Поиск истинной пары для шера сродни азартной игре: ставки неограниченно высоки, риск неограниченно велик, но и возможный выигрыш – бесконечное счастье и могущество. Сказка, да и только!

Но мы с вами живем в реальном мире, а не в сказке, где все дается даром, а истинная пара – всегда истинная пара и никуда от нас не денется, что бы мы ни творили.

Увы. Искать свою пару можно до позеленения, а найдя – получить неприятие, ненависть или хуже того, равнодушие. Почему, спросите вы? Ответ прост. Мы получаем ровно то, что готовы отдать. Способны и готовы любить – значит, способны и принять любовь. Способны понять, принять, взять на себя ответственность – и получим именно это. Если же мы живем как бедненькие уточки, которым все должны просто по факту их существования, то и от истинной пары получим то же самое.

Потому что истинная пара – это не более чем зеркальное отражение нас сами. Не более, но и не менеe!

3 день журавля

Шуалейда шера Суардис

Двери за Энрике закрылись, а Шу не могла сдвинуться с места. Вокруг бушевал ураган, рвал на части.

Убить! Растерзать, содрать кожу – до крови, до кости! Чтобы орал, срывая голос, и молил о пощаде. Переломать пальцы, один за другим, напиться его болью и отчаянием. Продержать его сутки без воды, чтобы потом, стоя на коленях, лакал из ладоней…

…чтобы пил из ладоней, собирал капли губами. Нежными, горячими… А потом запустить руки ему в волосы, взглянуть в глаза. Спросить – зачем? Зачем ты ушел? И услышать в ответ – я же вернулся…

Целовать рот, глаза, залечивать переломанные пальцы, поить из губ в губы вином…

Проклятье! Он не вернулся. Он бы не вернулся сам – как бы ни саднил осколок мечты глубоко внутри. Нет больше ласкового, страстного Тигренка – и не было никогда. Там, наверху, незнакомец. Пленник. Истинный шер – даже отсюда видно, как бушуют протуберанцы расплавленного золота.

Что же делать? Убить? Молить о прощении? Или выпить досуха, чтобы никому не достался?

«Нет. Не надо торопиться! – уговаривала себя Шу. – Может быть…»

Что может быть, она не знала. Нити вероятностей сгорели.

«Иди! Ну же, иди! Может быть, это последний раз, когда ты увидишь его. Ты знаешь, что сделаешь. Не притворяйся перед самой собой, маг разума. Маг правды…»

Шу коротко засмеялась и пошла наверх.

В лаборатории ничего не изменилось: те же свитки и шкатулки на столе, развешанные в простенке экспонаты из Гнилого Мешка вперемешку с оружием, полные книг шкафы. Только посреди комнаты, над опаловым озером, сияет пойманное солнце – слепит, заставляет жмуриться. Вокруг него вьются цветные струи, не то лаская, не то пытаясь утянуть в глубину.

Сморгнув видение вместе со злой слезой, Шу взглянула не на мага, а на человека: беспомощен, распят между столбов, ранен, но спина напряжена, весь натянут – дотронься, и зазвенит. Дотронуться… слизать засохшую кровь с раны на боку, провести руками по плечам. Прижаться, чтобы стало тепло. Чтобы он расслабился и застонал…

Прекрати. Сейчас же!

«Нож!» – позвала мысленно.

Поймав слетевшее со стены оружие, Шу подошла к пленнику. Отвела влажные пряди – он замер, не дыша, когда ее пальцы коснулись шеи – и вспорола рубашку. Рука дрогнула: острие оцарапало спину. Он дернулся и напрягся еще сильнее. Мускулы взбугрились, словно он пытался порвать цепи.

Еще два взмаха, и Шу отбросила негодные тряпки. Провела ладонями вдоль рук и ребер – только не коснуться! Злые боги, только не коснуться… – исцелила порезы и кровоподтеки.

