Любовь – это не ограничения, а свобода. Она не убывает, когда ты ее даришь, и одна любовь не противоречит другой.

3 день журавля

Себастьяно бие Морелле, Стриж

– Я всегда рада видеть вас, – задрав нос, отозвалась Лея и закуталась в лоскут синего мерцания.

Синего мерцания Стрижу не досталось, так что пришлось делать вид, что вот именно так, нагишом в постели принцессы, он всегда и разговаривает с генералом МБ – кто ж еще посмеет заявиться к Шуалейде в покои. Зато шисову генералу придется признать, что больше места в постели принцессы ему нет. И не будет.

Про собственное намерение сбежать и где-нибудь быстрее сгинуть, чтобы уберечь Лею от внимания Хисса и интриг нового Мастера Ткача, Стриж вмиг забыл. О нет, оставить ее – это одно. А отдать – совсем другое. Ни. За. Что. Была бы у него шерсть на загривке, сейчас стояла бы дыбом, как и положено злому, очень злому тигру, у которого какой-то проходимец собирается отнять тигрицу.

Шуалейда тоже злилась. Такие знакомые молнии пробегали по растрепанным волосам, свивались змеиными кольцами, готовые ужалить. Правда, где-то под злостью пряталось что-то совсем иное – быть может, вина или опасение, Стриж пока не научился как следует читать цвета ее ауры.

– Светлого вечера, ваше высочество, – как ни в чем не бывало приветствовал ее Дюбрайн. Стрижу он едва кивнул. – Сожалею, что вчера пришлось спешно покинуть дворец, дела.

Небрежным жестом генерал свернул эфир в кресло, уселся, положив на колени папку. Разговор начинать он не торопился, разглядывал Шуалейду и Стрижа, словно лакомую добычу – видимо, давал сопернику осознать безнадежность сопротивления. Ага, сейчас.

Лея молчала и, похоже, успокаивалась. Стриж тоже молчал – а что он мог сказать, не выставив себя малолетним придурком? – и разглядывал Дюбрайна. Невозмутим. Красив – как красив кугуар в засаде. Черный мундир наглажен и сверкает серебряным позументом, бляха Конвента опасно мерцает, словно настороженный капкан. Кольца и странный браслет-змея выглядят не украшением, а оружием. Руки расслаблены, аура ровно переливается и пахнет небесной голубизной, лиловыми ирисами, пламенем камина и теплым молоком, словно плевать генерал хотел на соперника в постели любимой.

При всем уважении к гильдии следовало признать, что этот светлый шер – игрок куда опаснее Мастера Ткача. Особенно нынешнего, Седого Барсука. И что женщины должны слетаться на него, что осы на мед, на одну лишь силу. Неудивительно, что весь Суард считает их с Шуалейдой любовниками, несмотря на ее скандально прерванную свадьбу с кронпринцем Люкресом. Дюбрайн единственный, кроме Бастерхази, кто не выглядит рядом с ней сухой травой. Странно, почему? По слухам, Длинноухий предпочитает юношей… Нет, чушь, только слепой не заметит, что он влюблен в Лею. И она… тоже? В Дюбрайна?! Шис подери! Почему сейчас ее дар тянется не к Стрижу, а к незваному гостю? И что это за золотое мерцание, соединяющее их?

Размышлять дольше нескольких мгновений ему не позволили. Дюбрайну надоело держать паузу: смутить мастера Стрижа каким-то там разглядыванием пока еще никому не удалось. Усмехнувшись, Дюбрайн открыл папку и подал Шуалейде несколько исписанных листов гербовой бумаги. Верхний – украшен полудюжиной печатей. Купчая. Несложно догадаться, на кого. А под ней наверняка приговор и дело какого-то бандита. То ли Соверне, то ли Сомбра, шис его упомнит.

Лея взяла – царственно равнодушно! Прочитала. Подняла взгляд на Дюбрайна. Приподняла бровь. Все это – без единого колыхания ауры. Правда, счастливой и пьяной она уже не выглядела, а синее мерцание стало просто платьем. Стриж украдкой глянул на себя – надо же, и не заметил, что снова одет. Драконьи дети!

