Запрет на азартные игры перестает действовать в месяц журавля. Империя традиционно руководствуется принципом разумной достаточности и уважения к народным традициям. Именно поэтому Валанта так популярна осенью: игроки стекаются со всей империи, чтобы принять участие в Большом Королевском Тотализаторе, где победителю достается не только значительный денежный приз, но и почетный кубок Ирийской Удачи из рук самого короля.

Также азартных игроков привлекают традиционные бычьи скачки, петушиные бои, турниры кошачьих серенад и прочие самобытные, характерные лишь для Валанты развлечения.

Кроме азартных игроков и туристов-простолюдинов осенняя Валанта привлекает аристократию со всей империи. Приглашения на Осенний бал и бал-маскарад, посвященный очередному юбилею Согласия Народов Тверди, рассылаются королевским секретариатом за полгода до самого события. Считается, что посещение бал-маскарада и даже просто Леса Фей в этот день дарует здоровье и удачу на целый год. Особенно удачу в финансовых и любовных делах.

3 день журавля

Дамиен шер Дюбрайн

– Извольте вперед, светлый шер. Вас ждут, – поклонился капитан Герашан и пропустил Стрижа в дверь.

Дайм зажмурился и прервал контакт. Он устал, как ездовая собака, и совершенно перестал понимать, что и зачем делает. И он сам, и Роне.

Особенно Роне.

Ладно, Дайм заботится о сохранности психики Шуалейды, когда потрошил разум нового Мастера Ткача – который в подметки не годился Диего бие Морелле – и практически своими руками возвращал ей беглого любовника. Хотя чисто теоретически Дайм вполне мог бы позволить ему исчезнуть, а Шуалейду бы утешил сам. В конце концов, он сильный и опытный менталист, за несколько месяцев привел бы ее в порядок. Безо всяких посторонних мальчишек в ее постели. Но вот так распорядиться ее чувствами и жизнью? Чем он тогда лучше Люкреса?

А ничем. И такой же дурак. Совершенно не нужно ни от кого избавляться. Шуалейда любит своего мальчишку? Да на здоровье. Главное, чтобы при этом она не переставала любить самого Дайма. Но этого не случится, если Дайм поведет себя правильно.

Вот с Роне намного сложнее.

То, что Дайм только что видел собственными глазами – причиняло нешуточную боль. И недоумение. Дайм не мог понять, зачем темный шер вмешался? Да еще так! Он явно охотился за Стрижом, хотя Дайм на балу ясно дал понять, что Стрижа трогать не стоит. Да что там, неужели Роне сам не видел золотые нити любви, связывающей мальчишку и Шуалейду?

Или же видел, и потому охотился? Отомстить? Отобрать у нее возлюбленного – потому что ревнует? Злые, злые боги. А ведь Дайм так надеялся, что после их встречи во сне Роне уверился в том, что нужен и любим! Надеялся, что Роне успокоится, перестанет так отчаянно ненавидеть Шуалейду…

Не вернется к старым привычкам.

Вот это, наверное, задело сильнее всего. Десять человек, умерших в таверне. Выпитых досуха. Хотелось думать, что Роне ничего такого не планировал и горожане стали лишь случайными жертвами неправильного заклинания. Очень хотелось. Но получалось плохо. Роне – шисов гений, у него не бывает неправильных заклинаний. И еще у темных шеров второй категории недостаточно сил, чтобы перейти порталом на такое расстояние. То есть у Роне-то достаточно, после их общего сна в башне Рассвета он бы и в Сашмир мог пройти, не слишком напрягаясь.

Короче говоря, обвинять его в намеренном убийстве горожан Дайм не спешил. А вот задать несколько неприятных вопросов – задаст. И будет надеяться, что Роне ответит. Правду. Какой бы та правда ни была.

Пока же следовало оторваться от зеркала, выдохнуть – и закончить то, что начал. Сыграть роль доброго дядюшки, умилиться, пожелать деткам счастья и сделать маленький подарок.