Тигренок коротко вздохнул и снова замер.

Шагнула назад, сглотнула горький ком в горле, кинула нож обратно – лезвие просвистело в ладони от его уха, но он не шевельнулся. Обошла круг, прислушиваясь… но лишь скулил за окном ветер, стучался в стекло дождь да трещало пламя в камине.

Тигренок молчал. Спутанные волосы прятали лицо. На обнаженной груди блестел серебряный круг – раньше его не было. Огненные блики играли прядями, дразнили: дотронься!

«Ну же, посмотри на меня! Скажи – здравствуй, Шуалейда! Скажи – хоть что-нибудь!.. Пожалуйста…»

Проглотив крик вместе со слезами, она закусила губу и успокоила рвущиеся в буран потоки магии. Обернулась ими, как коконом: спрятать страх, спрятать надежду и боль. Ни к чему сейчас… и потом тоже ни к чему.

Осторожно приподняла его голову за подбородок.

Закушенная губа, расширенные зрачки, и демоны пляшут в синих омутах… упрямство, злость, презрение…

Проклятье!

Хлесткий звон выдернул Шу из зеркальных омутов ярости: ладонь горела, на щеке Тигренка алело пятно. Буран распирал изнутри, выл: крови! Мести!

– Ты посмел! – Пощечина. – Оставить! – Еще пощечина: его голова моталась из стороны в сторону, нижняя губа треснула. – Меня!

В ответ он глянул на нее: прямо, глаза в глаза. Яростное пламя метнулось к Шу, обожгло, отбросило.

– Зачем? Разве я обижала тебя? – горечь душила ее. – Как ты посмел сбежать?! Ты предал меня!

Убить! Сейчас же! Бить, пока не погаснет боль, пока не признает: да, предал! Но – пощади!.. Шу устремилась к нему, сжала слетевшую в руку плеть. Замахнулась – и налетела на стену. На хриплый, словно шершавые слова раздирают горло, шепот:

– Предал? Разве может предать раб, бессловесная тварь?

– Неправда!

– Не ты сделала меня домашней зверушкой? Надела ошейник?

– Ты мог снять его когда угодно! И ты знал это!

– Откуда? Разве ты говорила со мной? Ты хоть знаешь мое имя?

– Имя? Я купила тебя с виселицы!

– О, да. За десяток золотых. Ваше высочество удивительно щедры!

Шу отвернулась: не видеть, не слышать. Слишком горька правда. Раб? Она с самого начала знала, что это ложь. Не было ни раба, ни Тигренка. Лишь сумасшедшая мечта и страх: узнать, кто он – и потерять. Но хватит. Чего теперь бояться? Вот он, перед ней. Уже потерян. Беззащитный пленник?.. Светлый шер?.. Любовник, имени которого не знаешь? Спроси, наконец!

– Как тебя зовут? – тихо, не поднимая глаз.

– Зачем тебе имя мертвеца? Ты играла с Тигренком, не спрашивая имени, так зачем сейчас?

Тонкая пленка смирения и благоразумия снова лопнула:

– Затем, что я так хочу!

– Хочешь, ну да, – усмехнулся он горячо и горько.

– Соскучился по плетке?

– Твой единственный довод.

Приблизившись, Шу провела рукой по тяжело вздымающейся груди. Тигренок молчал, только буравил её взглядом. Быстрые, сильные толчки сердца под ладонью отдавались волнами желания: прижаться, дотянуться до рта…

Шис! Почему нет?

Она стерла кровь с треснувшей губы – обветренной, сладкой. В животе задрожало, голодно и жадно: возьми немедленно! Чего ждешь? Он твой, весь!

«Мой?» – она вгляделась в любимые глаза, провела по щеке.

– Как твое имя? – шепнула, потянулась к нему…

– Себастьяно, – процедил он и отшатнулся, насколько позволила цепь.

