Зейн ушел, пока она спала. Сквозь сон Эбби чувствовала, как он поцеловал ее на прощание, но это, наверное, было несколько часов назад, потому что постель с его стороны уже остыла.

Эбби часто просыпалась одна. Ей это совсем не нравилось, но за три недели, проведенные во дворце, она успела убедиться, что Зейн работает больше, чем кто бы то ни было. Она попыталась разобраться во внутренней политике Арифы, и теперь понимала, почему он трудится так много. У него просто не было выбора.

Сначала Зейн относился к ее расспросам с несколько раздраженным недоумением, отвечал односложно и, кажется, не совсем верил в искренность ее интереса. Но теперь он сам стал по вечерам рассказывать ей о делах прошедшего дня, а иногда даже спрашивал ее мнения.

Единственная тема, которой они никогда не касались, — вдовствующая принцесса.

Последние пару недель во дворце стали ходить сплетни про Эбби, явно нацеленные на то, чтобы разрушить ее репутацию. К счастью для Эбби, жена одного из министров взялась опекать ее и наставлять в тонкостях придворного этикета. Она-то и рассказала Эбби, что слухи распускает Кайла. Эбби пришлось вести себя очень осторожно, обдумывая каждый свой шаг, но ей удалось свести дурные слухи к минимуму.

Еще разные люди с притворной заботой и сочувствием довели до ее сведения, что у Зейна и Кайлы был роман, правда, до того, как та вышла замуж за Халида. Был момент, когда Эбби с ума сходила от ревности из-за таких разговоров, хотя и понимала, что глупо ревновать к прошлому.

Как-то она спросила свою наставницу, за что Кайла так ее ненавидит? На что та ответила:

— Она хочет то, что есть у вас, амира. Я училась с ней в одной школе, и я знаю, что говорю. Она сделает все, чтобы получить то, что ей хочется. Вам надо бы поговорить об этом с принцем.

Но Эбби знала, что Зейн просто посоветует ей не общаться с Кайлой. Кроме того, она хотела показать ему, что сама может справиться с проблемами.

Эбби выскользнула из постели и направлялась в ванную, когда почувствовала знакомую тянущую боль внизу живота.

После их первой ночи они тщательно предохранялись, но в глубине души она всегда помнила про крошечную вероятность того, что беременна. И вот теперь было ясно, что нет. Эбби сама не ожидала, что будет настолько разочарована. Она вдруг расплакалась. Не прекращая всхлипывать, она присела на край ванны и решила обдумать свою неожиданную реакцию. Ведь это же хорошо, что она не беременна. Она же всей душой на это надеялась. Ну, может быть, не всей. Наверное, какая-то частичка ее души все-таки надеялась на другое и теперь была разочарована. Эбби совсем запуталась. Она надеялась, что не беременна, потому что беременность усложнила бы их и без того непростую ситуацию. Да она вообще себе не представляет, что было бы, если бы это случилось! Не то чтобы сама идея беременности пугала ее: она хотела ребенка когда-нибудь потом, когда у нее будут серьезные и надежные отношения. Она будет счастлива подарить ребенка человеку, которого полюбит.

Эта мысль поразила ее. Часть ее хотела этого ребенка, потому что она любит Зейна! Любит человека, который никогда не ответит ей тем же. Признать такое было невыносимо больно, наверное, потому она это и отрицала. Но теперь эта мысль горела у нее в мозгу, как огромный костер.

Терпение никогда не было сильной стороной Зейна аль-Сейфа, а политика оказалась очень медленным механизмом. Последние три недели дались ему нелегко, он столкнулся с упорным противостоянием со стороны нескольких влиятельных политиков. Были моменты, когда у него руки опускались.

Но сегодня был хороший день, и он только начался. За деловым завтраком ему удалось переубедить сильного оппонента, и теперь у него было приятное чувство взятого препятствия.

Но бывали и дни, когда каждый его шаг казался безнадежным, когда все ускользало из рук. Тогда ему хотелось бросить все и вернуться к недавней беззаботной жизни. Хорошо, что рядом была Эбби. Она слушала его, терпела припадки бессильной ярости, разговаривала с ним, поддерживала в неудачах, радовалась успехам.

Зейн улыбнулся, представив себе ее восторг, когда он расскажет ей о сегодняшнем прорыве. Он не мог этого дождаться.