«Светлая голубка, а не генерал МБ, – положив замерзшие пальцы на больные глаза, усмехнулся Дайм. – Ун даст ар`дысс!»

Видимо, зеркало приняло на свой счет непереводимую с зуржьего идиому, потому как с жалобным звяком упало на стол. Хорошо, что Дайм плюнул на экономию казенных средств и купил дорогущее серебряное вместо обычного, отказавшегося работать в нечеловеческих условиях. Вот бы и самому выйти на пенсию, прикупить маленькое поместье где-нибудь на Бресконских озерах и выращивать орхидеи в тишине и покое… Мечты, мечты.

– Не желает ли ваша светлость отобедать? – раздался тихий голос лакея.

– Желает, – отозвался Дайм, не открывая глаз. – Неси.

Лакей поклонился и осторожно затворил за собой дверь: после вчерашнего прислуга графа Седейра ходила вокруг Великого Волшебника на цыпочках и не знала, чем угодить. А все потому, что вместе с проклятием Мышиного Короля он выжег из дома все накопившиеся лет за сто сглазы и бытовые проклятия, шкафных шебуршунов, забываек, присонников и прочую дрянь – вплоть до поварихиного заикания и кошачьей почесухи. Разве что проклятия со старшей графской дочери, ныне супруги Сильво, не снял – но лишь потому, что сиятельная жила в доме мужа.

Не прошло и минуты, как тот же лакей неслышно возник в дверях, нагруженный подносом. Чудный запах печеной дичи, сливочного соуса, свежей зелени и мятного чая заставил Дайма сглотнуть слюну и открыть глаза. Лакей просиял, увидев столь явную похвалу кухаркиным стараниям, и принялся споро выставлять кушанья на стол, бормоча что-то о счастье исполнить любые пожелания светлого шера. Единственным пожеланием Дайма на сей момент было остаться наедине с куропаткой, что он и выказал небрежным взмахом руки.

Но долго наслаждаться хрустящей корочкой и сочным мясом в одиночестве ему, разумеется, не удалось. Едва Дайм утолил первый голод, в дверь постучался Эдуардо, сын графа.

Видеть своего бывшего любовника, который все еще лелеет надежду стать настоящим, не хотелось совершенно. Не то чтобы Эдуардо был Дайму неприятен или они как-то нехорошо расстались. Ничего подобного. Просто… ну зачем ему, скажите на милость, кто-то еще, кроме Роне и Шуалейды? Правильно. Абсолютно незачем.

– Входи, – разрешил Дайм.

– Приятного аппетита, светлый шер. – Эдуардо поклонился и сразу показал папку. – Все бумаги в целости, запись в Магистратском архиве сделана и заверена.

– Благодарю, дорогой друг, – улыбнулся Дайм.

Взгляд его прикипел к папке: хоть бы Темный Брат не счел это дело покушением на неприкосновенность собственной гильдии! Досадно было бы обнаружить вместо документов из Гнилого Мешка купчую на отару овец или десятилетней давности приговор какому-нибудь карманнику.

– Все, как вы сказали, мой светлый шер. – Эдуардо передал папку в руки Дайму и усмехнулся. – Кастелян просил передать, что счастлив услужить.

– Угу… – рассеяно кивнул Дайм, открывая папку, и облегченно вздохнул: на месте! – Твоя помощь просто неоценима! А ваша кухарка выше всяческих похвал.

Эдуардо просиял, как незадолго до него лакей. Похоже, визит Великого Волшебника-с-кошачьим-хвостом войдет в семейные предания – в отличие от того некрасивого дела с разорванной помолвкой младшей Седейра с виконтом Торрелавьеха, после которого Эдуардо Седейра оставил армию, стал тайным агентом МБ и почти на год уехал в Сашмир. И правильно: для преданий лучше красивая сказка, чем сомнительная правда. Седейра-старший тоже наверняка врет сыновьям, что работает на МБ исключительно из любви к отчизне, а назначение его главой Торговой Палаты – совсем другая история.

