Веселые, жизнерадостные, полные весенних сил, вспоминая дружеские проводы, Пушкины приехали в Петербург, остановившись, как это делал поэт прежде, в трактире Демута.

Плетнев, старый друг Пушкина, сейчас же взялся за устройство поселения молодых на лето и осень в Царское Село, с которым так крепко был связан поэт в лицейские годы юности, и где теперь, представлялось ему, можно будет тихо, скромно и уединенно начать наконец столь желанную, обвеянную покоем счастья, самостоятельную семейную жизнь.

Пока Плетнев хлопотал по приисканию дачи, Пушкин познакомил Наташу со своей семьей и с большой своей приятельницей Елизаветой Михайловной Хитрово, высокой почитательницей поэта, которая, в свою очередь, сблизила Пушкиных со своей дочерью, женой австрийского посланника в Петербурге – графа Фикельмонта.

У Карамзиной, как и у Елизаветы Хитрово, так и у дочери ее Фикельмонт, гостеприимные гостиные были любимыми местами говорливых, кипучих сборищ петербургских литераторов и всяческих деятелей искусства. Экзальтированная, умная, игнорирующая свои пожилые годы, искрящаяся сердечностью бесконечной ко всем дружбы, Елизавета Михайловна Хитрово горой доблести стояла за имя Пушкина, ревниво охраняя его нежными заботами привязанности.

При втором же посещении Хитрово, когда в ее розовой гостиной, по случаю приезда поэта, собралось много литераторов, Пушкин познакомился с Гоголем. Молодой, начинающий Гоголь прочитал отрывок из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Пушкин, мнение которого так величественно ценилось всеми, сразу обратил горячее внимание на неожиданный талант пробующего перо Гоголя и открыто расхвалил его:

– У вас превосходный, оригинальный, острый, как бритва, язык. Широкий, веселый талант исключительной редкости и, главное, самостоятельности. Я не ценю подражателей и потому с особенным восторгом предсказываю вам блестящее будущее. Скоро я уеду на лето и осень жить в Царское Село и прошу вас, Николай Васильевич, посетить меня. Приезжайте с Плетневым за компанию. Вы прочтете мне еще что-либо, и мы поговорим на свободе побольше.

В робком, детском волнении стоял начинающий литератор Гоголь перед прославленным Пушкиным в сияющей необъятной признательности:

– Мне страшно вам говорить что-нибудь… Я потрясен вашим одобрением… приглашением… Поймите глубину моей благодарности… моего первого счастья…

На одиннадцатый день Пушкины переехали на дачу, в Царское Село.

Первые дни молодые хозяева суетливо взялись за устройство своей дачной квартиры, резво, как дети, бегая по гулким, необставленным комнатам.

Но особенно Пушкин был занят своим кабинетом, раскладывая книги из больших ящиков по полкам, столам, а иные – просто в углах, на полу. Посреди кабинета поэт поставил для работы массивный стол и перед ним кресло, а с другой стороны – диван для гостей и отдыха. На столе сразу появился ворох бумаги и тетрадей, круглая, тяжелая стеклянная чернильница, обглоданные карандаши, перья, серебряные часы, табак, три трубки.

Наташа возилась в своей комнате, утопая в развеске нарядных платьев и всяческих туалетных принадлежностей. Она без конца трепетала в радостях от сознания, что ей удалось наконец вырваться из тяжелого маменькиного дома, что она теперь отдана своей самостоятельности, как настоящая взрослая дама, и даже имеет собственных горничных.

Солнечные дни жизни голубели безмятежностью и счастливым покоем.

Поэт, почувствовав прочность семейного благополучия, к которому он так жадно-нестерпимо стремился, крепко засел за свой рабочий стол, ложась спать и вставая, как в Михайловском, рано, чтобы скорее, приняв прохладную ванну и наскоро позавтракав, взяться за труд, оставив в постели свою беспечно спящую красавицу.

Каждый день, по обыкновению, после обеда молодые гуляли в парке и вокруг озера. Возвращались обратно непременно мимо лицея, воспоминаньями о котором Пушкин насыщал Наташу, стараясь вообще всяческими способами заинтересовать ее, увлечь в сторону своего горения, своего мира.