Тем временем игра в гляделки продолжалась. Стриж готов был поклясться, что никаких штучек вроде мысленных разговоров они не вели. О нет, игра шла всерьез, и ставкой в этой игре был… если бы он! Кого интересует мелочь вроде подобранного с помойки мальчишки! Ставкой было что-то, о чем простому мастеру теней лучше не задумываться. Чтобы спалось крепче.

Молчание затягивалось, сгущалось – и, кажется, темнело не только за окном. Оба были слишком упрямы, чтобы начать разговор, и слишком горды, чтобы отвести взгляд. Даже выпестованное под присмотром Мастера спокойствие трескалось под тяжестью этого молчания, хотелось одновременно сбежать и вцепиться Дюбрайну в глотку: никто не смеет обижать Лею! Но спина Шуалейды оставалась такой же прямой, улыбка – непринужденной, а тонкие пальцы без единого перстня – мягкими и неподвижными. Королевское, шис дери, самообладание!

– Не пора ли вашему высочеству представить мне этого очаровательного юношу? – мягко и насмешливо осведомился Дюбрайн. – Или для него постель не повод для знакомства?

Стриж выдохнул – Тень отступила, а на шпильки плевать. Лея пожала плечами.

– Здесь написано имя. Его зовут Себастьяно.

– А дальше?

– Себастьяно бие Морелле, ваша светлость, – ответил вместо нее Стриж, так же мягко и вкрадчиво. – Мастер Стриж.

Он слегка склонил голову, продолжая глядеть Дюбрайну в глаза и не упуская Шу из внимания. Ее высочество снова сделала вид, что так и надо – хотя наверняка прекрасно знала, кто носит имя Стриж, гильдия не скрывает от Магбезопасности имен своих мастеров.

– Забавно. – Дюбрайн склонил голову набок. – Светлый шер, клятва верности… Ты думаешь, этого достаточно?

– Да, – ответила Лея.

– А я думаю, что нет, – отрезал он.

Шуалейда, до того неподвижная, обернулась к Стрижу – и ему нестерпимо захотелось провалиться в Ургаш. Немедленно.

– Шу, я вижу, что ты любишь мальчика и доверяешь ему. – Голос Дюбрайна дрогнул, хотя лицо осталось невозмутимым. – Но ты хоть понимаешь, что он только чудом не убил тебя?

Как бы Стрижу ни хотелось возразить, но возразить было нечего. Хисс едва не забрал ее душу его руками, несмотря на то, что заказа на ее смерть не было. Что Хиссу до каких-то заказов, когда ему приходит охота поиграть.

– Одержимый убийца, – одними губами шепнул Стриж, напоминая ей: он именно о гильдии и говорил.

– Мастер Стриж… – так же тихо шепнула она, не слыша ни его слов, ни слов Дюбрайна, и вглядываясь куда-то в самую глубину Стрижа. – Ласточка. Правильно было, говоришь? – она вдруг ожила, рассмеялась, взяла Стрижа за руку и обернулась к Дюбрайну. – Ладно. Выкладывай, великий интриган, что ты задумал и зачем принес эти бумажки.

Тот покачал головой, улыбнулся – странно, но почему-то очень хотелось поверить теплу этой улыбки – и снова сунул бумаги Шуалейде.

– Посмотри на печать крови.

Она послушно взяла – одной рукой, не выпуская ладони Стрижа – и вгляделась в сложный, радужно мерцающий символ, связывающий документ с единственным человеком. Печать, которую нельзя подделать и нельзя обмануть: если капнуть на нее кровью того, на кого печать настроена, она засветится, если чужой – почернеет. Стриж тоже вгляделся в документ, слишком похожий на настоящий. Догадка мелькнула – в книге заказа было написано «продан», а не «доставлен в нужное место», но не может же быть такого! Гильдия не продает своих мастеров.

– Настоящая печать крови. Документы в порядке, – сказала Шуалейда, все еще не понимая, в чем суть.

– Именно! Я же говорю, чудо. – Дюбрайн глянул на Стрижа, усмехнулся. – Ты знаешь, что Мастер Ткач с позволения Хисса продал тебя по-настоящему? Ты, птичка, на самом деле теперь принадлежишь ее высочеству. С потрохами. Хисс слишком уважает свои же законы, чтобы предъявлять на тебя права, пока ты принадлежишь кому-то другому.