– Могу я что-то еще сделать для вас, мой светлый шер? Может быть…

Дайм покачал головой, не позволяя Эдуардо довести свое предложение до конца.

– Отправь мой багаж на «Семерочку», вели готовиться к отплытию завтра вечером. И расскажи о Пророке и мятеже. Правду, слухи, домыслы, все.

Эдуардо позволил себе лишь мгновение разочарования и грусти, и то скорее из вежливости. Любви в их отношениях не было, лишь честное взаимное желание и симпатия. Вот пусть симпатия и остается. МБ нужны исполнительные и адекватные сотрудники, а Эдуардо нужна карьера и покровительство. Все просто, честно и прозрачно.

От подобной честности и простоты Дайм не отказался бы и в отношениях с Роне. Мечты, мечты.

Эдуардо тем временем начал рассказывать. Все больше о слухах и домыслах, но и полезной информации он выдал немало. Пожалуй, намного больше, чем догадывался сам.

Под его доклад Дайм прикончил обед, пару раз глянул в зеркало на капитана Герашана и Стрижа – просто на всякий случай. Сделал себе заметку позаботиться о том, чтобы советнику Гильермо было некогда домогаться капитана и Тихой гвардии. Пусть это и не пойдет на пользу репутации Тихой гвардии, но когда Альгредо вернется на свою должность – все восстановит.

– …невеста генерала Альбарра исчезла через неделю после радостной вести, – продолжал Эдуардо. – По делам Магистрата я нередко имею дело с бургомистром Мадариса, и могу сказать, что он не озабочен пропажей дочери так, как должен был быть. Ничего узнать толком мне не удалось, но если надо…

– Будешь в Мадарисе, узнай. Но нарочно не стоит. Меня больше интересуют шеры, которые во время мятежа покидали столицу. Имена, даты, куда и зачем ездили.

Эдуардо отвел глаза, словно не мог решить, то ли говорить что-то, то ли умолчать.

– Слушаюсь, – после мгновенной заминки ответил он.

– Узнай, кто поставлял мятежникам оружие и припасы, – продолжил Дайм, словно ничего не заметил. – Все докладывай капитану Герашану. Еще он даст имена: нужны все подробности, даже самые незначительные. Расходы, само собой, за счет МБ, но в пределах разумного.

Эдуардо снова кивнул.

– И найди мне того, кто был в лагере и видел… – Дайм запнулся, увидев радостную улыбку, вопросительно поднял бровь.

– Сивуш, грузчик в доках. Был помощником деревенского кузнеца, у Пророка служил во втором кругу охраны, потому как туп и силен. Набожен без меры, пьет тоже без меры, но лишь по вечерам. Если желаете, доставлю сюда.

– Пожалуй, не стоит. Я и так злоупотребил гостеприимством вашего отца.

– Что вы, светлый шер!..

Эдуардо рассыпался в заверениях в вечной преданности, благодарности и любви к отчизне. Дайм же благосклонно все это выслушал, пообещал непременно заходить в гости, как будет в Суарде, и распрощался. А для себя пометил: поручить Герашану в ближайшие же дни вынуть из Эдуардо то, что он прикрывает непомерной сладостью. Хорошо, если он всего лишь до сих пор чувствует себя виноватым за то, что дневники Андераса достались Бастерхази. Но может быть и что-то куда серьезнее. Мелкие недомолвки, если дать им накопиться, имеют свойство вырастать в крупное предательство, ширхаб бы подрал полгода отсутствия! Агенты требуют постоянного внимания, что твои орхидеи…

Размышления о запущенной агентурной сети, новых планах братца Люкреса, истоках диких слухов о сошествии Хисса, самолично забравшего лжепророка в Ургаш, и прочих очень важных делах помогали Дайму не задумываться о том, что же он застанет в башне Заката. Всю дорогу его тянуло то снова заглянуть через зеркало к Шу, то проверить папку с бумагами, то развернуться и отправиться прямиком в Ирсиду. Дайм обзывал себя безмозглым троллем в сезон случки, отдергивал руку от седельной сумки и успокаивал недоумевающего Шутника: тот не привык, что Дайм в один миг хочет мчаться во дворец, а в следующий – прочь из Суарда.

