В Петербурге Пушкины поселились на Галерной улице. Начались хлопоты по устройству новой постоянной квартиры, на оборудование которой молодой хозяин прежде всего занял под вексель у ростовщика пять тысяч рублей. Поэт целые дни возился с меблировкой комнат, с наймом прислуги и экипажа.

Стремясь к основанию самостоятельной жизни на прочный семейный лад, поэт-хозяин ввязывался во все мелочи домашнего хозяйства, желая всячески, несмотря на эту скучную возню, направить житейский порядок. Наконец все было налажено.

Наташа жаждала широкого общества. У Пушкиных появилось много желанных гостей: Екатерина Ивановна, сестра поэта Ольга Сергеевна с мужем Павлищевым, Смирнова, Хитрово, Фикельмонт, Карамзина, Гоголь, Плетнев, Жуковский. Беспечные, нерасчетливые хозяева сразу повели открытый, светский образ жизни.

В свою очередь Пушкин с Наташей щедро отвечали на приглашения. Появление Наташи в салонах Екатерины Ивановны, Елизаветы Хитрово, Карамзиной, Смирновой и особенно Фикельмонт, у австрийского посланника, где собирался цвет аристократии, вызвало круговое восхищенье, немедленно обеспечив модной красавице головокружительный успех.

На широкой арене большого света, где внешний блеск являлся высшим культом, Наташа Пушкина воссияла бриллиантовой крупной звездой – первой среди всеобщей звездной туманности титулованных модниц, с ревностью и завистью смотрящих на торжество непобедимой соперницы.

Вскоре же Екатерина Ивановна повезла свою ненаглядную племянницу на бал в царский дворец, где, к изумлению избранного общества, первым кавалером ее явился сам император, с пылким увлечением протанцевавший с Наташей вальс, пересыпанный высочайшими комплиментами:

– Наталья Николаевна, вы божественно изящны… Это невозможно… Я положительно влюблен…

Наташа горела сладостным ядом смущенья и от этого становилась еще притягательней.

Осчастливленная исключительным успехом и окружающей роскошью, она возвратилась домой совершенно опьяненной и, захлебываясь, рассказывала мужу о своих победах над соперницами, о своих переживаниях, обо всем виденном и слышанном, что до краев наполняло ее молодое существо.

Пушкин, сознавая глубокую разницу возрастов и общих интересов, равнодушно слушал знакомые восторги жены.

Наташа вдруг остановила себя:

– Александр, тебе скучно слушать все это? Понимаю. Но что мне делать, если я вся такая глупая… Да… Я знаю… Скучно…

– Что ты, душа моя, – как бы спохватился муж, – я слушаю тебя всегда со вниманием… Радуюсь за тебя, очень радуюсь… Ты побеждаешь, царствуешь! Царствуй на здоровье, прелесть моя. Ну, говори, говори, как там было? Кто с кем? Что еще говорил тебе царь?

Утешенная Наташа снова принялась за прерванный рассказ:

– Ну вот. Все смотрели, когда государь второй раз подошел ко мне…

Пушкин старался слушать, думая о своем…

Он любил Наташу безбрежно, безотчетно любил…

А этого было вполне достаточно, чтобы видеть в ней только кристальную чистоту любви, только блестящую поверхность солнечного отраженья в океане скучных дней.

Он любил…

Пускай она высказывает свои невинные, вздорные, радужные, как мыльные пузыри, вылетающие восторги.

Пускай пускает…

Разве она – яблоко от яблони, дочь своей матери и среды, – разве она виновата в том, что она есть такая, какая есть, а не другая?

И прежде всего она – любимая и любящая. И она – будущая мать. Разве время не принесет ее цветению плодов зрелости?