Все еще не верилось. Продал, как личную собственность, и не по чужим документам?! Никогда такого не было, чтобы Мастер Ткач дал убийце шанс освободиться от гильдии. Слишком ценное оружие, слишком опасное, чтобы рисковать выпустить его из рук. Получается, отец все рассчитал заранее, приготовил Стрижу лазейку: документы, фальшивая смерть, показания Устрицы – никто, кроме Мастера, не мог знать, что Стрижу понадобится ее свидетельство.

У Стрижа кружилась голова: его мир снова разбился на кусочки, и теперь из них складывался новый, обещал что-то невероятное. Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой!

– Погоди, рано радуешься, – подтвердил его опасения Дюбрайн. – Пока ты носишь фамилию Морелле, подлинность купчей можно опротестовать в суде. И ты ничего не узнаешь, пока тебе не придет очередной заказ. Например, на меня, что с нынешними порядками в гильдии вполне реально.

– Не придет, – заявила Шуалейда и сжала руку Стрижа. – Ты сделал документы на новую фамилию?

– Разумеется. – Дюбрайн снова открыл ту же папку. – Датировано днем раньше, чем купчая, зарегистрировано в архиве Магистрата. Небольшой подлог, но у нас есть еще одна бумажка, чтобы прикрыться. Если, конечно, мастер Стриж не откажется служить в Магбезопасности.

Из папки выпорхнули два листа и зависли перед Стрижом. Первый – подписанное и заверенное в Магистрате заявление на смену фамилии. Второе – контракт с МБ, без срока и без имени, с пустой печатью, еще не попробовавшей крови.

– Дайм, ты уверен, что это необходимо? – Лея крепче сжала руку Стрижа. – Полевой агент, это не слишком ли?

– Это лучше, чем гильдия. А ты как думаешь, мастер Стриж?

– Я думаю, что вы слишком добры, светлый шер, давая мне выбор между Ургашем и Бездной. – Стриж осторожно отнял руку, взял обе бумаги. – Себастьяно шер Сомбра. Что ж, бывает и хуже. В чем будут заключаться обязанности?

– Охрана важной персоны. Помимо того, будешь учиться владеть даром, писать гору отчетов, носить мундир и подчиняться капитану Герашану.

– И выполнять все приказы главы МБ, – продолжил за ним Стриж.

– Само собой. В гильдии сложилась весьма интересная и многообещающая ситуация. Думаю, в твоих интересах помочь брату выбраться из нее живым.

– Дайм, обещай мне, что… – начала Лея.

– Обещаю, – не дал ей договорить генерал. – Если это будет зависеть от меня, твой птенчик останется с тобой.

– Решай, Стриж. – Шуалейда сунула ему в руку вечное перо. – Если ты готов, подписывай. Если нет, предложение о Хмирне в силе. Под крылом Дракона тебя никакая гильдия не достанет. – Она обожгла Дюбрайна отчаянным взглядом. – Никто не достанет.

– Не люблю рис, – фыркнул Стриж.

Он поставил две размашистые подписи и приложил палец к печати на контракте. Оба листа замерцали, подернулись дымкой, и на контракте появилось имя: Себастьяно шер Сомбра. Ну вот, теперь он лейтенант МБ, и слава Двуединым. Стоило признаться себе: он понятия не имеет, что делать со свободой. Этому ткачей не учат.

– Почему здесь написано «шер»? – спросил он о самой большой странности.

– Потому что Цветную грамоту получишь завтра, пока третьей категории, – ответил его новый Мастер, забирая документы и укладывая в папку. Вместо них он достал так хорошо знакомую Стрижу серебряную бляху с перекрещенными мечом и пером, оплетенную мерцающей паутиной заклятий. – Не держи на виду, но постарайся с ней не расставаться.

Только взяв знак МБ в руки, Стриж поверил, что все это ему не снится. И то не до конца: не может быть такого, чтобы два интригана, Мастер Ткач и Дюбрайн, освободили его от службы Хиссу. Словно в подтверждение его сомнений из окна дохнуло холодом, где-то вдалеке засмеялся и заухал филин.

