет.

Как это сладко: позволить ему стянуть с тебя штаны, оглаживая бедра – худые, угловатые, некрасивые – словно драгоценный сашмирский мрамор. Раздвинуть колени под его весом, обнимая и открываясь для него. Впиться в мощные плечи пальцами и зубами, впуская его в себя – и стонать, кричать в голос его имя, когда божественный, такой необходимый свет заполняет целиком, растворяет в себе, и не нужно ничего больше – только быть с ним, быть единым целым, отдать ему все – и сердце, и дыхание, и память, и… все, что он захочет. Все, о чем он только может подумать.

Своих мыслей у Роне не осталось – и они были не нужны. Ему хватало ощущений, общего движения, общего дыхания, и хриплого, удовлетворенного:

– Мой темный шер, – вместе с прижимающимся к нему обнаженным телом, не желающими отпускать его руками.

Волна наслаждения накрыла их одновременно. Вместе. И вместе с ней – бесконечное доверие, нужность счастье, благодарность…

И страх. Что он исчезнет, растворится, что это все – снова сон, сладкий безумный сон… и объятия Дайма, и сладкая тяжесть его тела, и шелковые фиалки, запутавшиеся в его волосах – словно он ни за что не желал с ними расставаться, словно для него было очень важно – что Роне подарил ему эти фиалки…

Дурак, столько раз мог бы это сделать, и не додумался за целый год! Тупой, эгоистичный дурак, смотри теперь сны о счастье и радуйся, что у тебя осталась хотя бы память…

– Нет уж, – пробормотал Дайм, так и не выпустивший Роне из объятий, даже не вышедший из него. – Никаких к ширхабу снов, ты нужен мне настоящим.

И прикусил – больно, по-настоящему больно и безумно сладко от этой боли – мочку его уха.

– Как скажешь, мой свет, – чувствуя, как неудержимо расплывается в улыбке, согласился Роне.

Он с чем угодно бы согласился. Лишь бы Дайма это порадовало.

Дайм. Свет. Счастье, которого Роне не заслуживает.

– Так и… – Дайм зевнул, пряча лицо на плече у Роне, – …и скажу. Все по-настоящему, зря я, что ли… – Он снова зевнул, потерся о щеку Роне своей и еле слышно добавил: – Не смей больше от меня запираться. Не хочу больше спать под твоей дверью, Хиссов ты…

С каждым словом все тише, все невнятнее. И не договорил. Уснул. Тело на Роне потяжелело, расслабилось. Дыхание выровнялось. А самого Роне окатило какой-то сумасшедшей нежностью и пониманием: светлый шер устал. Вымотался, как последняя собака. Потому что трое суток, как приехал в Суард, улаживал всю ту дрянь и дурь, которую Роне наворотил. Вместо того чтобы сделать то, о чем его просили.

Придурок ты неблагодарный, темный шер Бастерхази.

Идиот.

Моллюск безмозглый.

И трус высшей пробы.

Потому что светлый шер уснул перед твоей запертой дверью. Из чистой трусости запертой, чтобы не прислушиваться к шагам, которых не будет. К голосу, который не прозвучит. К каждому проклятому шороху – потому что не верил, что есть кому шуршать в твоей берлоге, кроме крыс и парочки умертвий. А Дайм не просто уснул у твоего порога – пришел в сон к тебе. Потому что достучаться так и не смог. И вылечил, напоил светом, щедро отдал столько любви, что… что даже такой болван, как ты, должен был понять: все по-настоящему, никакой то был не сон. И «люблю тебя» было настоящим.

Это некоторые идиоты, не умеющие доверять, снова решили, что так хорошо быть не может.

Осторожно, чтобы не разбудить Дайма, Роне призвал одеяло и укрыл их обоих. Сам он не рискнул пошевелиться: сон светлого шера был неглубок и чуток, и он едва заметно вздрагивал и вздыхал, видя что-то не слишком-то приятное. И жался к Роне в поисках тепла. И поддержки. Заботы. Любви.

Ты вообще подумал хоть раз, когда завидовал везучему светлому ублюдку, любит ли его кто-то по-настоящему? Просто так, ради него самого, а не потому, что он влиятельная персона, приближенная к императору? Не потому, что надо из-под него должностей, доходов, авторитета, защиты и еще тысячи всевозможных благ. Ты сам, дубина сучковатая, видел в нем только светлого принца, которому все дается даром, по праву рождения.

