Эбби показалось, что они вернулись в ее покои более короткой дорогой, но она не решилась спросить Зейна — тот был полностью погружен в свои мысли. Ей даже показалось, что он совсем забыл про нее и не замечал, что она едва поспевала за его широким быстрым шагом.

У двери в ее комнату он остановился. Посмотрел на нее так, будто не понимал, кто она и откуда взялась, потом бросил взгляд на часы.

— Прости, мне надо идти. У меня назначена аудиенция у отца. Если тебе будет что-нибудь нужно — обратись к Лейле, — сказал Зейн и быстро пошел по коридору.

Она рассеянно кивнула. Как ее угораздило попасть в мир, где приходится назначать аудиенцию, чтобы повидать собственного отца?

Словно услышав ее мысли, Зейн остановился и обернулся.

— Он живет очень уединенно. Смерть старшего сына окончательно подкосила его. К тому же он очень занят. Поэтому не принимай на свой счет, что он не торопится тебя увидеть.

Он выдавил из себя принужденную улыбку, но глаза оставались мрачными.

— Я и не думала, — эхом отозвалась Эбби.

Зейн кивнул, повернулся и пошел прочь. Больше он не оглядывался.

Эбби смотрела вслед удаляющейся фигуре и думала, что он, наверное, говорил то же самое себе, когда был маленьким.

Эбби провела четверть часа, отвечая на письма бабушки, и еще час — отвечая на письма агента, большей частью состоявшие из проклятий. Потом она поужинала в маленькой гостиной, предпочтя ее столовой, которая на самом деле оказалась банкетным залом. Потом сделала себе ванну с ароматическим маслом.

Она погрузилась в душистую воду и закрыла глаза. Утром это помогло ей расслабиться. Но сейчас ванна не помогала. Мысли и вопросы теснились в голове.

Как прошла встреча Зейна с отцом?

Сильно ли тот сердился на сына за тайный брак?

Что Зейн сказал Кайле за ужином?

Что между ними было?

Эбби открыла глаза и плеснула в лицо водой. Она вспомнила утреннее ощущение, что между Зейном и вдовой его брата была какая-то странная связь. Или ей показалось? На самом деле в мыслях Эбби называла Кайлу «черной вдовой», но, может быть, это ревность заставляла быть ее несправедливой…

«Ревность?» — поразилась Эбби собственной мысли и от стыда ушла с головой под воду.

Потом вынырнула, вылезла из ванны и обмоталась полотенцем.

— Остановись, Эбби, — сказала она смутному отражению в запотевшем зеркале.

Да, ее тянуло к Зейну, она уже не могла это отрицать. Даже больше, чем тянуло. Ей пришлось признаться себе, что Зейн разбудил чувственную сторону ее натуры, о которой она прежде даже не подозревала. При этом она должна отдавать себе отчет, что условия их соглашения предполагают, что они будут много времени проводить вместе. Эбби твердо решила, что не позволит себе принять вынужденное совместное времяпрепровождение за настоящую близость и через полтора года уедет отсюда и забудет навсегда и Арифу, и ее прекрасного принца.

Она протерла запотевшее зеркало и серьезно посмотрела в глаза собственному отражению.

— Разве ты согласишься на чистый секс, бездушный и бездумный?

— Это зависит от того, кто предлагает, — ответило ее отражение.

Эбби широко распахнула глаза, а потом со стоном закрыла их.

Кто сказал, что всегда надо быть честной с собой? Иногда это только во вред.

Она наклонилась к зеркалу и пожаловалась приблизившемуся отражению, тихо, чтобы никто больше не услышал:

— Так ведь он и не предлагает.

И быстро прошмыгнула в спальню, подальше от опасных разговоров.

Ей следует помнить, что она здесь только для того, чтобы облегчить переход власти.