«Хлам! Все получится. Уже получилось!» – загнав опасения поглубже, он повесил бляху на грудь, рядом со Светлым кругом, последним подарком отца.

Что было потом, Стриж не запомнил. Кажется, они ужинали втроем – в гостиной Шуалейды, с лакеями и дюжиной перемен блюд. Разговаривали о какой-то ерунде. Шутили. Пили вино. Потом он пел, а Шуалейда танцевала, босиком и с бубном, как бродячая гадалка, и Дайм смотрел на нее так, словно видит в последний раз, и улыбался, когда она смотрела на него. А потом они наконец остались одни – у Дюбрайна, кто бы сомневался, оказалось сто неотложных дел – и снова говорили, о чем-то очень важном, из детства, и целовались, и спорили о том, как правильно печь на костре мидий, и снова целовались, и… уснули. Потому что это был очень длинный и очень странный день.

Ночь получилась не менее странной. Стриж бежал, не понимая от кого, искал, сам не зная что, и прятался от стаи хищных птиц в говорящем лесу. Старый граб, найдя собеседника, не желал его отпускать, хватал ветвями и читал скверно срифмованную балладу о Мертвом боге, требовал остерегаться южного ветра и идти по голубым овцам. Месяц тыкался острым носом в руки и фыркал, покусывал за пальцы, звал бежать и играть, и узнать что-то очень важное, скорее, немедленно! Стриж оторвал от себя ветви болтливого дерева, рванулся вслед за месяцем – и чуть не упал с кровати. Месяц стучал в окно, заговорщически подмигивал, и теперь Стриж отлично понимал, куда и зачем тот зовет. Слишком много тумана, пора кое-что прояснить.

Осторожно поправив Лее одеяло, Стриж прислушался: дышит ровно, спит. Или притворяется спящей, чтобы не мешать ему сделать что должно.

Рубаха, штаны, пояс… Рука потянулась за ножами раньше, чем Стриж вспомнил, что ножей у него нет, да и не стоит идти туда, куда зовет месяц, вооруженным. А вот бляха и Светлый круг пусть будут.

Он накрыл ладонью два кусочка серебра, чтобы не звякнули, оглядел пол в поисках туфель, вспомнил, что они валяются внизу, в гостиной, там же, где и сюртук. Усмехнулся. И тише тени выскользнул из спальни.

Месяц не обманул. Из-за двери, несмотря на третий час ночи, пробивался луч.

– Заходи, мастер теней, – послышался тихий голос, едва Стриж потянулся к дверной ручке.

В последний раз проснулся здравый смысл: куда ты лезешь, мастер Стриж? Даешь сопернику отличную возможность тебя придушить и сказать, что так и было! Напомнив здравому смыслу, что возможностей придушить у соперника было больше, чем листьев в Лесу Фей, Стриж толкнул дверь и остановился на пороге. Шершавый привкус пыли царапал язык, горчил одиночеством, словно в гостинице без постояльцев.

– Что, не спится? – Дайм оторвался от бумаги, на которой что-то писал, с хрустом потянулся и указал взглядом на диван. – Сейчас, закончу твою грамоту.

Стриж послушно уселся, усмехнулся про себя: знакомы без году месяц, а Дюбрайн уже стал для него Даймом и на ты. Отложив и эту странность к прочим, Стриж принялся рассматривать полутемную комнату. Кровать с балдахином застелена свежим бельем, гардероб на львиных лапах, книжный шкаф, низкий столик около дивана, старинная конторка в пятне света – вот и вся дворцовая роскошь. В раскрытое окно заглядывает остроносый месяц, Лес Фей шепчет на разные голоса скверно зарифмованную балладу о Мертвом боге. Генерал МБ сидит в одной сорочке, тщательно выводит завитушки. Его френч и перчатки валяются на кровати, поверх них перевязь со шпагой. Сейчас он не кажется опасным, как не казался опасным Мастер за своим томом «Хроник».

– Себастьяно шер Сомбра, искусство, свет, третья категория, – вполголоса прочитал Дайм, поставив последнюю завитушку. – Забавно. Истинный бард в гильдии…

Стриж вскочил, не дав ему договорить, в один длинный шаг достиг конторки и навис над Дюбрайном.