Зейн застыл как вкопанный.

Он не мог дождаться!

Да, именно так он и подумал. Дословно.

Ему необходимо было разделить свою радость с Эбби, так же, как он делил с ней неудачи и поражения.

Всего месяц назад ему никто не был нужен. Как быстро он забыл клятвы, которые давал себе в детстве! Если это случилось за три недели, то что же будет через полтора года?

Сдерживая свой порыв, Зейн медленно пошел к двери. Разве он идет туда, потому что нуждается в ней? Просто у нее здесь никого нет, было бы жестоко оставлять ее надолго одну. Клятвы, которые он дал себе в детстве, останутся нерушимыми. Через полтора года все кончится. Они, конечно, останутся друзьями, если бывшие любовники могут быть друзьями. Возможно, к этому времени они даже будут родителями — такую возможность он тоже допускал, памятуя об их первой ночи. Через полтора года все вернется на круги своя.

Он вошел в комнату Эбби, едва не запнувшись о чемоданы, стоявшие у порога. Ледяной кулак паники ударил его под дых, тут же сменившись бешеной яростью.

Она решила сбежать.

Она бросает его.

Как все остальные. Все всегда бросали его.

Эбби стояла посреди комнаты с сумочкой в руках.

Она что, собиралась сбежать в его отсутствие?

— Что, черт возьми, происходит?

Эбби была уверена, что у нее все написано на лице, но попыталась выкрутиться.

— Извини, это было внезапное решение, — слишком громко сказала Эбби со слишком широкой улыбкой.

Ей просто нужно ненадолго уехать, чтобы разобраться в себе. Если она немедленно не уедет, то наделает каких-нибудь глупостей. Например, скажет ему правду.

— Я бы позвонила, но ты же был на встрече. Как все прошло?

— К черту встречу! — прорычал Зейн.

Судя по поведению Зейна, все прошло плохо. У Эбби сердце сжалось от обиды за него. Он так упорно трудится, и никакой благодарности! Иногда ей хотелось головы пооткручивать людям, которые отравляли жизнь ее мужа!

— Я просто хочу проведать своих стариков. Я все время откладывала, но это действительно надо сделать. Они ничего не знают, они волнуются. И к тому же адвокат говорит, что они наконец могут въехать в свой дом. Я хотела бы при этом присутствовать.

Его гнев утих, когда он разглядел ее бледность и заплаканные глаза.

— Когда ты вернешься?

— Ну, не сегодня это точно. Когда я тебе нужна?

Зейн небрежно пожал плечами, давая понять, что ему никто не нужен.

— Мне пора на самолет. Если ты не возражаешь, — сказала она, избегая встречаться с ним глазами.

— Конечно нет. Позвони, когда приземлитесь.

Она кивнула:

— Конечно.

— Иди сюда…

Она подошла к нему. Зейн обнял ее, убрал волосы с ее лица, осторожно взял за подбородок, пристально посмотрел ей в глаза и поцеловал. В поцелуе не было страсти, только нежность.

Эбби уткнулась лицом ему в плечо, в мыслях сказала ему: «Я тебя люблю», потом высвободилась и, стараясь не расплакаться, пошла к дверям.

— Забыла тебе сказать — я не беременна. Так, на всякий случай сообщаю. Пока!

Она беззаботно помахала ему рукой, потом быстро выскочила в коридор, потому что слезы все-таки потекли.

Несколько дней спустя Эбби приземлилась в Арифе.

За эти дни она решила, что эгоистично желать ребенка от Зейна только потому, что она не может получить самого Зейна. У ребенка должны быть любящие родители: любящие его, любящие друг друга. Конечно, так не всегда бывает, но в идеальном мире было бы именно так. А кто не желает своему ребенку жизни в идеальном мире?

Ей нужно сосредоточиться на том, что у нее есть, а не на том, чего у нее нет и никогда не будет.

Она превратит следующий год в прекрасные воспоминания, которые она будет перебирать, как сокровища, когда вернется к своей прежней жизни. Хотя ее жизнь никогда не будет прежней, потому что она сама никогда не будет прежней.

Она вышла из самолета и вдохнула особенно пахнувший воздух Арифы. Всего месяц назад этот запах казался ей экзотическим, а теперь, вдохнув его, она почувствовала себя дома. То же радостное чувство поднялось в ее душе, когда она увидела в окно автомобиля городские стены и башни дворца.