Придурок.

Предатель.

Тебе верили даже после того, как ты дважды почти убил. Дважды! У тебя перед носом истинное чудо было, а ты?

Заперся. Чтобы, упаси боги, тебя снова не обидели, маленького бедненького дубинушку. Ну не мерзость ли?

Мерзость. И никакие звездные фиалки этого не прикроют. А Дайм все равно тебя хочет. Ты ему по-прежнему нужен. Несмотря на всю твою гнусность, нежить проклятая. Так радуйся и думай, чем ты можешь Дайму помочь, а не как бы еще обидеться и пострадать. Как будто ему и без тебя не хватает страдающих придурков.

Тихонько, чтобы не потревожить, Роне повернул голову и коснулся губами рыжих, с запутавшимися в них фиалками, прядей, пахнущих светом и счастьем. Горьким, раненым счастьем.

Все еще возможным…

Дайм вздохнул, нахмурился и еле слышно прошептал:

– Роне…

Словно молния прошила. Насквозь. Так сладко и больно, так… отчаянно нежно… доверчиво…

Боги, как же хочется верить, что счастье все еще возможно! Несмотря на то, что замена-то вот она, совсем рядом, мастер теней никуда не делся. Но как бы ни было Дайму хорошо с ним, с золотым шером, он все равно отправил его прочь и догнал тебя. Привел к себе. Любил. Уснул с тобой рядом. Потому что ты по-прежнему нужен. Потому что Дайм любит. Все еще любит…

И только от тебя, шисов ты хвост, зависит – сохранить эту любовь или убить, уж в третий-то раз надежно и окончательно. С гарантией.

– Нет! Не надо… – пробормотал Дайм, вздрогнул и болезненно скривился.

– Чш-ш-ш, все хорошо, мой свет. – Роне обнял его крепче, закутал всем собой, словно в кокон из темных крыльев. – Спи, все хорошо.

И Дайм расслабился, светло и как-то по-детски улыбнулся, вызвав в Роне новый прилив острой до агонии нежности и потребности сберечь, защитить, укрыть собой от всего мира.

Ведь он же может. Точно может. Не зря же столько лет учился, исследовал и экспериментировал, две шисовы докторские написал, должно же оно пригодиться. Просто нужно быть рядом и не дурить, не сомневаться в Дайме, а помогать. Встать плечом к плечу. Вместе. И все будет хорошо.

Роне даже с Шуалейдой помирится. Да что там, он даже любить ее готов вместе со всеми ее детскими выкрутасами. Лишь бы Дайму было хорошо, лишь бы он вот так засыпал рядом, в спокойствии и безопасности…

– Нет! Стой! Нет, Роне-е-е!

С хриплым криком Дайм подскочил, дико озираясь, наткнулся взглядом на тоже подскочившего Роне… и прижал к себе, уткнулся со всхлипом, повторяя неразборчиво:

– Не смей умирать, не смей, не смей…

Роне чуть не снесло ураганом его эмоций. Столько боли, ужаса, отчаяния и вины, что не вздохнуть, не пошевелиться. И к эмоциям – картинки, пронзительно ясные и невыносимо детальные, накладывающиеся одна на другую, рвущие сознание на части.

Голова Роне под ногами.

Стриж, в полете отрастивший крылья и выпустивший загнутые когти-ножи.

Влажный хруст костей.

Пронзительный женский вопль.

Ледяное дыхание Ургаша.

Мирно уснувший – мертвый – убийца головой на коленях у Шуалейды.

Морщинистое, иссохшее лицо с мертвенно-лиловыми глазами и потоки тьмы, завивающиеся вихрем.

И снова – чисто срезанная голова под ногами, тело на ступенях трона, и лужа неправдоподобно яркой крови под ним.

Отчаяние.

Вина.

Отчаяние.

Боль.

Невозможность жить – с тем, что наделал. Без Роне. Без половины сердца и души.