– Зачем все это?

Не отвечая, Дайм откинулся на стуле, прикрыл глаза и потер виски. Вздохнул. Снова потянулся плечами, в спине у него хрустнуло.

– Что именно ты хочешь знать, светлый шер? – устало спросил он и еще раз хрустнул спиной.

– Зачем я вам… тебе нужен.

Дайм встал, оказавшись вровень со Стрижом. Глядя ему в глаза, развязал сорочку, скинул на пол, оставшись в одних штанах. Стриж невольно покосился вниз, но ничего подозрительного, кроме рыжеватой поросли на груди, не увидел.

– На кровати нам будет удобнее, – тон Дайма был совершенно серьезен, лишь уголки губ чуть подрагивали. – Иди сюда.

Стриж застыл, не понимая, какого шиса он тут делает и что вообще происходит. Недвусмысленные намеки и шаг к кровати никак не вязались с уверенностью в том, что Дюбрайн не собирается использовать нового агента в качестве постельного развлечения. Откуда такая уверенность, Стриж тоже не особо понимал, но знал совершенно точно, что Дайм чувствует сейчас: усталость мешалась с надеждой и болью, отдавала обреченностью, упрямством, любопытством и азартом, и сквозь это все пробивалось тепло симпатии и жалости… А еще почему-то казалось, что Дайм доверяет ему много больше, чем привык доверять подчиненным, не говоря уже о любовниках.

Пока Стриж пытался разобраться в собственных бредовых ощущениях, Дайм лег на живот, положив голову на руки, и кинул на Стрижа косой взгляд.

– Надеюсь, Мастер научил вас хотя бы основам. – Он пошевелил плечами и поморщился. – Ширхаб нюхай эти бумажки. Чего стоишь? Работай, полевой агент.

В руки Стрижу упал флакон, пахнущий грецким орехом, мелиссой, бадьяном и полудюжиной знакомых травок: расслабляющее и согревающее. Стриж усмехнулся, налил в ладони немного масла, растер – и оседлал бедра Дайма. Закрыв глаза, он провел пальцами вдоль позвоночника, затем ладонями по напряженным мышцам, прислушался к непривычным ощущениям. Тело светлого шера сильно отличалось от изученного вдоль и поперек тела брата. В привычные токи жизненной силы вплетались волокна голубого, красного и лилового, а поверх всего этого едва уловимо пульсировало нечто чужеродное, одновременно опасное и полезное, словно живущая на деревьях дождевая лилия. Чем-то этот паразит напоминал каменные жилы Гномьего банка, чем-то – сплетенную для Стрижа ловушку Бастерхази.

Пока Стриж размышлял, руки сами разминали, вправляли на место позвонки, перенаправляли заблудившиеся токи. Мышцы и связки Дайма откликались волнами удовольствия, оно растекалось от рук по всему телу, грело и наполняло силой. Только сейчас Стрижу пришло в голову, что всемогущий генерал МБ беззащитен перед ним, и в любой момент мастер Стриж может убить его – так, что смерть соперника будет казаться случайной. Но стоило представить себе бездыханное тело, взглянуть в глаза Шуалейды, потерявшей друга и возлюбленного… Нет, так нельзя. Убить того, кто дорог любимой – не любовь, а рабовладение, и неважно на кого там купчая.

Стриж напоследок огладил горячую и расслабленную спину, поймал себя на том, что трогать светлого шера до неприличия приятно – стихии щекочут и пьянят, сладко будоражат что-то внутри и одновременно успокаивают. Вот оно, драконово искушение.

– Массажистом ты, мой светлый шер, получал бы куда больше, чем мастером теней, – расслабленно протянул Дайм и перекатился на спину. Повинуясь мановению его руки, единственная лампа у конторки погасла. – Увижу Диего, посоветую открыть новую школу.

– Ты тоже думаешь, что Мастер не умер?

Помявшись мгновенье, Стриж растянулся рядом: разводить политесы после такого – дурь, да и вообще никто не видит. Темно же.

– Если припомнишь хоть одну могилу Мастера Ткача, дам пряник, – усмехнулся Дайм. – Что, никак?

