Крепче сжимая трость, Флинкс так сильно ударила ее нижним концом о деревянный пол, что Пип наконец отреагировала, высунув голову из верха и зашипев на него. Наказанный таким образом, он попытался выровнять шаг, если не ради себя, то ради нее. Признавая мудрость слов Вигла (и зачем нанимать проводника, если не приобщиться к его мудрости?), Флинкс все же хотел вернуться и попытаться остановить бой. Его разоблачение положило начало этому, и он чувствовал ответственность положить этому конец. Понимая, что это может повлечь риск для его собственной жизни, он рационализировал свое невмешательство, сказав себе, что он не имеет права подвергать опасности жизнь Вигла.

Кроме того, на карту здесь было поставлено гораздо больше, чем то, зарежет ли один неприятный местный житель другого. Просто разоблачив эмоции нескольких туземцев в его окрестностях, он инициировал социальные потрясения, которые в противном случае остались бы безмолвными.

Когда же я научусь держать свой нос подальше от дел других, будь то люди или инопланетяне? — спросил он себя. Ответственный проводник, которым был Вигль, Флинкс позволил ларианцу увести его подальше от места местного и, возможно, фатального спора.

—

Ибатог тоже попрощался со столкновением с его лязгающими мечами и сверкающими ножами. Именно его интерес к оружию другого рода стал причиной его тихого отъезда.

Словно бабочка, садящаяся на своих птенцов, обычный густой туман окутал город, проникая своей проникающей влагой в каждую щель и угол. Как и все его родственники, Ибатог приветствовал его прибытие. Ларианцы могут переносить любую степень сырости, но их мех свернется, а кожа потрескается, если они очень долго будут подвергаться воздействию любой степени влажности ниже семидесяти процентов или продолжительному периоду яркого солнечного света.

Поэтому, несмотря на их способность хорошо видеть ночью, у него было достаточно укрытий, чтобы добраться до конюшни незамеченным другими сородичами. Пока в настоящее время

его населяли самые разные домашние животные, брундов было всего два: те, что принадлежали странной паре посетителей. Несомненно, хозяин конюшни заверил бы путешественников, что она будет внимательно следить за их лошадьми и товарами. Как и надеялся Ибатог, она крепко спала в своем углу бизнеса.

Легко избегая простых, немеханизированных предупреждающих устройств, Ибатог проскользнул внутрь конюшни и углубился в загон. Трое мафьеров отбежали в сторону, когда он прошагал мимо них, их широкие перепончатые лапы мягко шлепали по твердому камню. Тяжеловесные и низкорослые мафьеры давали мясо, которое было превосходно съедобно, жесткий мех был достаточно крепким, чтобы вплетаться в гибкую броню, а выделения из желез на их спинах были достаточно густыми и липкими, чтобы превращаться в полезный клей.

Ибатог нетерпеливо протиснулся мимо них. Он не был ни угонщиком, ни вором, хотя и не прочь угоститься чем-нибудь особенным, если представится случай сделать это. В данный момент он разрывался между верностью своему Литлежу и собственными интересами. Будет ли он в конечном итоге служить первому или второму, зависело от того, что он нашел.

Или в данном случае не нашел. В вещах человека и его проводника, к сожалению, не было ничего стоящего. В наборе инопланетянина не было ни магических приспособлений, ни уникальных материалов, ни чудесных откровений. Ибатог не интересовался чужой провизией и тем более различными предметами одежды. Хотя материал, использованный при плетении последнего, безусловно, представлял интерес, для него он был бесполезен. Он не мог носить его, вероятно, не мог продать и, вероятно, не мог превратить его во что-нибудь полезное. Несомненно, необычные одежды, гораздо более тяжелые, чем все, что носил ларианец, представляли собой диковинку. Но он не собирался рисковать разоблачением, чтобы украсть что-то только для того, чтобы удовлетворить чью-то скуку.

В человеческом снаряжении должно было быть что-то ценное. Что-то, что он мог бы использовать сам, что-то, что он мог бы продать, или, по крайней мере, что-то, что говорило бы об истинной причине экскурсии инопланетянина в это отдаленное место. Ни на мгновение Ибатог не поверил утверждению человека, что он уехал так далеко от инопланетной станции, чтобы удовлетворить простое «любопытство». Но среди его снаряжения не было ничего.

Он с самого начала, с первого взгляда на человека, подозревал, почему инопланетянин здесь. Он мог придумать только одну причину, по которой человек избегает чудесных удобств станции и отказывается от знакомства с себе подобными, еды, развлечений и безопасности. Это означало установить контакт, к лучшему или к худшему, с единственным другим человеком в этом уголке мира. Скорее всего к худшему. Основываясь на событиях последних нескольких десятидневок, это было логично. Единственным сюрпризом было то, что это не произошло раньше.