Два телохранителя на почтительном расстоянии следовали за принцем. Когда он останавливался, они тоже останавливались. А останавливался он уже четвертый раз с тех пор, как вышел из кабинета своего отца. Просто вдруг застывал посреди коридора и смотрел перед собой невидящим взглядом, потом встряхивал головой и шел дальше.

Дойдя до своих покоев, Зейн сделал охранникам знак остаться снаружи, дождался, пока за ним закроют дверь, и рухнул в кресло.

Принца было нелегко удивить, но шейху это удалось. Зейн снова и снова прокручивал в голове весь разговор с отцом.

— Ко мне приходили члены правительства, они выразили серьезное беспокойство по поводу твоего брака и, прежде всего, — кандидатуры, которую ты выбрал себе в жены, — слабым скрипучим голосом начал шейх.

Зейн был готов к этому, поэтому, не поведя бровью, выслушал перечисление представителей арифанской знати. Ни одно имя не было для него неожиданностью.

Но потом отец сказал кое-что, чего он никак не ожидал.

— Я ответил им, что полностью… поддерживаю твой выбор.

Зейн ушам своим не поверил. Да, он рассчитывал на поддержку отца и не сомневался, что сможет ее добиться, апеллируя к отцовской сентиментальности. Но то, что отец сам пришел к такому решению, было для Зейна потрясением.

— Я рад, что рядом с тобой есть близкий тебе человек, — продолжал шейх, не глядя в глаза сыну. — Управлять страной само по себе нелегкое занятие. Но мало кто думает о том, что, среди прочего, оно предполагает страшное одиночество. Я не пожелал бы такого даже заклятому врагу. Не говоря уже о единственном сыне.

— Это произойдет еще не скоро, отец, — поспешно ответил Зейн, имея в виду свое восхождение на трон.

— Это уже происходит. Я ухожу в отставку, Зейн, и передаю тебе все полномочия. Я давно этого хотел, но твой брат… Как говорится, о мертвых — или хорошо, или ничего.

Зейн снова и снова прокручивал этот разговор в голове.

Он никогда не нуждался ни в чьем плече, чтобы опереться или, тем более, поплакаться. Потому что, если ты ни на кого не рассчитываешь, тебя никто и не обманет, если ты ни на кого не опираешься, тебя никто и не предаст.

Но удивительно, что за один день два таких разных человека — Эбби и его отец — говорили ему о том, как одиноко положение правителя и как нелегко это вынести.

Зейн не боялся одиночества, более того, оно было для него привычным и комфортным. Но неожиданно он представил себе, что было бы, если бы он решился опереться на Эбби. Она была умна, она была тверда в своем взгляде на мир, и этот взгляд был очень человечным, несмотря на ее профессию, которая обычно извращала человеческую душу на корню.

Его глаза потеплели, когда в памяти всплыло лицо златовласки — сперва смутное, будто отражение в запотевшем зеркале, но постепенно становившееся все более отчетливым, и, наконец, он так реально представил ее стоящей перед собой, что, казалось, мог протянуть руку и намотать на палец прядь ее ослепительных волос.

Зейн нерешительно подошел к двери, разделявшей их комнаты, положил пальцы на бронзовую ручку… отвернулся и отошел.

Он всю жизнь прожил с мыслью, что одиночество — это привилегия, а не наказание. Теперь уже поздно что-то менять.

Вчера Эбби заснула, едва коснувшись головой подушки. Сегодня она так вертелась в постели, будто искала пятый угол, но сон все не шел. Картины последних двух дней теснились в голове.

Ее глаза то и дело обращались к едва различимой в темноте потайной двери в комнату Зейна. Она думала о временах, когда в этой постели вот так же лежала томная наложница в ожидании того, что вот-вот отворится дверь и войдет прекрасный мужчина, преисполненный желания к ней. Она не была наложницей, она была законной женой… Вот только ее никто не желал.