– У нас не часто остается, что хоронить. Но ты прав, в стене Алью Хисс замуровано семьдесят две урны, и ни на одной не написано «Мастер Ткач». Никогда об этом не задумывался.

– Спорим, ты много о чем не задумывался. Например, зачем Брату разбрасываться столь ценными слугами. Говорят, Мастера Ткачи слышат его волю лучше, чем самих себя. А ты как слышишь Брата? Диего говорил, ты стал Рукой Его до испытаний.

Стриж пожал плечами. Вспоминать Бездну было еще страшнее, чем быть ею, а от произнесенного походя имени приемного отца накатила тоска.

– Да, стал. Ты знал, кто я, до того как увидел. Почему не сказал Лее?

Теперь пожал плечами Дайм.

– Она сделала все, чтобы не знать. Кто я такой, чтобы мешать шеру правды себя обманывать? – Он усмехнулся и продолжил: – Не все в нашей власти, но все к лучшему.

В тоне его явственно звучало желание убедить самого себя. Но кто такой Стриж, чтобы мешать магу правды рассказывать себе сказки.

– Ты спрашивал, что мне от тебя надо. А сам как думаешь, многомудрый мастер Стриж?

– Шис вас, шеров, разберет.

– Нас, шеров, – поправил его Дайм. – Ты подумай, дело полезное, хоть и непривычное.

– Думать, мой светлый шер, дело начальства. А мы люди маленькие, – тон-в-тон ответил Стриж и поймал себя на том, что губы сами собой растягиваются в улыбке.

– Маленький невинный птенчик. – Дайм хмыкнул. – Давай, напряги мозги и ответь себе: все еще хочешь меня придушить?

– Хотел бы, придушил.

– Да-да, непременно. – Дайм хмыкнул громче. – Ну?

– Не нукай, не запрягал. Не знаю я, какого шиса… – Стриж вздохнул. – Ты ей нужен. Нельзя убивать друга того, кого любишь.

– Уже ближе. Только не ври себе насчет друга.

– У вас, шеров, все не как у людей, – хотел было разозлиться Стриж, но не вышло: смысла злиться он не нашел. – Почему ты уступил Лею брату, а не женился сам?

– Уж не потому, что не хочу. – Дайм сел, нависнув над Стрижом. В темноте аура его виделась особенно ясно, и чужеродные нити сплетались в замысловатую вязь, в которой Стриж ничегошеньки не понимал. – Видишь ее, да? Это печать верности. Сейчас я хотя бы не умру, рассказав о ней. Но снять ее не смог даже Светлейший, хоть именно он ее и наложил. Поверь, мастер Стриж, твоя купчая – цветочки. Даже Хисс позволяет своим рабам больше, чем всемогущий наш император…

Стриж слушал о големах лейб-гвардии и «свободе» генерала МБ, вглядывался в затаившихся магических змей и сжимал кулаки. Сделать такое с собственными сыновьями!

– Печать это не только верность, малыш, – Дайм взял Стрижа за руку, коснулся его пальцами радужно мерцающих нитей. Боль, как от огня, чуть не заставила Стрижа вскрикнуть: он не ожидал такого. – Это касание женщины, – едва слышно сказал Дайм. – Любой. Кроме Шуалейды.

Он отпустил Стрижа, упал обратно на кровать. Рассмеялся, горько и фальшиво.

– Зачем ты все это мне рассказываешь? – через несколько мгновений спросил Стриж. – Если я кому-то…

Дайм оборвал смех и резко посерьезнел.

– Ты никому не расскажешь. Потому что предать меня – это предать Шуалейду. Ты веришь в предназначение?

– Теперь я верю во что угодно.

– А я не верю, я знаю. И знаю, что будет с Шуалейдой, если тебя не станет.

Дайм замолчал, давая Стрижу возможность переварить свои слова. Переваривались они плохо. Предназначение? Старая легенда, которой никто не видел. Что-то из времен Школы Одноглазой Рыбы и становления Империи, когда темные шеры поверили в еретическую чушь Ману Одноглазого и все искали предназначенных им светлых, чтобы вместе обрести бессмертие. Правда, получалось у них не бессмертие, а безумие.