– …все хорошо, мой свет, все хорошо, – шептал Роне, вбирая в себя весь ужас и боль Дайма, ведь не зря же он темный шер, он может, для него это раз плюнуть, забрать чужую боль, – это просто сон, все хорошо, ну же, посмотри на меня, ничего этого не было, Дайм…

Дайм крупно дрожал и цеплялся за Роне – со всей силы, оставляя кровоподтеки. Но вроде слышал. И даже пытался разжать пальцы.

– …пожалуйста, не оставляй… Роне… – тяжело, надрывно и хрипло, давясь сухими рыданиями.

– Не оставлю, я обещаю тебе, Дайм. Ну же, мой свет, отдай мне этот кошмар. Просто отдай, тебе не нужно…

– Не кошмар, это… – Дайм сглотнул насухую и, чуть ослабив хватку на плечах Роне, поднял голову.

Взгляд у него был диким и потерянным, и на дне взбаламученной бирюзы снова вихрились потоки боли и вины.

– Прекрати. Слышишь, хватит обвинять себя. Дайм. Все живы, ты все сделал как надо. Забудь этот проклятый сон…

– Не сон. Это был не сон, Роне, – совсем тихо сказал Дайм, продолжая крупно дрожать, и снова уткнулся лбом в плечо Роне.

Не сон? Значит – видение? Какое-то поганое видение, слишком реалистичное.

– Ты видишь это не в первый раз, да?

– Не в первый, – поежился Дайм и судорожно вздохнул. – Извини, я сделал тебе больно, ты… спасибо…

– Все в порядке, правда. – Роне, одной рукой удерживая его за плечи, другой погладил по волосам, коснулся губами виска. – Ты же знаешь, не все видения сбываются. Это точно не сбудется. Все будет хорошо, мой свет.

– Я знаю. Роне… это… Я умер там, вместе с тобой… пожалуйста, не надо так больше… прошу тебя…

Новая волна боли и страха окатила Роне – вместе с собственной болезненной, неправильной радостью: я ему нужен. Я нужен ему. Дайм любит меня. Боится за меня.

Добрые боги, он боится за меня!

Если бы у Роне было живое сердце, оно бы сейчас разорвалось. И от счастья, и от стыда – за это самое счастье, ведь Дайму больно, а он, мерзавец, радуется.

– Конечно. Конечно, я не умру. Дайм, сердце мое, ну что ты…

– Обещай. – Дайм поднял голову, чуть отстранившись, и сжал плечи Роне.

– Все, что ты хочешь, мой свет, – кивнул Роне, стараясь не морщиться и вообще не выпустить наружу ни отголоска боли.

Похоже, не только синяки, но и трещины в костях. Физической силы у светлого шера слегка побольше, чем у медведя. Или не слегка. По дыссу. Вылечит потом, когда успокоится. Нельзя прямо сейчас добавлять ему чувства вины. Боги, ну с чего Дайм считает себя виноватым-то? Ведь ничего же не было!

– Обещай, что не станешь больше драться с Себастьяно, – потребовал Дайм. – Вам нечего делить.

«Себастьяно». И так… естественно. Почти. Теперь Роне отчетливо ощущал страх Дайма перед мастером теней, и страх этот был не за себя. А за Роне и Шуалейду.

Проклятый мальчишка. Вот почему, если Дайм видит в нем опасность, попросту не убьет? Не может же быть, чтобы Дайм в него влюбился, а Роне этого не ощутил и не увидел? Нет, не может. А значит и в самом деле нечего делить. Наверное.

– Конечно же, нечего. И драться с ним я не стану. Обещаю. Хотя и не понимаю, почему ты его сразу не…

– Роне. – Дайм нахмурился. – Не вздумай. Себастьяно нужен мне живым.

– Ну, если он нужен тебе, значит, будет живым.

Роне постарался улыбнуться как можно мягче. Ради Дайма он лично будет хранить и оберегать мальчишку. Если это в самом деле то, что Дайму нужно.

– И не вздумай ревновать. Я люблю тебя, и никто этого не изменит. Ты же веришь мне, мой темный шер?

– Да, – ответил Роне чистую правду. – Безоговорочно. Знаешь, мне давно пора было научиться этой сложной науке.

– Ну, лучше сейчас. – Дайм наконец-то хоть слабо, но улыбнулся. Правда, тут же снова погрустнел. – Ты же сам видел, что будет с Шу, если мальчишка умрет. Сумасшедшая темная Шуалейда – это же вовсе не то, чего ты хочешь, Роне.