«Все, пострадал – и хватит! – одернул себя Дайм в воротах. – Дело делать пора».

Во дворец он, против обыкновения, явился через парадный подъезд, с торжественным объявлением мажордома, сияющего так, словно новое звание Дюбрайна было его личной заслугой.

– Генерал Магбезопасности, его светлость маркиз Рузиньен к советнику Гильермо!

«Полный дворцовый протокол – невероятно забавная вещь», – думал Дайм, вышагивая за мажордомом и наслаждаясь оттенками эха: боевой клич «к советнику Гильермо!» катился впереди, пробуждая в сердцах придворных и челяди жгучее любопытство. Эмоций самого советника он прочитать не мог, тот обвесился кроме штатных амулетов защиты еще и полудюжиной собственных, среди которых, увы, затесался один, изготовленный в Марке и совершенно не поддающийся никаким хитростям. Зато Дайм легко считал из памяти одного из лакеев устроенный Каетано балаган с советником Гильермо в роли коверного шута. Шут из советника вышел преотличный, и слух о его унижении сегодня же пойдет гулять по столице.

Тихое ведомство, в отличие от Казначейства, Торговой и Геральдической палат, Мерного приказа и прочих, располагалось прямо во дворце, занимая часть восточного флигеля, рядом с казармами лейб-гвардии. Крытая галерея соединяла флигель с основным зданием, а тайный ход – кабинет советника с королевским. Именно из этого хода и вышел советник Гильермо за несколько мгновений до того, как разряженный павлином адъютант отворил дверь перед Даймом: едва заметный запах рыжего мха, неизменного обитателя всех тайных и темных коридоров, витал вокруг советника. Сам же советник старательно лучился любезностью и довольством, хотя Дайм мог бы поклясться, что ничего приятного ему регентша не сказала.

– Чему обязан высокой честью? – встречая Дайма на полпути и делая приглашающий жест в сторону гостевого кресла около письменного стола, осведомился советник.

– А, оставьте, мой светлый шер, – отмахнулся Дайм, одаривая советника милостивой улыбкой. – Обойдемся без формальностей. Считайте, что я всего лишь заглянул к вам на чашечку чаю, поболтать о том о сем.

– Цуаньский с лотосом, – велел советник торчащему у дверей адъютанту и вернулся на свое место за столом.

Дайм кивнул и улыбнулся еще слаще, мол, как приятно, что вы помните мои привычки, дорогой советник. На что советник ответил совсем уж приторной улыбкой, мол, как же не помнить, драгоценный вы наш куратор, если семь лет сам подавал вам этот чай, пока вы изволили секретничать с герцогом Альгредо.

– Ну, рассказывайте, советник, рассказывайте. – Дайм откинулся на спинку кресла, с интересом глянул в окно, где подметал плац одинокий гвардеец, затем на рисованную карту Суарда, занимающую половину стены по правую руку от советника. – Какие новости, что говорят в народе…

– В Суарде все спокойно, слава его всемогуществу и Двуединым. – Советник осенил лоб малым окружьем и продолжил тоном светской беседы: – Народ дружно празднует Осеннее Согласие, печалится о безвременно покинувшем нас короле Тодоре, радуется отменному урожаю, притоку туристов и снижению налога на хмель. Ставки на проявление дара у следующего императорского ребенка идут один к двенадцати, на смену фаворитки в этом месяце – два к одному. Фаворит бычьих скачек тот же, что и в прошлом году, на него ставят один к двадцати. На вашем возвращении из Хмирны генералом МБ букмекеры изрядно погорели, так что нынче весьма осмотрительны. Зато надеются свести дебет с кредитом после королевской свадьбы.