Интересно, она единственная двадцатидвухлетняя девственница на планете? И как так получилось? Она вовсе не держалась за свою невинность. Но в юности парни только потешались над ней — слишком высокой, слишком худой, слишком нескладной, слишком странной. Так что она находила отдушину в книгах, и все они рассказывали ей о большой любви. Не о свиданках и обжимашках, а о подлинной страсти, о слиянии душ.

Ирония заключалась в том, что сейчас ее хотели все подряд, хотя, в сущности, она мало изменилась. Мужчины атаковали ее массово, и ей приходилось отбивать их атаки с такой скоростью, что не было времени разобраться — может быть, кто-то из них и заслуживал внимания.

Именно эта мысль и заставила ее ответить на ухаживания Грега. Он хоть и не вызвал пожара в ее душе (к этому времени Эбби уже смирилась с мыслью, что это никому не удастся), но он был таким милым… пока не оказался такой сволочью.

Наверное, она была похожа на бенгальский огонь, который приходится так долго разжигать в новогоднюю ночь, но потом он, наконец, загорается и начинает сыпать ослепительными искрами. И вот Эбби загорелась, она страстно вожделела человека, который смотрел на нее лишь как на делового партнера, и, честно говоря, она бы никому такого не пожелала. Но это давало ей шанс на то, что она способна и на любовь, и та когда-нибудь все-таки появится в ее одинокой жизни. Только пусть не будет безответной — это так мучительно!

Вечером Эбби не стала задергивать шторы (не от кого было прятаться, ее покои находились в одной из трех высоких дворцовых башен), и теперь комнату заливал лунный свет. Может быть, это он не давал ей спать?

Эбби вылезла из постели и босиком вышла на балкон. Внизу был дворцовый сад, и в лицо ей пахнуло незнакомыми пряными ароматами. Где-то в зарослях журчал невидимый фонтан. Легкий ветер играл складками длинной сорочки, которую она выбрала из шелкового изобилия в комоде.

Эбби облокотилась на перила, подперла щеку рукой и задумалась. В этой мизансцене — ночь, балкон, девушка — явно не хватало Ромео. Но Ромео сейчас, наверное, спит, и бог знает, кого он видит во сне.

Ее уши уловили странный звук — будто сдавленный рев какого-то животного. А вдруг они выпускают на ночь в сад погулять каких-нибудь животных, тигров, например, или кого они тут на Востоке держат вместо болонок…

Звук повторился снова. У Эбби мороз по коже пошел, когда она поняла, что этот звук издает человек. И этот человек находится в соседней комнате.

Не успев ни о чем подумать, она кинулась к потайной двери, молясь, чтобы та была незаперта.

Дверь легко подалась.

В комнате было светло от лунного света.

Зейн стоял у противоположной стены, опершись на нее одной рукой. Другой рукой он мерно бил в стену. И рычал. На шелковых обоях Эбби разглядела следы крови.

Она вихрем пронеслась через комнату и повисла у него на руке. Под эфемерной тяжестью ее невесомого тела Зейн сполз на пол.

Его кожа блестела в лунном свете, как отполированное серебро, резкие тени подчеркивали рельеф мышц безупречного тела. Он сидел, откинув голову, облокотившись на стену, и Эбби поразилась, как красиво может быть человеческое горе.

— Зейн?

Он открыл глаза и тихо сказал:

— Иди спать, Эбигейл!

Может быть, ей действительно уйти?

Она помедлила, потом нерешительно протянула руку и дотронулась до его твердого плеча. Кожа была прохладной и влажной от пота. Вся правая половина тела была одним сплошным синяком. Зейн не шевельнулся, но Эбби чувствовала, как напряглись мышцы под ее пальцами.

— Иди, — повторил Зейн.

Голос рассудка твердил, что лучше послушаться, но ее тело решило иначе, колени подкосились, и Эбби оказалась на полу рядом с ним.

— Поговори со мной, — только и смогла прошептать она.