Она сказала Зейну, что прилетит поздно вечером, но потом решила устроить ему сюрприз и вернуться утром того же дня. Хотя сюрприз может не получиться, если Зейн все утро будет на переговорах.

Она прошла свою комнату, на ходу бросив сумочку и перчатки, и заглянула в комнату Зейна. Там никого не было, но постель была измята, что было удивительно, если учесть дотошность Лейлы.

Ну и хорошо, у нее будет время привести себя в порядок после долгого перелета. Эбби собиралась вернуться к себе, когда краем глаза заметила какое-то сверкание среди смятых простыней. Она подошла к постели и провела по ней рукой, уколовшись о маленький острый предмет.

Это была бриллиантовая сережка необычной формы.

Такую Эбби видела на Кайле в первый день их знакомства.

Эбби вцепилась рукой в горло, не то чтобы не закричать, не то чтобы выдавить из него ком, не дававший ей дышать.

Маленькая сережка сверкала на ладони, уничтожая все ее мечты и надежды, разбивая в прах иллюзии и планы, которые она строила весь прошлый месяц.

Она не имела права злиться, что их брак был фикцией, точнее, предполагалось, что он был фикцией. Но она имела право злиться и негодовать, и беситься, и сходить с ума, и вопить от боли, что их брак был посмешищем.

Она в слезах смотрела на кровать, на их кровать, которая больше никогда не будет их кроватью.

— Прошу прощения!

Быстро вытерев слезы, Эбби повернулась и увидела девушку в платье дворцовой горничной.

Девушка поклонилась. Она показалась Эбби смутно знакомой.

— Простите, что беспокою, но я… — Она увидела на ладони Эбби сережку и с облегчением улыбнулась. — Вы нашли ее! Большое спасибо!

Она хотела забрать сережку, но Эбби зажала ее в кулаке.

— Очень красивая! — сказала Эбби, вспоминая, где видела ее раньше. Это была девушка из покоев Кайлы.

— Вы не поверите, но это моя. Это подарок. Я, наверное, обронила ее, когда расстилала постель. — Девушка протянула руку с видом святой добродетели, которому сильно мешала наглая ухмылка.

Эта ухмылка должна была бы взбесить Эбби, но возымела совершенно противоположное действие. Багровая пелена ревности, застилавшая ее глаза, спала, и Эбби ясно увидела, что происходит.

Итак, Кайла хотела Зейна, корону, а еще лучше — и то и другое. Судя по слухам, которые Кайла распускала, она не любила Эбби, но Эбби решила не посвящать Зейна в эти проблемы. Она хотела доказать ему, что справится. Она была не права. Это как раз была та проблема, которую им следовало решать вдвоем.

— Я думаю, это неправда, — сказала она горничной. — Где я могу найти вашу госпожу? Кайлу? Я хотела бы вернуть это ей. Лично.

Улыбка сползла с лица горничной, глаза ее забегали.

— Я… Я не знаю, на конюшне, может быть…

Конюх узнал ее и поспешил ей навстречу.

— Доброе утро, амира! Пришли проведать Повелителя Ночи? — спросил он на ломаном английском.

Где он сейчас, повелитель ее ночей?..

— Да, пожалуйста, если вас не слишком затруднит.

Мысль, что она чем-то может его затруднить, похоже, потрясла конюха.

Эбби коснулась серьги в кармане.

— Вы не видели госпожу Кайлу?

— Она была здесь, амира, но ушла.

Эбби вздохнула с облегчением. Она не боялась Кайлу и не собиралась отступать. Но пока она шла к конюшне, ее боевой настрой значительно поостыл. Точно ли она понимала, что делает? Да, Кайла пытается разрушить ее брак. Но этот брак — фикция.

— Вы хорошо говорите по-английски.

Конюх рассмеялся от удовольствия.

— Я работал в Англии, давным-давно, в очень хорошей конюшне очень важных людей. Мечтал быть английским жокеем. Но я слишком толстый! — Конюх прижал руку к животу и закатил глаза. — Люблю поесть.

— Ну, конюшни здесь безупречные, и погода намного лучше, чем в Англии.

— Там все серое, — согласился он. — Но я обожаю вашу рыбу с жареной картошкой! А, вот и он.