И все же… и все же… среди вещей человека не было ни признака официальности, ни признака возбуждения формального преследования. Что характерно, оружия не было. Что за дальний путешественник, инопланетянин или ларианец, путешествовал без оружия? Конечно, человек и его проводник могут иметь при себе такие ценные устройства. Ибатог был отличным информатором, но не дураком. Он с удовольствием проведет тайную проверку и доложит обо всем, что узнал, но не станет бросать вызов подозрительным посетителям напрямую. Не представитель себе подобных и уж точно не инопланетянин. Особенно тот, кто оказался волшебником.

Пусть рыжеволосый иномирец не был хорошо вооружен, но он продемонстрировал, что он ловкий обманщик. Иногда хитрость была более эффективным оружием, незаметным и легко перезаряжаемым, чем самая большая пушка. К счастью, сообщить об этом выпало только Ибатог. Это должен был ответить его Литлидж.

Инопланетянин настаивал, что он не может читать мысли, а только чувствовать, что кто-то чувствует. Это был трюк: в этом Ибатог был уверен. Никто не мог «прочитать» чувства другого. Инопланетянин был умным волшебником, вот и все. Ибатог сделает свой доклад.

Найдя выход из комплекса, не разбудив конюшего, он вернулся в свое скромное жилище. На заднем дворе было тихо, его обитатели спали. Выбрав самый здоровый из дюжины или около того рыхнецов, он сунул свернутое сообщение, которое он написал, в его брюшную сумку, а затем запечатал мясистое отделение полоской клея. Ни сообщение, ни клей не причинят неудобства ринету.

Из кармана он вытащил маленькую фляжку из лилового стекла с узким горлышком. Распечатав его, он взмахнул ртом под единственной плоской ноздрей ринета. Мгновенно широко раскрытые глаза с золотыми крапинками, два из которых смотрели вперед, а два назад, распахнулись. Остальная часть каплевидного обтекаемого тела дернулась; сначала мягко, потом резко.

Запечатав фляжку как можно плотнее, но не разбив ее, Ибатог поднял ринет в воздух, отвел правую руку и запустил ее в ночное небо. Четыре перепончатых крыла широко раскинуты. В поисках источника мощного феромона, которому он только что подвергся, ринет кружил над головой, жалобно мыча, поднимаясь все выше и выше, пока его не поглотил ночной туман.

Удовлетворенный, Ибатог подумал о возвращении в заведение, но передумал. Все, что стоило спасти от проигравшего в стычке, уже было сметено небольшой толпой зевак.

Инопланетянин сказал, что он именно такой — не более чем любопытный наблюдатель. Ибатог сомневался в нем и ответил соответственно. Он сделал свою работу. Теперь это было не в его руках. Ринет нацелится на ближайший источник совпадающего феромона. Если фляжка Ибатога была плотно закрыта, это означало, что летающего направят к другой, которая всегда остается открытой. Ибатог был очень доволен своей работой и надеялся, что его Литлидж будет доволен.

По его мнению, единственное, что угрожало в двух иномирцах, с которыми он до сих пор сталкивался, это то, что они странно пахли и хуже пели. Хотя может оказаться опасным играть с фокусником.

Пусть Зкериг разберется с ним, решил он, возвращаясь в свое жилище. С его точки зрения, и исходя из того, что он видел и наблюдал этой ночью, одной такой встречи было более чем достаточно.

11

  ■ ■ ■

 Следующий день был необычным благодаря чему-то необычайно простому.

 Солнце вышло.

 Вряд ли это было утро Кашалота, но присутствие безошибочно узнаваемых пятен бледно-голубого неба, разделяющих опускающиеся облака, подняло настроение Флинкса больше, чем он ожидал. Что касается Пипа, то она с трудом сдерживала себя, вылетая из своей трубки, чтобы нежиться на нетипичном ярком солнце, выполняя кувырки и петли, и вообще наводя ужас на множество местных птиц комбинацией воздушной акробатики и мерцающей радуги.

Вигль был так же доволен, хотя и с меньшим энтузиазмом. «Я буду скучать по туману, но это облегчит наше путешествие; не столько потому, что мы можем видеть дальше, сколько потому, что мы можем видеть любое надвигающееся вмешательство из любого источника. Еще лучше будет тот факт, что земля немного подсохнет, сделав опору более устойчивой для наших благородных скакунов. Когда он похлопал по голени ближайшего бранда, ему пришлось поспешно увернуться в сторону, чтобы избежать тонкого потока мочи.