– А каковы ставки на удачное покушение до окончания срока регентства?

– Один к пяти, – пожал плечами советник. – Боюсь, что тут букмекеры снова прогадают. У них неверная информация о составе участников.

Дверь в кабинет отворилась, пропуская адъютанта с подносом. Советник замолк, указал ему жестом на свой рабочий стол. Лишь когда адъютант, расставив чашки, вазочки и корзиночки, покинул кабинет, Дайм продолжил.

– И каковы ваши прогнозы, шер Гильермо?

– Вы же не осудите, светлый шер, мое скромное желание несколько поправить финансовое положение, – пожал плечами советник. – Я поставил трехмесячное жалованье на то, что его величество в день своего совершеннолетия получит Большую печать. Учитывая, что ставка один к девяти, пожалуй, я повторю.

– Весьма остроумно, – кивнул Дайм. – Не за эту ли ставку ее высочество на вас прогневались? Ристана никогда не одобряла азартных игр, даже в дни Осеннего Согласия.

– О нет, мелкие слабости подданных, не мешающие делу, ее высочество не заботят. Изволите печенье?

– Благодарствую. Вы продолжайте, советник. Так приятно после долгого отсутствия приехать в благословенный Суард и увидеть, что ничего не изменилось. Все те же сплетни в газетах, все те же подпольные тотализаторы… чудный чай, да. Но это не тот сорт. Куда делся поставщик?

– Дела достопочтенного пошатнулись во время мятежа, и он покинул провинцию. Теперь лучшие чаи поставляет с востока торговый дом герцога Аба-Саул.

– Надеюсь, вас не затруднит к завтрашнему утру подготовить сводку по всем купцам, дела которых пошатнулись или поправились за счет мятежа. И сводку по агентурной работе в освобожденных от мятежников городах. Наш пресветлый император желает знать подробности, вы же понимаете. Такие странные слухи! – Дайм покачал головой. – А отчеты от вашего ведомства в последнее время столь скудны…

– Разумеется, все, что угодно его всемогуществу.

Шер Гильермо снова благочестиво осенил лоб. Держался он превосходно, ни разу не сбился с тона, не позволил себе ни единого жеста, способного выдать досаду, ни единой слишком сладкой улыбки. Вся поза его, тон, взгляд, все дышало искренним желанием сотрудничества и взаимопонимания на благо Империи. Но вот незадача, Дайм все равно не доверял бледному верзиле ни на динг: шер Гильермо может быть верен лишь Ристане, а может – Люкресу или самому Мертвому богу. Не зря же носит его амулет-блокатор.

– Вы так любезны, советник. Но это не все… я не надоел еще своими просьбами?

– Что вы, светлый шер. Для меня честь служить империи!

– Так вот, советник. – Дайм резко подобрался и сменил тон. – Капитан Герашан – мой сотрудник. Извольте не мешаться у него под ногами и не отвлекать от дел. У вас нет шанса удержаться на посту главы Тихой гвардии после отставки регентши, но есть шанс сохранить жизнь и здоровье. Воспользуйтесь им. Империи нужны верные слуги.

Пока он говорил, маска любезности на лице советника Гильермо перетекла в искреннюю настороженность и неприязнь. Ни страха, ни досады – и ничего, за что можно было бы уцепиться и докопаться до его связи с Люкресом или кому там он служит на самом деле.

«Параноик ты, Дюбрайн», – обругал себя Дайм, но недоверие к советнику сменилось уверенностью в его двойной игре.

– Благодарю за совет, светлый шер. – Советник на миг склонил голову. – Вам угодно что-то еще?

– Чтобы вы выполняли приказы короля. Все, которых регентша не отменила официально.