Малик радостно заржал, когда Эбби погладила его по морде.

— Привет, друг, — прошептала она, зарываясь лицом в его гриву.

— Вы ему нравитесь.

«Ну, по крайней мере, хоть кому-то», — подумала Эбби, поддаваясь жалости к себе.

И тут она увидела человека, которого меньше всего хотела сейчас видеть.

На Кайле была юбка-карандаш и лодочки на шпильках, то есть она пришла сюда не ради лошадей.

Эбби невозмутимо улыбнулась. Школьный опыт гадкого утенка научил ее: нельзя показывать врагам, что им удалось тебя уязвить, потому что они питаются твоей болью и твоим страхом.

— Доброе утро, Кайла! — сказала она бодро.

Ее тактика имела успех, потому что злорадство, глубоко запрятанное в глазах соперницы, сменилось злобой и раздражением.

— Как вы съездили в Англию, домой? Вы же, наверное, скучаете по дому.

— Конечно, скучаю, по семье, по друзьям.

Но по Зейну она скучала гораздо сильнее. За какие-то несколько дней в Лондоне она так истосковалась по его рукам, по его губам.

— Тогда я удивлена, что ваш визит был таким коротким.

Эбби прикрыла глаза и покачала головой. Нет, французский стиль фехтования явно не по ней, ей бы сейчас кувалду в руки.

— Вообще-то, я искала вас. Кажется, у меня ваша вещь.

Она протянула ладонь, на которой сверкала бриллиантовая сережка.

Улыбка Кайлы была такой же неискренней, как и ноты сочувствия в ее голосе.

— О, дорогая, мне так жаль. Я не хотела, чтобы вы узнали об этом таким пошлым образом.

К удивлению Кайлы, Эбби улыбнулась в ответ.

— Узнала о чем? О том, что вы в отчаянии и от этого готовы на самые гнусные и опрометчивые шаги?

Сочувственно-торжествующая улыбка сползла с лица Кайлы.

— Вы, вероятно, не знаете, но у меня был роман с Зейном до того, как вы поженились.

— Ваши приспешники ткнули мне это в лицо на второй день пребывания.

— Но вы не знаете, что он продолжается… Мы все еще вместе, — сказала Кайла, вдевая сережку в ухо.

Глядя на это злобное лисье личико, Эбби почувствовала жгучий стыд за ту единственную секунду, когда она сомневалась в себе и в Зейне.

— Если вы хотите убедить меня, что прошлую ночь провели с моим мужем, то даже не пытайтесь. Он слишком уважает себя… и меня.

Эбби верила в это. Может быть, Зейн и не любил ее, но все его поведение снова и снова показывало ей, что он очень ценит ее.

В глазах Кайлы сверкнула злоба.

— Знаете, в чем ваша прелесть? В новизне. А знаете, в чем ваша проблема? Новизна быстро перестает быть новой. — Кайла помолчала. — Вы любите его, полагаю?

— Да.

Эбби удивилась, как легко ей было сказать это даже в лицо недоброжелателю.

— Ну что ж, надеюсь, это поможет ему пережить обвал рейтинга. — Она насладилась шоком в глазах Эбби и неспешно, смакуя удовольствие, продолжила: — Да, это большой удар. Но чего вы ждали? Об этом все предупреждали и Зейна, и его отца. Вы всегда будете чужой здесь. И вы всегда будете напоминать его… скажем так, небезупречную мать. — Кайла подошла вплотную и прошипела: — Ты ставишь крест на его карьере. И, если ты действительно любишь его… — Она отступила на шаг, снова сама элегантность, и любезно спросила: — Вы же помните, где здесь аэропорт?

Она грациозно развернулась на своих непомерных каблуках и пошла прочь.

Эбби не могла шевельнуться. Она понимала, что Кайла пытается манипулировать ею, но это не означает, что ее слова не имели смысла. Зейн с самого начала считал, что этот брак упрочит его политический авторитет, но что, если он ошибался? Что, если она действительно непоправимо разрушает его политическую карьеру?

Голова горела, тело бил ледяной озноб.

Но она уже решила, что ей нужно делать.

Зейн в шоке смотрел на записку. Случайный клочок бумаги, кривые строчки, чернила расплылись от слез.

Она ушла. Она все-таки ушла от него!