Лед. Острым льдом рассыпалась нечаянная надежда. Просто показалось… С чего она взяла, что его жар и страсть были настоящими? Золотой шер всего лишь хотел жить.

Шу отступила. Осторожно, чтоб осколки не разлетелись, не изрезали непрочную оболочку слез.

– Себастьяно… – повторила она холодно. – С чего ты взял, что от меня можно сбежать?

– Зачем я тебе? – сипло, чуть слышно. – Ты не наигралась?

– Нет, я не…

– Ты не отпускала меня? Конечно! Твои желания. Твое имущество, – он шептал сбивчиво и горько. – Мне было что терять? Сколько мне еще оставалось? Одна ночь?

Зима, повсюду зима. Стылый буран снаружи, черная вода отчаяния внутри – плещется маслянисто и тяжело. Душит, давит… не вздохнуть, не пошевелиться. Вынырнуть бы из самой себя, вспомнить, как это: дышать?

– Ты… – замерзшие губы не желали слушаться. – Ты… из страха?

– Нет. Я не боюсь.

– Почему, Себастьяно?..

– Ты. Хотела.

Его губы искривились улыбкой, словно они одни жили на лице – снежной маске, из прорезей которой глядело бездонное синее небо. И там, в этом небе, снова рождался ураган. Он звал, манил – лети со мной! Легко, свободно, лети! Снеси все, что держит, забудь о цепях и обещаниях! Вдохни меня – ненависть! Выпей меня – ярость! Будь мной – вольным ветром, свободным от надежд и иллюзий. Только правда, нагая и мертвая правда.

– Знаешь, что делают с беглыми рабами?

Шу взлетала мыльным пузырьком, красивым и бессмысленным, и слушала далекие голоса: мальчик и девочка спорят, чей мячик. Смешно! Ведь это не мячик, это она, Шуалейда… а может, он – Себастьяно…

– Нет. – Взлетел еще один шарик. – Покончи с этим. Скорее.

Еще шарик, и еще…

– Просишь легкой смерти?

– Нет. Не прошу. Все равно.

– Если все равно, зачем ты сбежал?

– Отдать долг.

– Долг, как глупо.

Все застыло: демоны скалились, простирая крылья в снежных узорах, вьюга замерла на последней, самой высокой ноте, готовая обрушиться и завершить погребальную песнь серебряным гонгом. Юноша – совсем близко, но не дотянуться через Бездну – казался статуей изо льда, прекрасной и хрупкой.

Гонг – зазвенели упавшие с его рук оковы.

– Уходи.

Себастьяно пошатнулся. Замер. Медленно поднял руки, осмотрел ободранные запястья. Перевел непонимающий взгляд на нее.

– Уходить?

– Да. Ты свободен. – Внутри было легко и пусто. – Иди.

– Но…

– Энрике проводит тебя до Метрополии. – Быстрым жестом подняв с пола целые рубаху и куртку, Шу кинула их в руки Стрижу, следом отправила черную гитару: он поймал, прижал инструмент к себе. – Поступишь в Магадемию или наймешься на службу к императору, тогда Бастерхази не посмеет…

– Не надо, Лея, – он перебил на полуслове. – Я никуда не пойду.

– Ты не можешь остаться в Суарде. Роне не даст тебе…

– Я. Никуда. Отсюда. Не. Пойду.

Его слова настырно пробивали корку льда. Здесь, в глубине, было так хорошо. Спокойно. Пусто. А слова мешали, кололи и толкали – куда? Зачем?

– Что тебе еще? Извинений? Хорошо. Прости. Я была не права. Все. Уходи, – попросила она, удивившись, как хрупко звучит голос.

Размытый силуэт покачал головой, не давая соскользнуть в тишину. Упали на пол рубаха и куртка, зазвенела брошенная гитара.

– Почему? – Себастьяно шагнул к ней. – Почему ты прогоняешь меня?