В часы своих работ поэт давал Наташе книги для чтения, заботливо, нежно усаживая ее каждый раз у окна в уютном кожаном кресле:

– Читай, моя женка, читай. Книги – великие наши друзья и воспитатели.

– Я читаю с удовольствием, – устраивалась с книгой послушная Наташа.

И, действительно, не чаявший души в любимой Наташе Пушкин, к окончательному своему очарованью, стал замечать дивные следы своего влияния: она стала горячее, впечатлительнее, острее, умнее, наблюдательнее, оставаясь в то же время искренним ребенком своих восемнадцати весен.

Скоро появились у Пушкиных первые гости. Приехали Гоголь и Плетнев. Пушкин бурно радовался:

– Вот превосходно, что пожаловали. Душевный привет. Ура! Спасибо, Плетнев, за квартирку. Спасибо, брат.

Пушкин, к своей гордости, также заметил, что Наташа, обычно холодная при встречах с его друзьями, на этот раз была неузнаваемо приветлива:

– И я очень, очень рада. Мы только сегодня вспоминали с мужем о вас, мечтая свидеться, и вот вы – здесь, у нас. Это замечательно. И как раз чай со свежим клубничным вареньем. Пожалуйте на террасу. Попробуйте варенья – моего приготовленья. Вот слышите – и я, как Соболевский, говорю стихами.

Пушкин порывно обнял Наташу и сочно расцеловал за ее любезность:

– Женушка ты моя, хозяюшка отменная. Прелесть.

Плетнев глазами поздравлял счастливого друга. Гоголь застенчиво молчал, любовно наблюдая за блестящим, как переливающийся на солнце Днепр, состоянием Пушкина.

Поэт смотрел на молодого литератора:

– Ну, Николай Васильевич, привезли вы мне что-нибудь свое, новенькое? Жажду.

– Да, захватил кусочек, – скромно опустил глаза Гоголь.

– Браво! – смеялся Пушкин. – Надеюсь, кусочек жирный, какие бывают у вас в Малороссии. Ну а какие новости в Петербурге? Рассказывайте…

Плетнев вздохнул:

– Болезненные новости, друг мой. В Петербурге началась холера. Говорят, что царь со двором переезжает сюда, в Царское Село.

– Ах, неужели! – воскликнула Наташа.

– А я только тому рад, – поддержал Пушкин, – что со двором приедет сюда Жуковский и здесь будет на лоне природы продолжать воспитывать царского наследника, а это значит, что с Жуковским я стану видеться каждый свободный час. Это прекрасно. Я соскучился по Жуковскому.

– Значит, ты не против холеры? – шутил Плетнев.

– Нет! Холера мне пошлет Жуковского, – хохотал Пушкин.

– А я ужасно рада, – ликовала Наташа, – что со двором приедет и фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская, моя ненаглядная тетушка.

Пушкин смеялся:

– Совсем замечательно! Мне – Жуковского, а тебе холера принесет тетку.

После чая все перешли в кабинет хозяина, где он усадил Гоголя в кресло на свое место, а сам с женой и Плетневым расположился на диване.

Гоголь без улыбки, с серьезнейшим видом, даже несколько строгим, начал читать свой новый юмористический отрывок. Диван дрожал от хохота троих, а Гоголь не улыбался, и от этого делалось еще смешнее.

Пушкин соскочил с дивана и, поджав живот, сел слушать дальше на пол. Тогда Гоголь улыбнулся.

Чтение кончилось. Пушкин обнял и расцеловал Гоголя:

– Браво, Гоголь, браво, спасибо! Ну и уважил, черт возьми! Бешеный талант! Восхищен! Но я воображаю, как будут ржать от хохота наборщики в типографии, когда станут набирать ваши произведения. Браво! Даже теперь вы победили Крылова, которого я высоко ценю. А что будет дальше?

Обычно сдержанный в похвалах начинающим литераторам, Пушкин, как бы зорко всматриваясь в будущее Гоголя, на этот раз много говорил широких похвал молодому, будто сжатому в комок человеку с печальными глазами. Гоголь таял от счастья, как воск от лица огня.

На прощанье Пушкин задержал нервную тонкую руку Гоголя в своей руке, потрясая:

– Прощайте. Навещайте нас чаще. Помните, что я жду от вас громадного богатства слова.