Ведь все равно, кроме ее единственной, нет никого в этой жизни ближе и любимее, теплее и желаннее. Ведь все кругом, кроме нее, ввергнуто в пропасть сомнений, разочарований и тяжелой тоски, что глыбой черной эпохи вдвинута в общественное сердце, ради которого, будь оно вольным, стоило бы жить…

Поэт глубоко задумался…

Наташа улыбнулась с пониманием:

– Александр, ты опять не слушаешь? Ну ладно. Ты, милый, прав. Я не сержусь ничуть. Я и сама отлично понимаю, что все мои светские увлечения глупы и смешны. Но мне, пойми, так нравится быть первой, самой первой среди всех светских дам, что я забываю от счастья себя… Может быть, это тоже глупо, но мне замечательно приятно. Ах, так приятно! Знаю, знаю, знаю… ты опять будешь говорить, что мои выезды на балы и во дворец стоят для нас слишком дорого, что мы много принимаем гостей, что мы живем не по средствам, кругом в долгах. Знаю. И вот даю тебе честное слово, милый, – пока ты будешь в Москве со своими делами, я буду сидеть дома одна или у тетеньки, откажусь от гостей и балов. Только, пойми, неудобно, неприлично будет отказаться от приглашения во дворец. Тем более я обещала государю быть во дворце в будущее воскресенье…

– Смотри, женка-душа, – ревниво улыбался муж, – ты не особенно кокетничай с царем. А то он вообразит сдуру, что ты влюблена в него, и влюбится сам. Тогда придется мне стреляться с царем.

– Ах, какие глупости ты говоришь, – хохотала Наташа, – разве царь может быть влюбленным! Да разве можно с царем драться на дуэли!

– Мне можно и даже следует, – уверял Пушкин, – я буду драться с каждым, кто посмеет только непристойно взглянуть на тебя… Да, да… Впрочем, я говорю, кажется, пустяки. Едва ли когда-нибудь найдется такой мерзавец и негодяй… Не верю. Ну ладно, бросим весь этот вздор. Слушай, моя прелесть: завтра утром я уеду в Москву. Ты без меня не очень пляши, гуляй обязательно два часа по гостиной: помни лучше о своей беременности, – береги себя. Будь осторожна с лестницами. Помни. Сделай милость.

Утром Пушкин по морозной, хрустящей дороге уехал Москву к Нащокину, при дружеском посредстве которого он вел свои денежные дела.

За это время он продал издание «Евгения Онегина» книгопродавцу Смирдину, но денег хватило лишь на оплату части долгов. Поэт затеял было, ради дохода, издавать газету и даже получил необходимое разрешение, но из этого, благодаря деловой, коммерческой неопытности, ничего не вышло, как не выходило толку и из других его издательских начинаний.

Вообще все финансовые предприятия простодушного, нехозяйственного дельца-поэта, не остывающего в надеждах найти золотой источник верных доходов, кончались естественной кончиной.

Беспечный, огромный, порывистый размах, столь свойственный размаху его литературного могущества, требовал водопадного притока денег, чтобы во имя острого самолюбия и гордости перед богатой средой, в которой поэт теперь вращался, жить не хуже других.

И вот он – самолюбивый и гордый перед большим светом – изо всех сил тянулся держаться непомерной высоты уровня имущественной среды, стараясь этим самым поддержать достоинство писателя в обществе, в том самом обществе большого света, где неопределенное звание поэта не внушало доверия и должного уважения.

Этому, второму, женатому, Пушкину надо было тянуться до конца. Деньги прежде всего требовались безмерно любимой Наташе. Избалованной, честолюбивой, модной красавице требовались все новые туалеты, балы, выезды, приемы, салоны, драгоценности.

Пять тысяч рублей годового, положенного жалованья «чиновнику Коллегии иностранных дел» было слишком мало. Литературные заработки – невелики и неопределенны.

В то же время громадная слава, рождавшая большой книжный спрос на сочинения Пушкина, толкала мысли поэта на путь тех самых финансовых, торгово-издательских предприятий, которые только увеличивали приход разочарований.

Широкий размах широкой жизни путал все коммерческие планы, но не в натуре Пушкина было сдаваться ни перед размахом, ни перед дальнейшими планами. Вот почему приехавший в Москву поэт весь был поглощен устройством своих денежных дел при практических советах опытного друга Нащокина.

Но Павел Воинович как раз в эту пору сам запутался в своих делах, обильно заливая неудачи кутежами с цыганами.

Соболевский уехал за границу.

И Пушкин, побывав у Вяземского, поработав над архивными изысканиями, мельком повидав кой-кого, вернулся ни с чем в Петербург.

Здесь поэта избрали в члены Российской академии – это признание было ему особенно приятным потому, что оно исходило из стана его литературных противников – староверов.