Но Зейн молчал. В лунном свете он, с его удлиненными чертами и смуглым цветом кожи, напоминал готическую деревянную статую. Поколебавшись, она пододвинулась поближе и положила голову ему на плечо. Зейн не шевельнулся. Она смотрела на блики лунного света и слушала его дыхание.

— Уходи, Эбигейл, — повторил Зейн. — Я за себя не отвечаю.

— Я тебя не боюсь.

Эбби сама удивилась этому открытию, но она действительно не боялась его. С самого начала, когда еще не знала, кто он, когда полностью была в его власти, — она не боялась его уже тогда.

Зейн поднял веки, в его глазах было уже знакомое ей неизъяснимое выражение.

— Что с тобой? — осторожно спросила Эбби. — Тебе больно? Чем тебе помочь?

Златовласка была единственным человеком, кому он готов был рассказать правду, но именно она вряд ли поймет, что случилось.

— Хотел бы я, чтобы мир был таков, каким видишь его ты, кариссима, — сказал он с тоской. — Ты вот, например, считаешь, что кровь — не вода. Но жестокая правда заключается в том, что не всегда родные по крови люди любят друг друга. Иногда и ненавидят. Мой брат меня ненавидел.

Эбби не могла видеть, как он истязает себя.

— Ты не должен себя винить, это был несчастный случай, — беспомощно пробормотала она.

Зейн нежно провел пальцами по ее щеке и повернул ее лицо к себе.

— Это не был несчастный случай. Это было спланировано.

— Кем? — выдохнула Эбби.

Зейн смотрел в распахнутые зеленые глаза, полные ужаса, и колебался, стоит ли ему рассказывать дальше.

— Ты ведь считаешь, что мир прекрасен и разум ен, а человек добр и благонамерен, верно, кариссима?

— Это звучит наивно… — Эбби задумалась. — Хотя да! Может быть, не так однозначно… Но я и правда считаю, что если дать человеку шанс, то он, скорее всего…

— Мой брат позвал меня в ту машину, чтобы убить.

Эбби отшатнулась, но Зейн удерживал ее лицо обеими руками и безжалостно продолжал:

— Халид узнал, что обречен, что у него неоперабельный рак, вскрытие после аварии это подтвердило, и он решил — как это называется? — привести свои дела в порядок. Он с удовольствием сообщил мне, что намерен взять меня с собой на тот свет. Это был его прощальный братский подарок.

От его горького смеха душа Эбби разлетелась на тысячи осколков.

— Это не был несчастный случай, — его шепот жутко звучал в лунной тишине. — Это была попытка убийства. И она почти удалась. У меня не было шансов остаться в живых. Каждый раз, когда я закрываю глаза, то вижу лицо брата и чувствую его ненависть.

Зейн отпустил ее, закрыл глаза и снова зарычал сквозь стиснутые зубы. Он не должен был этого рассказывать. Он не собирался посвящать в эту историю никого, а тем более наивную девушку, которую едва знает. Он страстно желал ее, но это всего лишь физическое влечение. Хотя рядом с ней Зейн понимал то, чего не мог понять раньше, — как мужчины принимают вожделение за любовь.

— Мой отец никогда не должен об этом узнать. Халид и так превратил его жизнь в ад. Я не хочу, чтобы он знал правду. Это убьет его.

Эбби губами стерла слезы с его глаз.

— Я не скажу ему… Я никому никогда не скажу.

Он запустил длинные пальцы в ее волосы. Первое прикосновение его губ горячей волной отозвалось во всем ее теле. Эбби откинулась на пол, увлекая его за собой. Но Зейн не спешил, он остался стоять над ней на коленях, чтобы насладиться зрелищем ее распростертого тела.

— Я хотел тебя с первой минуты, златовласка, — сказал он, накрывая ладонями ее маленькие груди.

Желание, звучавшее в его голосе, возбуждало даже сильнее, чем прикосновения.