– Главное, чего хочешь ты, мой свет.

– Знаешь, мой темный шер… – на этот раз улыбка осветила его лицо, затронув и глаза. – Если так подумать, я везучий счастливчик.

Роне невольно улыбнулся в ответ. Оптимизм светлого шера ужасно заразителен. Так и хочется вместе с ним поверить, что все в самом деле хорошо.

Еще бы Дайм верил в это сам!

– Определенно счастливчик.

– Ведь у меня есть все, чего я хочу, – продолжил Дайм. – Даже чуть-чуть больше. Император почти снял с меня печать, разрешил жениться на ком вздумается…

– Почти? – насторожился Роне.

– Она вернулась. Сама. – Дайм небрежно пожал плечами, словно говорил о сущей безделице. – Представь, взяла и вернулась. Парьен говорит, проросла. И теперь ее смогу снять только я сам. Правда, не знаю, как это сделать. Зато я могу о ней говорить. Уже, знаешь, как-то проще стало.

Роне слушал Дайма, улыбался – и где-то внутри себя скулил. Или выл. От боли, от стыда, от невозможности изменить прошлое, хоть что-то сделать, хоть как-то помочь. С языка так и рвалось: единение, мой свет, тебе просто нужно принять мой дар и…

Вот на этом-то слова и застревали в горле.

На «довериться».

На «подарить себя».

Кому, трусу и предателю? Нет и еще раз нет. Дайм совершенно прав, что больше не хочет единения. Связывать себя с Роне – чистейшее безумие. К тому же Дайм всегда хотел единения на троих, а Шуалейда…

Может быть, она по-прежнему любит Дайма. Может быть.

Но она любит и мастера теней, своего Себастьяно, будь он проклят.

И ненавидит Роне.

Правильно, в общем-то, ненавидит. Он тоже. В смысле, себя ненавидит, а не Шуалейду. Ее-то за что. Она не виновата, что кое-кто обосрался от страха и чуть не убил всех троих, а заодно и половину Суарда.

– Я рад, мой свет, – вложив в свои слова максимум любви к Дайму и счастья от того, что он жив и он здесь, рядом, сказал Роне. Все прочее он засунул куда подальше. Не нужно сейчас добавлять Дайму расстройства и проблем. Помирится Роне с Шуалейдой, куда ж он денется. И способ снять печать, не связывая Дайма с Роне, тоже найдется. – Все получится, я обещаю.

Дайм снова просиял. Ему, Роне.

– Я же говорю, везунчик. У меня есть ты, мой темный шер. Твоя любовь, твоя поддержка и понимание. Твое доверие.

– Есть, – кивнул Роне и прикусил губу, чтобы позорно не разреветься. От стыда.

Доверие и поддержка. Какой ж ты оптимист, светлый шер. То есть, конечно же, да. Есть. Сейчас. И будет дальше. Всегда. Столько, сколько потребуется. Но… проклятье. Какой же он был дрянью.

– Я благодарен Двуединым за такой подарок. И тебе. За то, что пришел сегодня, когда ты мне так сильно нужен. И… – он поднял с постели звездную фиалку, коснулся лепестков губами, – я возьму их с собой. Что-то мне подсказывает, что они не завянут.

– Не завянут, – хрипло отозвался Роне, давя неуместные, застрявшие в горле слезы. – Ты… мог бы взять с собой и меня. Если хочешь.

– Хочу. Больше всего на свете хочу. Роне… – Дайм потянулся к нему, прислонился лбом ко лбу, – я бы взял тебя с собой в Ирсиду, с тобой вместе все это было бы куда проще и приятнее. Знаешь, даже просто засыпать с тобой рядом…

– Так почему нет? Не думаю, что Конвент станет возражать против моей отлучки. Тем более ради помощи Магбезопасности.

– Конвент – нет. Но мне придется уехать завтра, на крайний случай послезавтра. Кто присмотрит за Шуалейдой и Каетано? А за Ристаной? У нее окончательно продуло чердак, Роне. Такое впечатление, что ее прокляли.

– Не проклинал ее никто, все сама, только сама.