Занимаясь в архивах ради истории Петра Великого, Пушкин вдруг горячо увлекся материалами об Емельяне Пугачеве, отложив изучение Петровской эпохи. Крепкая историческая фигура Пугачева властно захватила творческие мысли поэта. И вообще, его снова потянуло к рабочему столу, что, однако, не мешало ему с женой по-прежнему принимать гостей, но самим реже появляться в светских салонах, трепетно ожидая появления первенца.

В мае у Пушкиных родилась дочь Мария. Это семейное торжество отвлекло родителей от выездов на целое лето. Нежный отец почти не отходил от колыбели ребенка, погруженный в семейные хлопоты.

Осенью Пушкин, озабоченный расстройством денежных дел, опять отправился в Москву, где на этот раз Павел Воинович был в деловом ударе и помог запутавшемуся в долгах поэту слегка распутаться, дружески упрекая его за непрактичность и безалаберность:

– Эх, голова кудрявая. Поэзия и коммерция, сам знаешь, две разные бабы. Одна – Наташа, другая – ее мамаша. Какой ты министр финансов, когда наживаешь тысячу, а проживаешь десять. В десять раз выше своей колокольни живешь. Перезалоги, да ломбарды, да стихи – худая, брат, коммерция. И в успех затеянной газеты мало верю: без крамольных идеалов нельзя, а с идеалом – закроют одеялом, – от полиции проходу не будет. Но раз уж тебе так приспичило с газетой, давай сообразим, – авось вывезет на вороных.

И мысли поэта, во имя обещающих соображений, снова заняты основанием газеты как единственным спасением от разорения. Он ищет сотрудников, строит планы. Радуется окончательному переезду в Петербург Вяземских.

Московский университет ликующе приветствует появление в своих стенах любимого избранника русской поэзии. Бурным, плещущим, восторженным потоком университетская молодежь гудит славу родному, необъятному, как вся Россия, поэту.

Согретый этой встречей, стосковавшийся по жене и ребенку, оставив неоконченные дела на попечение Павла Воиновича, Пушкин отправился в Петербург.

Здесь он усиленно взялся за свои обычные архивные занятия по изучению Пугачевского бунта. В его творческих затеях расцветала «Капитанская дочка», загорелись мысли написать историю Пугачева и предварительно посетить эти исторические места, мечтая там, кстати, отдохнуть от тяжелой суеты и забот.

Поездка была намечена на лето. Тщательно и усердно готовился он к новому, освежающему путешествию, изучая материалы. За это время он много работал и наслаждался счастьем семейной жизни.

Часто бывавший теперь у него Гоголь читал с неизменным трепетом любви к поэту свои отрывки, жадно впитывая каждое слово критики учителя.

Пушкин, почуяв великий талант Гоголя, серьезно взялся за его развитие, делая важные указания, внушая глубокие взгляды на искусство слова, уговаривая, склоняя ленивого Гоголя приняться за большой труд, и, наконец, отдал ему собственные сюжеты «Мертвых душ» и «Ревизора».

Насыщенным, зажженным уходил Гоголь от огнедышащего поэта, перед высотой которого он гордо преклонялся, с несказанным сердцем принимая животворящее влияние.

Плетнев, часто также бывавший у Пушкина, говорил всем на удивление:

– Я согласен с Пушкиным, что Гоголь – чистокровный гений. Вот увидите, подождите. Гоголь даст бессмертный труд. В его произведениях самородные цельные куски золота.

Усердно занимаясь литературой, Пушкин то и дело отрывался в сторону улаживания крайне затрудненных денежных обстоятельств. Он поручил Нащокину перезаложить имение. Газету-журнал отложил.

Много возился с последствиями переезда на новую квартиру, на Морскую, рассчитывая лучше и целесообразнее повести хозяйство; но неизменный размах, беспечность и неопытность мешали по-прежнему, а семья прибывала: жена снова была беременна.

Хлопоты росли.

В конце марта этого 1833 года вышло наконец, через десять лет после начала работы, первое полное издание в одном томе романа «Евгений Онегин», который до сих пор печатался лишь отдельными главами.

Весной семья Пушкиных переехала на дачу, на Черную речку, под Петербургом. Поэт, любивший ходить пешком, каждый день, аккуратно посещая архивы, шагал с палкой по далекой дороге туда и обратно. И, утомившись от ходьбы и работы в архивах, с наслаждением купался в Неве, возвращая бодрость.