Она удивленно сморгнула дождевые капли. Разве она сказала…

– Прогоняю? Я отпускаю тебя! Ты же хотел свободы.

– Нет. Не свободы. – Сильные руки обняли ее, хрустнул ледяной панцирь, впиваясь осколками в кожу. – Тебя.

Шу замерла, не веря: после всего, что она сделала – он здесь? И этот запах, пыли и пота, солнца и желания – не мерещится? И руки, ласкающие спину и затылок, настоящие, и бесшабашное счастье в синих глазах, и солнечное тепло его тела и дара…

– Любить, так принцессу, – шепнул Себастьяно ей в губы.

Кажется, она хотела что-то ответить. Или что-то сделать. Но смогла только вцепиться в его плечи, чтобы не упасть – потому что пол провалился под ногами, а стены закружились красковоротом, и обезумевший поток смел ее, растрепал и растворил в себе.

Себастьяно бие Морелле, Стриж

– …мы с братом нашли лисенка, – бездумно рассказывал Стриж. – Он сворачивался клубком, когда спал. Совсем как ты. Моя нежная Лея…

– Мой, – сонно шепнула она и провела ладонью по его бедру.

– …шелковая шерстка, черная с белыми подпалинами, а глаза желтые, как мед. Мама сказала, северная серебряная лиса. – Стриж перебирал ее волосы, пропускал между пальцев. – Красивая. Ты красивая, как облака в реке, Лея, грозная колдунья. Лисичка…

Он понял, что сказал что-то не то, лишь когда она вздрогнула и уткнулась носом ему в плечо. Тупой шисов дысс, думать надо, что несешь!

– Эй, ты чего? Не прячься.

– Я не… – она провела пальцем по давно исцеленному следу от плети и взглянула ему в глаза, снова дерзкая и колючая. – Я темная колдунья, Тано. Не боишься?

Он рассмеялся, сгреб ее в охапку, но Шу вырвалась, оттолкнула его.

– Себастьяно!

– Моя госпожа Лисичка.

От воспоминания о хризантеме и плетке обдало жарким азартом: подергать стихию за усы, а потом поймать руками разъяренную молнию и целовать, пока она не станет нежной и покорной…

– А ты знаешь, что когда сердишься, похожа на грозу и смерч? Самая красивая на свете гроза. Моя. И не вздумай извиняться. – Он поймал ее руку, потерся о ладонь щекой и подмигнул. – Мне почти стыдно, что я тебя дразнил.

Она вырвала руки и отскочила.

– Ты смеешься надо мной!

Стриж потянулся, перекатился на спину, закинув руки за голову, и огладил ее с ног до головы взглядом – тонкая, гибкая, упрямая, брызгается искрами, чудо как хороша! Как такую не дразнить?

– Ну, смеюсь. Ты так прелестно злишься.

– Прелестно?! Ненормальный.

– Сама такая.

Он поймал губами ее смех: хватит разговоров, еще немножко тишины и покоя, прошу тебя, Светлая! Не думать, не возвращаться из грезы. Пожалуйста!

Светлая не услышала. Через несколько мгновений Лея снова вырвалась и попросила:

– Себастьяно… Тано… останься со мной.

Такое сладкое слово – останься. Два дня назад он бы отдал за него все. Пока было, что отдавать.

Насмешливо дохнула льдом Бездна: ты был готов умереть, но готов ли жить?

Стриж не хотел отвечать на этот вопрос. Остаться, зная, что в любой миг Хисс может потребовать ее душу, а гильдия – ее смерти? Или отказаться от мечты, когда она уже в руках, податливая и до головокружения прекрасная? Будь проклято все! Что стоило Герашану свернуть ему шею там, в таверне!

Стриж заставил себя успокоиться и начать думать здраво. О том, как теперь выбираться. Шис. Сказать – не люблю? Не поверит. Сказать правду? Толку от той правды. Придется снова сбежать. Будь проклят этот выбор!