Эбби жадно провела ладонями по рельефным мышцам его торса, но вдруг остановилась и резко села.

Зейн нахмурился, но отпустил ее.

— Я хочу тебя, Зейн, я безумно тебя хочу! — страстно зашептала Эбби. — Но… я боюсь причинить тебе боль.

Он с облегчением рассмеялся. Потом взял ее ладонь и повел ее по своей груди вниз, по упругим мышцам живота, под ткань серых боксеров. Он внимательно следил за ее реакцией, когда положил ее руку на свою напряженную мужественность.

С замершим дыханием Эбби обхватила ее пальцами. Глаза ее были затуманены желанием. В голове возник зрительный образ плоти, которую она держала в своей руке. Она слегка сжала пальцы и скорее почувствовала, чем услышала, глухой стон, который вырвался из его груди.

— Ты причинишь мне боль, если остановишься, кариссима.

Эбби представила, как этот горячий напряженный ствол проникает в нее, и бессильно откинулась на спину.

Его руки заскользили вниз по тонкому шелку, не скрывавшему жар ее кожи. Зейн медленно провел ладонями по ее груди, плоскому животу, слегка задержался в ложбинке, потом вниз по длинным ногам, пока не достиг края сорочки.

Он наклонился ближе, его дыхание трепетало на ее щеке.

— Я хочу посмотреть на тебя.

Это прозвучало так эротично, что Эбби почувствовала горячую влагу на своем лоне.

Потом его руки проделали обратный путь, но уже по обнаженной коже, увлекая тонкий шелк за собой, открывая ее ноги, золотые завитки, плоский живот, нежные соски.

Эбби изогнулась, подставляя свое тело его жадным взглядам. Она чувствовала, будто они прожигают дорожки по ее коже, но жаждала прикосновений.

— Я хочу тебя, я так тебя хочу…

Она почувствовала, как горячие губы ухватили ее сосок. Она видела его темные волосы на своей груди, и это была самая эротичная картина, какую она только могла вообразить.

Его руки были повсюду, касаясь ее, впиваясь в нее, лаская.

Это было непривычно и прекрасно, позволять прикасаться к себе так и там.

Он раздвинул ее губы кончиком языка и проник языком ей в рот, двигаясь все глубже короткими толчками, будто репетируя и обещая другое, гораздо более чувственное проникновение. Эбби все шире открывала губы, будто обещая принять его в самую свою глубину.

Его рука скользнула между ее бедер, палец проскользнул между нежных складок и добрался до заветного бутона.

— Зейн… — простонала Эбби.

Этот стон лишил его остатков выдержки. Он положил ладони на внутреннюю поверхность ее бедер, сильным движением раздвинул ноги и вошел в нее одним мощным толчком.

Эбби судорожно втянула воздух, голова ее запрокинулась, пальцы вцепились в смуглые плечи. Ее веки вздрогнули, когда она услышала удивленное восклицание, долетевшее из какой-то другой вселенной. Она едва разобрала слова:

— Тебе больно?

Эбби хотела ему ответить, но язык не слушался ее, она только выгнулась, стараясь принять его еще глубже.

Зейн снова начал двигаться, и Эбби ответила ему блаженной улыбкой. Теперь он двигался медленно и осторожно, делая каждый толчок лишь чуть более глубоким, чем предыдущий, и с каждым его движением Эбби открывала внутри своего тела все новые и новые очаги наслаждения. Ее тело выгнулось, она ухватила его за бедра и притянула к себе, обвила ногами его спину, словно желая, чтобы между их телами не осталось даже малейшего зазора, и в ту же секунду почувствовала, как горячий узел внизу живота развязался, а тело превратилось в миллион сверкающих искр.

Гордость собственника, смешанная с нежностью, поднялась в душе Зейна, когда он понял, что стал ее первым любовником. Ее единственным любовником. Он и представить себе такого не мог.