– Разумеется, светлый шер.

– О беседе с Сильво… – В руке Дайма возникло очиненное гусиное перо, из старых запасов Альгредо; перо метнулось к карте и вонзилось с особняк Седейра, где сейчас пил вечерний чай с тестем граф Сильво, разминувшийся с Даймом на какую-то четверть часа. – И Торрелавьеха… – Второе перо воткнулось где-то около главной торговой улицы. – Доложите письменно к завтрашнему утру. – Дайм легко вскочил с кресла, подмигнул советнику. – И найдите нового поставщика чая. Герцог Аба-Саул так любит золото, что его чай отдает кха-бришем.

Вместо ответа советник встал и поклонился.

Дайм усмехнулся, кивнул и покинул кабинет, чуть не отдавив ногу любопытному адъютанту. Хмыкнул, окинул его пренебрежительным взглядом и быстро зашагал прочь, в западное крыло. Время отсрочек закончилось.

Быстрого шага, как и уверенности в собственном самообладании, хватило аккурат до безлюдной галереи Масок. Чем ближе было к башне Заката, тем ярче Дайм ощущал все, что в ней происходит, и впервые проклинал свою кровную связь с Линзой. Никакой возможности солгать себе, не знать, чем Шуалейда занимается с мальчишкой и как счастливы оба. Если бы Дайм мог нырнуть в это их счастье, захлебнуться и не думать о том, что он сейчас – просто друг. Защитник. Лишний.

От того, что он помнил – как это, быть с ней единым целым, быть любимым, быть осью ее мира – сейчас становилось лишь горше. Потому что как бы ни хотелось закрыть глаза и не видеть, он не мог.

Видел.

Знал.

Мальчишка – ее судьба. Та, которую довольно лишь раз встретить, и все. Не уйти. Не спрятаться. Не изменить.

Он просто не успел. Упустил свой шанс. Доверился темному шеру…

Душная, тяжелая волна разочарования и злости пополам с болью поднялась, захлестнула его с головой, выбила из груди дыхание. Почему так? Почему? Разве он так много хотел? Всего лишь любви, доверия и свободы для них троих…

Шисов Бастерхази! Насколько проще было бы ненавидеть его, а не любить! Обвинять его, его паранойю, его ошибки, его темную суть – а не себя, идиота, не сумевшего просчитать, убедить, удержать… Идиота, который даже от печати избавиться не может, потому что врос в нее – или она в него, какая уже разница, если он, Дайм Дюбрайн, редкостно бесполезное и бестолковое дерьмо! Ему следовало сдохнуть еще на эшафоте, под кнутом.

Маски вокруг кружились и плыли, тошный привкус собственной крови на губах переворачивал внутренности, а порванная на лоскуты спина горела от фантомной боли, обещая снова взбугриться воспаленными шрамами. Лишь лоб упирался во что-то твердое, холодное и шершавое. Реальное. Что-то, за что можно ухватиться – и выбраться из этой проклятой боли, накатившей так некстати. Всегда некстати.

Прав был Дракон, рано он покинул Хмирну. Но оставаться под крылом Дракона в тишине и покое, когда тут – Шуалейда, тут – Роне, и они опять едва не поубивали друг друга? Нет. Он все сделал правильно. А со всякой ерундой вроде собственной боли он справится. Он привык.

Сделав несколько глубоких вдохов, Дайм нащупал на полу папку, поднялся с колен и криво улыбнулся портрету, около которого столь некуртуазно упал. Тодор и Зефрида танцевали бесконечную вельсу, не видя никого, кроме друг друга.

Дайм сжал обеими руками папку и тихо позвал:

– Ваше величество, вы здесь?

По галерее пронесся насмешливый шелест шелка, простучали каблучки, и ледяной голос шепнул со всех сторон сразу:

– Ее величество давно уже не здесь. Потанцуй со мной, благородный шер, одной грустно!