Гоголь был растроган до слез:

– Я совершенно опьянен вашим вниманием… Поверьте, если когда-нибудь из меня выйдет настоящий писатель, этим я буду обязан вам.

Вскоре после отъезда Гоголя и Плетнева в Царское Село прибыл царский двор. Все кругом засуетилось, заволновалось, зашмыгало, зашептало:

– Царь… государь… его величество… император изволил… император посмотрел… император пожаловал…

Наехали войска, жандармы, охрана. По сторонам поползли скользкие тени шпионов с выглядывающими крысьими глазками. По улицам загремели придворные кареты с роскошными дамами, генералами, офицерами…

Вечером в тот же день Пушкиных навестили Василий Андреевич Жуковский, фрейлина Екатерина Ивановна Загряжская – родная сестра матери Наташи, и фрейлина Александра Осиповна Россет-Смирнова, общая приятельница Жуковского и Пушкина, с которой поэт встречался прежде у Карамзиной.

Екатерина Ивановна Загряжская была полной противоположностью по характеру своей московской сестры, обладая восторженным, добрым сердцем и достаточно наивным умом.

Она всегда горячо любила и прежде свою племянницу, а теперь, встретив ее женой Пушкина, сразу утроила свою любовь и с пылкой искренней симпатией отнеслась к Пушкину, подкупив его широким расположением и деятельным участием.

– Уж как вы, дети мои, хотите, а я буду вам, неопытным молодоженам, любезной матерью. Оба вы милы моему родственному сердцу, и я беру вас отныне под свое крылышко. Ум – хорошо, два лучше, а три ума – в три раза лучше. Наташеньку-душеньку я люблю, а вас, Александр Сергеевич, почитаю высоко-высоко и горжусь перед всеми, даже перед императором и перед императрицей, что племянница моя за самого Пушкина замуж вышла. Горжусь, честное слово. Пускай надо мной смеются, а я горжусь. И буду всегда рада помочь вам, чем могу. Так и считайте.

В кабинете Пушкина, развалившись на диване, сидели два друга-поэта и дымили трубками.

Благодушный Василий Андреевич Жуковский, проникнутый насквозь горячими лучами нежнейшей любви к своему победителю-ученику, будучи искренно убежден в том, что желает величайшего добра и круглого счастья давнему другу-любимцу, говорил:

– Право же, душа моя, зря, напрасно, право же – не обдумавши как следует своего положения именно теперь, – ты зря нападаешь на государя и правительство.

– Жандармы останутся жандармами, – уверял волнующийся Пушкин, – и не мне с ними мириться и любезничать. Пойми, я устал от унижений, от сплошного нравственного угнетения. Мне тридцать два года! Несмотря на гонения, я много трудился и, надеюсь, не зря заслужил внимание общества. А царь и правительство обходятся со мной как с провинившимся мальчишкой! Черт знает! Я кругом в рабской зависимости, в тисках разных Бенкендорфов.

– Погоди. Не горячись. Выслушай, – успокаивал Жуковский, – до конца. Не спорю. Может быть, ты по-своему и прав, ругая правительство и разных Бенкендорфов. Я жандармов не защищаю, ибо знаю, как они ненавидят тебя. Но, право же, из этого не следует, что и государь – твой враг. Личность императора мне близко знакома, и я обожаю государя так же искренно, как искренно ты его ненавидишь. Разница тут в том, что я знаю высокоблагородную личность императора, а ты не знаешь. Государь добр и милостив без границ. Не далее как вчера, после моих занятий с великим князем, ко мне запросто подошел император и мы говорили с ним о тебе, о твоей счастливой женитьбе. Государь очень заинтересовался твоим выбором. И сказал, что слышал о твоей красавице от Екатерины Ивановны Загряжской, добавив, что считает тебя полезным для Отечества, желает тебе всякого добра и семейного благополучия. Даже участливо спросил меня, не нуждаешься ли ты в какой-либо помощи.

– Нуждаюсь. Весь в долгах, как в лугах, – смеялся Пушкин, – куда ни взгляни, всюду векселя, ломбардные квитанции и закладные.

– Ну, друг мой, – откинулся с трубкой наивный верноподданный, – скажи на милость, разве все это не говорит в пользу императора? Ведь при этом он прекрасно знает все политические грехи твоего вольнодумства.