– Вот и я думаю, что сама. Наверняка она примется за старое, едва я отойду на полшага. На носу Большая Охота, самое время для очередной дури. Тебе придется как-то ее останавливать, Роне. И не допустить, чтобы она навредила Каю, Шу и Себастьяно.

– Опять Себастьяно… Он не беспомощный птенчик. Ты вообще в курсе, что мальчик – Воплощенный?

– Ага. Диего сказал. Вот еще, гильдия… шис. Держи руку на пульсе, Роне. В гильдии вообще дерьмо какое-то творится, а я понятия не имею, какое и чем это грозит. Узнаешь? Новый мастер там… тоже дерьмо то еще, а тебя они боятся.

Когда Дайм сказал про гильдию, Роне замер. Последний раз, когда он взаимодействовал с гильдией (о как сказал-то, опыт канцелярщины не пропьешь), его чуть не убила ловушка Герашана, а он сам выпил досуха человек шесть или семь. Сознательно. В трезвом уме и здравой памяти, отлично понимая, что и зачем делает: меняет их жизни на свою. И как только Герашан доложит об этом Дайму, все его доверие закончится. Так толком и не начавшись. Нельзя этого допустить, никак нельзя! Пусть лучше…

– Роне? – Дайм взял его обеими руками за щеки, заглянул в глаза. – Ты чего?

– Я… Герашан же тебе доложил, что я тоже пытался поймать Стрижа? Шесть или семь человек. Я их убил.

– Ох… – облегченно выдохнул Дайм. – Доложил, конечно. Даже показал, что видел. Не знаю, что точно там произошло, все следы выгорели к шисам собачьим, но ты не виноват.

От затопившего его облегчения Роне чуть не упал прямо тут же, на смятую постель. Но нельзя. Надо прояснить все до конца. Чтобы потом не оказалось, что кто-то что-то понял не так.

– Еще как виноват. Я не хочу тебе врать, Дайм.

– Ты и не врешь. Роне, я знаю, ты не хотел никому вредить. Ты бы не стал вот так запросто убивать каких-то незнакомых посетителей таверны. Конечно, ты зря полез ловить Себастьяно, Герашан бы отлично справился сам, но ты не виноват. Ты спасал свою жизнь.

– Дайм, я…

– Замолчи и дослушай, ладно? Да, убийство противозаконно. Но только если оно злонамеренно. Истинный шер далеко не всегда контролирует свои инстинкты. Чтобы не сдохнуть, все мы хватаемся за соломинку. Ты думаешь, я никогда не убивал вот так, случайно? За полвека службы в МБ?

– Понятия не имею. Дайм, я сожалею.

– Я знаю. Мне тоже жаль, что так получилось. Но когда сталкиваются истинные шеры, простолюдины иногда страдают. Стихии далеко не всегда предсказуемы. Давай остановимся на том, что тебе не нужно себя грызть за случайности. А в официальных отчетах ты вообще не фигурируешь за неимением отчетов. Там вообще ни тебя, ни Герашана, ни Себастьяно не было, а люди погибли из-за взорвавшегося артефакта неизвестного происхождения. Можешь внести виру крови в казну, семьям пострадавших ее уже выплатили. Из казны, как за общешерскую ответственность.

– Магбезопасность, – хотелось сказать ехидно, а получилось умиленно.

– Она самая. Ты не представляешь, как я устал, Роне. Мне хоть разорвись на сотню маленьких полковников.

– Генералов. Очень больших и важных генералов.

– Ехидна ты темная. Приедешь ко мне в Ирсиду после Большой Охоты и маскарада? Есть же шанс, что здесь все будет спокойно. Например, если ты совершенно случайно усыпишь Ристану на месяц-другой. О, как она будет прекрасна в хрустальном стазис-саркофаге! Воплощение чистой красоты.

– Только я ее целовать не буду, – фыркнул Роне.

– И не надо. Поцелуй лучше меня, мой темный шер.

– Только поцеловать?

– Ехидна… не только. Можешь еще пожелать спокойной ночи.

Ну как можно отказать светлому шеру, когда он так просит? Правильно, совершенно никак. Так что Роне и поцеловал, и пожелал спокойной ночи – через час. Или полтора. Да кто их считает, эти демоновы часы, которых всегда так мало!