Он никогда не гонялся за женщинами, не собирался и сейчас.

Все эти ночи он не мог уснуть — ему не хватало ее запаха, ее тепла рядом.

Но без нее жизнь будет намного проще.

Он не позволит ей сделать с ним то, что его мать сделала с отцом. Она сломала его, лишила его воли, заставила забыть свою страну…

Но разве Эбби была такой?

Зейн будто очнулся.

Она поддерживала его, ничего не требуя взамен. Он не пережил бы последние недели без ее участия. Она не отнимала. Она давала.

И теперь она ушла.

Зейн сорвался с места. Ему потребовалось пятнадцать минут, чтобы отследить все ее перемещения по дворцу и выяснить, что она разговаривала с Кайлой на конюшне, после этого попросила отвезти ее в аэропорт и сразу же уехала.

Звонок в аэропорт подтвердил его подозрения. Он распорядился, чтобы ее ни при каких условиях не пускали на борт, сам сел за руль джипа и помчался вдогонку. Выезд из города был намертво перекрыт манифестантами, требовавшими отмены сокращения расходов на здравоохранение… Кажется, брат даже с того света пытался разрушить его жизнь. Зейн на полном ходу сделал разворот и помчался обратно во дворец.

Эбби привела себе тысячу аргументов, что ее жизнь не кончена, что она еще вся впереди, но ни один не сработал. Ее жизнь ускользала от нее, таяла, как городские стены в зеркале заднего вида, неслась в сторону дворца с клубами песка.

— Мне остановиться, амира?

Очнувшись от горьких мыслей, Эбби подняла голову.

— Простите?

Водитель указал назад. Эбби повернулась, и сердце ее застучало так же часто, как и копыта мощного коня, гнавшегося за машиной.

— Нет! Ни в коем случае!

Но скакун уже намного обогнал машину.

— Не останавливайтесь!

Всадник развернул коня и теперь летел им прямо навстречу. Водитель ударил по тормозам.

— Простите, амира…

Эбби смотрела, как Зейн идет к ней — высокий мужчина, в каждом движении которого сквозило царственное величие, подчинявшее себе всех вокруг. Таким она увидела его впервые.

Он распахнул дверь с ее стороны.

— А ну-ка, выходи!

Эбби собиралась возразить, но подумала, что больше достоинства в том, чтобы подчиниться и самой выйти из машины, чем в том, что тебя выволокут из нее за руку на глазах у водителя.

Она вышла. Зейн резко сказал водителю что-то по-арабски, и, к ужасу Эбби, машина развернулась и помчалась в сторону города.

Они снова остались одни: Зейн, Эбби, конь и пустыня.

— Как в старые добрые времена, — пробормотал он.

Эбби смотрела в его смуглое лицо, словно торопясь наглядеться напоследок.

— Чего ты хочешь, Зейн?

— Тебя.

Остатки надежды слезами подступили к глазам, но Эбби стряхнула их.

— Я не могу остаться с тобой. Я напоминаю им твою мать. У тебя падают рейтинги. Я погублю твою политическую карьеру, — механически повторила Эбби доводы, которые казались ей такими убедительными, но теперь все они померкли в свете синих глаз.

Зейн запустил руки в волосы и разразился длинным монологом на арабском. Эбби сомневалась, что там было хоть одно цензурное слово.

— Это же политика, кариссима! Сотни факторов влияют на рейтинги, и есть сотни способов их поднять! Почему ты уезжаешь?

«Не поэтому!» — вопила ее душа.

— Мне очень жаль, Зейн, — сказал ее голос.

Зейн смотрел на пески. Ветер шевелил его короткие волосы.

— Я глупый и трусливый, кариссима. Я так долго прятал свое сердце, что забыл, что оно у меня есть. Я и мечтать не мог, что в моей жизни появится такая женщина. И вот теперь я тебя теряю, и некого винить, кроме самого себя. Что мне сделать, чтобы удержать тебя, златовласка?

— На полтора года?

— Навсегда. На все дни моей жизни. И все ночи.

Эбби обняла его, заглянула ему в глаза и почувствовала, как жизнь, с которой она уже распрощалась, возвращается к ней, — долгие дни и долгие ночи счастья.

— Поехали домой, — прошептала она между поцелуями.

— Сначала надо напоить коня. Тут недалеко есть один оазис…