– Если ваше высочество предлагает мне должность домашнего тигренка… – беззаботно начал он.

– Ты… не хочешь?

– Хочу, – он посерьезнел, – я люблю тебя.

– В самом деле хочешь? – Она заглянула ему в глаза.

Проклятье. Не верит. Ну же, играй лучше, шисов дысс, перед тобой маг разума, а не деревенская дурочка.

– Да, – он отвечал чистую правду, искренне и убежденно. – Больше всего на свете, Лея, я хочу остаться с тобой. Тигренком, горничной, все равно кем, лишь бы с тобой.

– Неправда. Тебе не все равно.

Слава Светлой, она увидела ложь, но не там. Если б можно было в самом деле остаться! Да хоть в ошейнике, плевать, лишь бы не бояться за нее.

– Ладно, не все равно. Горничной не хочу, корсажи завязывать не умею, – он пожал плечами. – А принцем – рожей не вышел. Так что Тигренком самое то… – Стриж запнулся, не понимая, что делать дальше?

Лея прижалась к нему, обхватила руками.

– Не смей уходить. Пожалуйста.

– Куда ж я от тебя денусь. – Он обнял ее, вдохнул такой родной запах кувшинок и грозы, коснулся губами виска. В последний раз? Или все же попробовать?.. Он набрал воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. – Лея. А если я одержимый убийца…

– Чушь! – Шуалейда зажала ему рот ладонью. Глаза ее горели отчаянным нежеланием знать правду. – Ты светлый шер. Светлые не бывают убийцами!

От ее доверия было больно и сладко, и самому так хотелось поверить в чушь: светлые не бывают убийцами. Но по сравнению с некоторыми «безобидными» светлыми мастер Стриж, Рука Бога, сущий щенок. Во что его сегодня и ткнули. Носом.

Стриж фыркнул, вспомнив занозистый и грязный пол таверны.

– Мне все равно, кто ты, – продолжала Шуалейда. – Мне плевать, за что тебя приговорили к рудникам, даже если ты в самом деле убил кого-то, если твой приговор не был ошибкой, я все равно…

Он отвел ее руку, сжал. Идея еще не успела оформиться, но он уже торопился сказать:

– Не было никакой ошибки, Лея. Но я никогда не причиню вреда тебе или твоему брату. Моя жизнь, моя душа и верность принадлежат тебе, видят Двуединые.

Мгновенье ослепительного света и ледяной тьмы: клятва принята. Но поможет ли?

Шуалейда вздрогнула, ощутив присутствие Брата и Сестры, прижалась к нему, горячечно зашептала:

– Ни к чему, Тано, я верю и без…

– Я и без клятв принадлежу тебе. – Стриж не дал ей договорить, подмял под себя. Тратить драгоценные мгновения на разговоры? Нет уж. – Не потому что ты меня купила, а потому что я тебя люблю.

Последние слова он сказал ей в губы, не видя и не слыша ничего вокруг. Моя. Только моя!

Где-то рядом раздалось тихое хмыканье. Стриж подскочил: опасность! Никто не посмеет тронуть Лею! Но никого не было. Вокруг по-прежнему танцевали потоки эфира, заставляя сомневаться в том, что они – в покоях принцессы, а не внутри смерча.

– Кто?.. – начала Шуалейда и умолкла, порозовела от смущения и злости.

– Простите, что нарушаю ваше уединение, – послышалось сразу со всех сторон. – Ваше высочество наконец позволит мне войти?

Проклятья рвались с языка. Так скоро! Почему счастье всегда заканчивается, едва успеешь в него поверить?

Шу потянулась за простыней, но не нашла ничего, кроме мягкого опала – постелью притворялся ее магический круг. Фыркнула, обернулась синим мерцанием, как королевской мантией.

– Я всегда рада видеть вас, мой светлый шер, – задрав нос, отозвалась она.