Другой мир, еще один неловкий урок, размышлял Флинкс, размышляя о прошлой ночи, когда он готовился переупаковать своего собственного возвышающегося, похожего на ходули скакуна. Понятно, что не все, что волнует ум, приходит в виде крепких напитков или дизайнерских лекарств. Даже что-то такое простое, как съедобный, но в остальном незнакомый моллюск, может содержать неожиданные тревожные вещества. Его голова не пульсировала, как это было бы от похмелья, вызванного алкоголем, и не болела, как могло бы быть, если бы он ввел или проглотил лекарство. Вместо этого в ушах стоял странный протяжный гул, какой-то усыпляющий звон в ушах, как будто в раковине плещется капля воды. Покачивая головой, он не исчезал. Время от времени Пип нырял вниз, чтобы проверить его состояние, ее прищуренные глаза задумчиво вглядывались в его собственные, прежде чем взлететь, удовлетворенный тем, что, хотя ее хозяин, возможно, чувствует себя не в лучшем виде, он и не собирался упасть.

Хотя в остальном он чувствовал себя нормально, прежде чем отправиться в путь, он удостоверился, что надежно закреплен в своей седельной корзине высоко на боку бранда.

Проверяя свой запас обезвоженных пищевых добавок, он заметил, что что-то не так. Вместо того, чтобы быть аккуратно выровненными в своей сумке, они были немного не в порядке. Мог ли кто-нибудь просмотреть его запасы и в спешке переставить их? Или они просто оторвались в пути? Конечно, тряская походка их скакунов не способствовала плавному движению, но все же…

Он указал на это Виглу. Ответ гида был неожиданным и в совокупности еще больше возбудил подозрения Флинкса.

«Некоторые из моих вещей тоже кажутся неуместными, как будто любопытные руки проказничали с ними». Обеспокоенный, Вигл не был готов признать, что кто-то рылся в их снаряжении. — Минутку, пока я спрашиваю, пока я настаиваю на том, кто должен знать.

Он вышел из загона, а через несколько мгновений вернулся с конюхом на буксире. В любой другой компании Флинкс пришлось бы скрывать веселое выражение лица, вызванное ее появлением. Здесь, где никто не знал его значения, сокрытие было излишним. Лариан постарше была первой из ее типично гладкой породы, которую Флинкс видел с большим животом. В ответ на суровый вопрос Вигла она оказалась столь же полной отрицания, как и продуктов.

«Я была здесь всю ночь, — ответила она с подобающим возмущением, указывая тремя пальцами на маленькую закрытую площадку, где она спала, — и не спала по мере необходимости, так как это моя работа, чтобы присматривать за животными и оборудованием, оставленным в моей комнате. заряжать." Черные глаза, окруженные морщинами, блестели на утреннем солнце. «Никто не входил в это безопасное место, в эту гавань отдыха, в эту крепость-гарантию, у кого не было надлежащей идентификации. Никто не входил, на самом деле, на самом деле, вообще». Она указала на то, где их снаряжение все еще покоилось на земле, ожидая переупаковки.

«Я наблюдал за вашим снаряжением, часто и хорошо, и никогда не прикасался ни к одному ремню.

р пряжка. Подразумевать иное — значит… —

Вигл прервал ее посреди гневного арпеджио. «Мы удовлетворены вашим объяснением, владычица сотен раздоров, и допускаем, что наша упаковка, возможно, не была надежно закреплена, могла быть далеко не идеальной».

-- Как и твое пение, -- пробормотала она, -- о котором чем меньше говорят, тем лучше оно будет для всех, кто слышит.

На этом все закончилось. Не желая верить на слово начальнику конюшни, но не в силах доказать обратное, Флинкс и Вигл не имели другого выбора, кроме как закончить загрузку бранда. Она приняла плату проводника с дурным изяществом, и, когда они вернулись к перепаковыванию вещей, было слышно, как она ушла, напевая и разговаривая сама с собой тихим рокотом, как меццо-сопрано с полным ртом шариков.

Когда все было перезагружено и пришло время уходить, конюшего нигде не было видно. Возможно, ее все еще обижали намеки Вигла. Возможно, она просто устала от долгой ночи присмотра за животными, находящимися на ее попечении. Скорее всего, получив плату, она уже не имела ни малейшего интереса к странной паре путешественников. В любом случае они не видели ее, когда уходили, снова возобновив преследование на север. Флинкс мог только надеяться, что это скоро закончится. Из-за внушительной, но неуклюжей походки брунда его зад болел больше, чем голова.

Понимая, что если время и местность будут благоприятствовать им, они могут догнать свою добычу уже сегодня вечером, Флинкс начал мысленно готовиться к возможной конфронтации. Если бы его талант функционировал, он без особого труда смог бы обнаружить присутствие другого человека или неларианца, живущего среди одних только туземцев. На близком расстоянии, если бы он работал оптимально, он должен быть в состоянии проецировать достаточно сильные чувства раскаяния и извинения, чтобы поставить субъекта если не на колени, то, по крайней мере, в состояние ошеломленной уступчивости. Если бы он мог сделать так много, простых веревок и пут было бы достаточно, чтобы гарантировать возвращение нарушителя спокойствия на станцию, где его ждал арест и последующий приговор властей Содружества. Церковь, конечно, не стала бы судить злоумышленника. Такие вещи лучше оставить полностью светским властям.