Наташа разрешилась сыном, названным в честь отца Александром.

Успокоенный благополучным исходом рождения сына, отец обратился к своему начальству за отпуском для путешествия, ради написания книги, указывая на свою будущую работу как на возможность получить таким способом необходимые деньги.

Разрешение пришло. В середине августа Пушкин, переправив семью с дачи в город и оставив ее на попечение Екатерины Ивановны, нежно попрощавшись, выехал в дорогу.

Раскатисто завертелись колеса коляски, зазывно, торопливо запели колокольчики песню о дальних просторах беспредельного края родного, где всюду таились непочатые залежи бытия народного, жизни крестьянской. Ведь в каждой избе промелькнувшей деревни жили подневольные люди, чьи сердца еще так недавно бушевали жаркими вихрями пугачевских пожаров, а взбудораженные думы наполнялись приливом кровных надежд на избавление от ига помещичьего, от ига дворянского.

В унылой тоске замирали колокольчики. Теперь все это море крестьянское погрузилось в подавленное молчание каторги.

И степи казацкие, степи оренбургские, густо политые кровью народной, лежали унылой кладбищенской тишью под хмурыми облаками воспоминаний.

Через месяц езды путешественник прибыл в Оренбург, а отсюда двинулся в Уральск. Всюду он зорко осматривал места былых пугачевских событий, всюду у старых яицких казаков и казачек, современников Емельяна Ивановича, расспрашивал о прошлом бунте и о личности казацко-крестьянского предводителя.

Много было сказано-поведано великой правды о великих подвигах Емельяна Ивановича, о вкушенных завоеванных вольностях мужицких. Много пришлось услышать неслыханных чудес о пугачевской затее, много открывалось ворот для истины, но не много, ой как не много дозволялось властью писать об этом, да и то лживо, чтобы ядом обмана и дальше травить душу народную. Вором, разбойником и самозванцем требовалось называть Пугачева, а не спасителем, заступником крестьянским, как его величал народ.

Богатый впечатлениями поездки, Пушкин рвался к большой задуманной работе и потому на обратном пути направился в свое Болдино.

Здесь встретила поэта октябрьская осень – золотая помощница его трудов. С небывалой радостью, почувствовав себя прежним раздольным поэтом, он взялся за проголодавшееся перо.

Осенняя деревенская пора высокого солнечного покоя, когда бодрые, звонкие тишиной дни кажутся вставшими во весь свой голубой рост, когда призывно-задумчивы долгие вечера, – это любимое время драгоценной отрады помогло ему отрешиться, забыться пока от той мучительной суеты петербургской жизни, что сложилась, против желанья, из коварных узлов чуждых, наносных обстоятельств…

Это приветно-обнимающее, близкое усталому сердцу деревенское осеннее время снова, как бывало, щедро помогло поэту найти себя на верной дороге заветного труда. Хотелось таким и остаться навсегда, чтобы не помнить, не знать себя томящимся в тяжком плену окружения шумной, внешней, безалаберной, фальшивой жизни.

Нестерпимо хотелось развязаться раз навсегда с угнетающим бременем сложной запутанности образовавшихся узлов. Развязаться бы, распутать бы узлы, бросить бы к черту столичную светскую бестолочь, думал работающий с упоением поэт, да зажить в деревне, с любимой женой, с любимыми ребятами, в кругу благодатной тишины и внутреннего покоя.

Кстати, здесь не требуются тысячные расходы.

Что, казалось бы, желаннее, возвышеннее, проще?

Да, так и надо сделать! Необходимо!

Еще потерпеть год или два, расплатиться с проклятыми долгами и зажить здесь, среди полей преображенных радостей, среди лугов цветущих замыслов, среди изб трудового простора, среди холмов крестьянской речи, среди урожая литературной жатвы.

Дано все, и все говорит за это счастье.

В голове, как в океане, плавают могучие корабли, нагруженные чудесными, громадными затеями написать большие книги о большом человечестве, изнывающем в борьбе за лучезарное будущее.

И разгрузить эти плавающие, наполненные корабли можно только здесь – на тихой пристани деревенского залива.

Так это и должно быть…