– Вот потому, – отмахивался Пушкин, – я и не верю в его царскую искренность. Смешно было бы ему начать покровительствовать певцам революции. Не верю, как хочешь.

– И опять напрасно, – настаивал плохой политик, – какой же был бы смысл ему так милостиво интересоваться твоей судьбой и так участливо спрашивать о твоей нужде? Ну, какой? Воля твоя – капризничать и упорствовать. А я, брат, рассуждаю так: теперь ты женат, тебе уже 32 года, ты должен подумать о будущем твоей семьи, должен остепениться в умиротворении, должен быть благоразумным, практическим, расчетливым, дальновидным семьянином. Пора, друг, пора! Ты весь измотался, устал. Пора и отдохнуть, угомониться, утешиться благами жизни. Кстати, на твое счастье здесь близко государь. Пользуйся божественным случаем, пока император живет в Царском Селе и готов благоволить тебе. Будь же благоразумным практиком – извлеки из сего великую пользу на общее благо. Попробуй только обратиться к императору, попробуй поближе прикоснуться к нему, и ты сейчас же, я уверен, будешь осыпан высочайшими милостями. Я знаю, как благодеяние свойственно высокоблагороднейшей личности нашего государя. А я, и Екатерина Ивановна, и Александра Осиповна – мы сумеем помочь тебе от всей души, от всего любящего сердца. Пойми, голова…

Пушкин задумался, а потом вдруг, как бы инстинктивно желая вырваться из круга запутавшихся мыслей, соскочил с дивана и сел в кресло перед столом:

– Ну ладно, бросим эту скучную дипломатию… Давай лучше я прочту тебе сказку «О попе и работнике его Балде».

– Слушаю с наслаждением, – развалился Жуковский на диване, заранее торжественно улыбаясь своему непобедимому сопернику: в эти дни оба поэта состязались в первенстве по народным сказкам, навеянным когда-то Ариной Родионовной в Михайловском.

В комнате Наташи в обществе самовлюбленной юной хозяйки, старой фрейлины Екатерины Ивановны Загряжской и двух портних шла примерка нового, роскошного платья – подарка заботливой тетушки.

Екатерина Ивановна ходуном ходила вокруг любимой племянницы:

– Ах, голубушка ты моя, ненаглядная. Ну, что за модный наряд. Прелесть! Да как к лицу-то, да как к фигуре. Восторг! То-то тебя увидят в этом платье государь с государыней. Очаруются. Ей-богу, очаруются. Принцесса ты в этом наряде, настоящая принцесса. А ну-ка, повернись, пройдись, сделай реверанс, поклонись…

Упоенная шелковой, пышной обновой, Наташа, повертываясь, плавала, как лебедь, по комнате, делала реверансы, раскланивалась, улыбалась зеркалу.

Екатерина Ивановна восхищалась:

– Ах ты, чаровница, прелестница, волшебница!

После примерки, когда ушли портнихи, Екатерина Ивановна долго и много рассказывала племяннице о царской интимной жизни, о приемах, о придворном этикете, о балах, о вкусах и капризах императорской семьи.

Наташа возбужденно, жадно слушала свою добрую, сердечную тетушку, старую фрейлину, широко открыв блеск зачарованных глаз:

– Неужели, милая тетушка, это возможно, что завтра я увижу государя и государыню на прогулке?

– Тише… – прислушивалась Екатерина Ивановна, – это тайна… Александр Сергеевич ничего этого не должен знать. А то заупрямится, рассердится, не пойдет. Молчи. Завтра, если день будет ясный, в двенадцать часов пополудни я зайду за тобой. Ты приоденься в белое атласное платье, пойди к мужу да понежнее попроси его на прогулку к озеру. И я с вами. А к часу туда государь с государыней пожалуют. Может быть, бог даст, нас и подзовут. Это случается, голубушка моя, кому на роду счастье написано. От этого случая и вся судьба ваша будет благодетельствованна. Все в нашей жизни от высочайшей милости зависит. Все по-другому пойдет сразу, если государь с государыней в хорошем расположении духа будут и подзовут.

– Ах, – вздыхала нетерпеливо Наташа, – если бы завтра чудная погода была!