Дайм резко обернулся и встретился взглядом с бездонными провалами на сотканном из тумана лице. Из провалов капали слезы, оставляя блестящие дорожки на туманных щеках и пятная струящийся дым платья. Плакальщица жеманно улыбнулась и потянулась к Дайму…

– Свет с тобою! – Он шагнул назад и поднял руку. Подаренный Ци Веем браслет блеснул рубиновыми глазами, зашипел на голодную нежить. Плакальщица растаяла, не дожидаясь благословения.

– Никто меня не любит… – простонала она издалека и тут же засмеялась: – Злой шер, все равно скоро умрешь и будешь танцевать со мной!

Прошептав обережную молитву, Дайм снова обернулся к портрету. Нарисованная королева, так похожая на Шуалейду, улыбалась нарисованному королю. Ей дела не было ни до светлых, ни до темных шеров с их глупой любовью.

– Ты знала, что она предназначена не мне? Знала. – Дайм покачал головой и коснулся пальцами соединенных рук на холсте. – И все еще хочешь, чтобы я хранил ее.

Мертвая королева не отвечала, да ответа и не требовалось. Как не требовалось никаких клятв, чтобы хранить и оберегать Шуалейду. Единственную женщину, любившую его таким, какой он есть.

– Хватит! – чужой и ломкий голос потерялся среди статуй, зеркал и масок. – Еще поплачьте, светлый шер, над своей печальной судьбой, как оперная прима! Хватит, я сказал.

Снова зашелестело, засмеялось туманное нечто, но в этом смехе слышалось сочувствие: та, что убила себя из-за несчастной любви и стала плакальщицей, понимала его, звала, обещала выслушать и пожалеть, утешить надорванное сердце ледяными поцелуями.

Стряхнув наваждение, Дайм осенил лоб малым окружьем. Подползший к самым ногам белесый туман отступил, где-то вдали обиженно всхлипнуло. За спиной скрипнула дверь. Застучали шаги – мужские, уверенные.

– Что вы тут забыли, капитан? – не оборачиваясь, спросил Дайм.

– Слишком много нежити, генерал, – ровно ответил Энрике, чуть не впервые обратившись к нему по званию. – Прошу вашей помощи в зачистке.

Дайм усмехнулся. Нежити в Риль Суардисе и впрямь развелось многовато – начать бы зачистку с Ристаны и ее слуг.

– Вы правы, капитан. Хорошая уборка не помешает.

Вдвоем они расправились с обнаглевшей нежитью за считанные минуты. Башня Заката приманивала сущности, она же помогала с ними расправляться: дармовая энергия сочилась из всех щелей, заливала дворцовые подвалы, впитывалась в стены и растекалась лужами по драгоценному паркету. Вот будет радость газетам и головная боль Геральдической Палате, когда у дворцовой челяди начнут рождаться одаренные менталисты и стихийники. Быть может, счастье достанется и кому-то из придворных дам. Интересно, какой дар будет у ребенка Шуалейды?

Дайму так явственно представился белобрысый младенец с сиреневыми глазами, что он чуть не выругался вслух. Злые боги, что за помешательство!

– Ты уверен, что стоит?.. – озабоченно спросил Энрике, кладя руку ему на плечо.

– Уверен, – сглотнув ставшее комом в горле желание отдать папку капитану, а самому сбежать к ширхабу на рога, ответит Дайм. – Ты просветил Кая и Бертрана, что за птичку поймала Шу?

Энрике покачал головой.

– Пора. С завтрашнего дня эта птичка поступает под твое начало. Нет, не благодари, – усмехнулся он одними губами на попытку Энрике возразить. – Удачи, капитан.

– И тебе, генерал.

Открывая дверь в Закатную башню, Дайм чувствовал спиной взгляд Энрике, его беспокойство и желание помочь. И под этим взглядом никак нельзя было ни остановиться, ни отступить. Только идти вперед, и будь что будет.