— Я потерял контроль… Прости…

Эбби повернула голову, их взгляды встретились.

— Ты еще скажи, что тебе жаль, — нежно рассмеялась Эбби.

— Я думал, что ты… что у тебя…

Зейн смутился и не договорил.

— Было много любовников? Да, много. Но только мнимых. Мой агент распускал эти слухи в целях рекламы. Я иногда и в глаза не видела тех мужчин, с которыми якобы встречалась. А некоторые из них вообще геи.

— Зачем ты на это соглашалась?

— А какая разница? Мои старики желтую прессу не читают.

— Если бы я знал, что ты никогда не была с мужчиной, я бы…

— Ты не смог бы быть лучше, чем был. Ты был гениален, — перебила его Эбби. И покраснела.

— Я был бы польщен, но откуда ты знаешь? Тебе не с чем сравнивать. И к тому же… — Он осекся.

— Что? — приподнялась на локте Эбби.

— Я бы взял на себя… Я бы предохранялся. Ведь ты…

— Нет, — покачала головой Эбби. — Но ведь это было только один раз.

Зейн притянул ее к себе.

— Это будет еще много-много раз. Полтора года слишком долгий срок, чтобы отказываться…

Эбби могла бы возразить, что она двадцать два года «отказывалась», и ничего. В голове возникла ужасная картина: Зейн в постели с безликой, но все равно красивой женщиной.

— Значит ли это, что ты не собираешься… отказываться от…

Она умолкла.

— От других женщин? — договорил Зейн.

Эбби поднялась и кивнула, обреченно ожидая ответа.

— Я слишком уважаю тебя и твое положение, чтобы компрометировать.

Она не усомнилась в его ответе, но он ее не устроил.

— Я не хочу твоего уважения, я хочу… — Она не решалась продолжить.

Зейн встал, подошел к ней, взял за подбородок, заглянул в глаза и прочитал там ответ на вопрос, который он еще не задал:

— Так чего же ты хочешь, Эбби?

— Я хочу… — Она подумала, что, если и есть в жизни моменты, когда неуместны игры, ложь, самоконтроль, иносказания, то это как раз такой момент. Поэтому она посмотрела ему прямо в глаза и внятно сказала: — Любви.

Конечно, она хотела любви. Все в этом мире ее хотят. И только полная дура могла влюбиться в человека, который не верит в любовь и никогда не позволит себе полюбить. Но сможет ли она теперь отказаться от Зейна, после того, что испытала? Любовь, наверное, прекрасна, но разве не прекрасно то, что сейчас между ними произошло?

Может быть, это было всего лишь сексуальное влечение — сильное, даже первобытное, подогретое обстоятельствами их первой встречи. Все это было слишком романтично — похищенная девушка, принц на коне (пусть и вороном), прискакавший ей на помощь, дальше десять месяцев фантазий — и вот уже секс похож на любовь. Ну и пусть. Наверное, когда-нибудь она назовет это помрачением рассудка. Но сейчас ей нет нужды как-то это называть, сейчас она просто хочет воспользоваться возможностью и наслаждаться жизнью.

— Я тоже этого хочу.

Все рассуждения Эбби померкли в одну секунду.

— Я тоже этого хочу, кариссима, — улыбался Зейн. — К тому же я не могу позволить себе компрометировать свою жену — это повредит моему имиджу. Отец сказал мне сегодня, что намеревается отречься от престола в мою пользу. Я убедил его не торопиться с официальным заявлением. Но, боюсь, слухи все равно просочатся, и тогда нам не избежать самого пристального внимания общественности.

— Значит, ты собираешься… — Ей не удалось договорить, потому что Зейн ее поцеловал.

— Я собираюсь устроить тебе сегодня ночью сексуальный ликбез.

Эбби слегка покраснела.

— Меня ждет сегодня еще один урок? — спросила она, соблазнительно улыбнувшись.

— Я думаю, не меньше двух.