– Королева Зефрида была предназначена Тодору. Моя мать – моему приемному отцу, барону Маргрейту. Вы с Шуалейдой связаны волей Двуединых, и это видно любому шеру. Конечно, если он готов видеть правду, а не собственные иллюзии. – Дайм вздохнул с горечью, явно думая о чем-то своем, Стрижу недоступном. – Так что, мастер Стриж, я тебе не соперник. Как и ты мне.

– Я ни шиса не понял, – признался Стриж. – Предназначение… я ничего такого не вижу. И Хисс. Он требовал ее крови.

Это сказать было труднее всего, но и нужнее.

– Тебе показалось, – отмахнулся Дайм. – Если бы требовал – получил. Не все, что нам кажется божьей волей, ею является.

– Ты же сам говоришь: связь волей Двуединых. Я запутался.

– Связь, предназначение, идеальная совместимость дара, называй как угодно. Это как Хисс и Райна, две половинки целого, которые могут существовать по отдельности, но в то же время не существуют друг без друга. Парадокс такой.

– Это не парадокс, это любовь, – упрямо возразил Стриж. – Я люблю Шуалейду и умру за нее.

– Живи для нее, глупый мальчишка. – Дайм снова хмыкнул. – Видишь ли, предназначение это больше, чем любовь. Это в потенциале абсолютное понимание, принятие и доверие. Оно же противоположность ревности. Ты будешь принимать ее, свою половинку, как самого себя, а она – тебя. Ты будешь любить то, что любит она, а она – то, что любишь ты. Это… поверь мне, это самое лучшее, что только бывает с шерами.

– Звучит как-то странно.

– Ты разберешься. Главное, не пытайся втиснуться в рамки обыденной морали.

– А при чем тут? – насторожился Стриж.

– При том, что любовь – это не ограничения, а свобода. Она не убывает, когда ты ее даришь, и одна любовь не противоречит другой. Вот ты же, полюбив Шуалейду, не перестал любить брата, отца и мать. Так же и Шу не перестала любить меня.

– Это совсем не одно и то же, – попытался протестовать Стриж.

– Конечно. Ты не хочешь в постель с отцом, хоть и любишь. А Шу это совсем другое. Вообще между истинными шерами все несколько иначе, ты не заметил? Дети Драконов похожи на своих прародителей. Все дети Драконов – братья и сестры. Как Хисс и Райна.

Стриж помотал головой, не понимая, к чему ведет Дайм. То есть не желая понимать.

– Придется понять и принять, – не обращая внимания на то, что Стриж и не думал озвучивать свои мысли, ответил Дайм. – Ты шер, истинный бард. Драконий сын. А Драконы могут быть и мужчинами, и женщинами, как захочется. Драконам плевать на мораль, ее придумали бездарные люди. Драконы меняют мир под себя, играют с миром и друг с другом. Как Хисс и Райна. И в каждом из нас есть кровь Хисса и кровь Райны, светлый шер. От этого никуда не деться.

– Ты делаешь из меня неблагонадежного подданного, – фыркнул Стриж: смешно же, неблагонадежная Рука Бога.

– Нет. Пытаюсь заставить думать головой, а не цитатами из благоугодных толкований.

– Ты первый, кто назвал Канон Полуночи благоугодным. Но в постель к тебе я не пойду.

Миг Дайм молчал, затем рассмеялся, на сей раз весело и заразительно.

– Да-да! Зачем идти туда, где ты и так есть?

Стриж вскочил, сжал кулаки – и тоже рассмеялся. Боги, ну и чушь! Истинно, бред и наваждение.

– Ты, мастер Стриж, очень красивый мальчик, и поешь ты здорово, и рукам твоим цены нет. Но думать ты пока не умеешь. Все, иди отсюда, я спать хочу. – Дайм зевнул, завернулся в простыню и отвернулся. – Брысь, говорю.

– Сладких снов, светлый шер. – Стриж поклонился, зевнул сам…

И обнаружил себя на кровати, рядом с разметавшейся во сне Шуалейдой. В окно заглядывал месяц, по подоконнику стучали редкие капли начинающегося дождя. Тяжелая голова клонилась к подушке, не желая больше ни о чем думать.

– Сладких снов, светлый шер, – шепнули ветви за окном голосом Дайма, нового друга и брата – ведь все дети Драконов братья.