Желание Наташи исполнилось. Погода была прекрасная. Безоблачный, жаркий день с удовольствием купался в озере, играя снежными комьями лениво плавающих лебедей.

Пушкин, Наташа и Екатерина Ивановна гуляли в тени парка, у озера. Поэт, оторванный от работы необычайной нежностью любящей жены, слегка ворчал:

– Не понимаю, Наташенька, ну что тебе за охота была вытащить меня из-за рабочего стола, когда мы привыкли ходить сюда после обеда. Мне жарко. Хочется пить.

– Потерпи для меня, Александр, – успокаивала жена, – погода такая чудесная.

– Счастливая погода! – вздыхала Екатерина Ивановна. – В такой день не грех и отдохнуть от работы, дружок мой Александр Сергеевич. Да и признаться, какой прок от вашей работы? Ничего, кроме долгов, нет у вас! Одна слава. И только. Конечно, и слава, да особенно ваша – на всю Россию, – почетное дело, что и говорить. А только, милые вы мои, одной славой лишь Бог сыт. Как же вы дальше жить собираетесь? Где? На какие доходы? Разве что император службу да жалованье хорошее даст.

– Государь! – вдруг вскрикнула Наташа.

И действительно, перед ними важно шествовали, как павлин с павой, царь с царицей.

Пушкин побледнел от неожиданности. Все трое стали в сторону, чтобы с поклоном пропустить их величества.

Однако царь с царицей остановились и кивнули Екатерине Ивановне.

Старая фрейлина, задыхаясь от умиления и восторга, подбежала на кивок.

– С вами, кажется, Пушкин? – спросил царь.

– Да, ваше императорское величество, – докладывала фрейлина, – Пушкин с супругой.

– Позовите их к нам, – повелел император.

– Слушаю, ваше императорское величество, – и полетела к Пушкиным фрейлина.

Пушкины подошли, поклонились.

– Здравствуй, Пушкин, – смотрел на Наташу царь с явной благосклонностью, – поздравляю тебя и твою жену с законным браком.

– И я поздравляю, – разглядывала в лорнет царица молодых.

– Благодарим вас, ваши величества, – откланялись Пушкины.

– Надеюсь, – говорил царь Пушкину, усилив благосклонный, высочайший взор на красоту Наташи, – ты теперь счастлив с молодой женой?

– Да, государь, я счастлив, – отвечал поэт.

– В самом деле, – лорнировала царица Наташу, – вы, госпожа Пушкина, очень, очень милы. Я восхищена вашим изяществом и молодостью. Буду очень рада видеть вас во дворце.

Раскрасневшаяся Наташа смущенно застыла в реверансе:

– Мерси, ваше величество.

– Жуковский мне что-то говорил о тебе, Пушкин, – вспоминал царь, уставившись ястребиными глазами на смущение Наташи, – кажется, о том, что тебя следовало бы определить на службу. Но… Однако какую же службу можно дать поэту?

– Такую, государь, – отвечал прямо поэт, – чтобы мне как можно больше времени оставалось для своего литературного труда. Моя материальная необеспеченность заставляет меня рассчитывать на жалованье…

– Ну хорошо, – облегченно-весело вздохнул царь вздохом купца, выгодно, за гроши, купившего товар, – ты напиши прошение Бенкендорфу. Все будет сделано.

– Благодарю, государь, – поклонился поэт.

Царь с царицей кивнули и пошли своей павлиньей поступью дальше.

– Поздравляю, – торжественно прошептала фрейлина Пушкиным.

Через два дня Наташа официально была представлена императрице во дворце Екатериной Ивановной.

Вернувшись домой после царского приема, шурша новым шелковым платьем, благоухая духами и восторгами, опьяненная высочайшими комплиментами и улыбками, возбужденная гордостью честолюбия, Наташа с пылающими поцелуями бросилась на шею задумавшегося мужа:

– Ах, Александр, Александр, милый, я так счастлива, так безумно счастлива! Прямо ошеломлена, очарована на всю жизнь! Императрица с восхищением приняла меня и наговорила кучу комплиментов. Я умирала от наслажденья. Меня бросало то в жар, то в холод от волненья. Все фрейлины смотрели на меня с завистью. Спроси у тетеньки, – она сама тебе расскажет, что это было за чудо такое! Императрице также понравилось мое новое платье. Она сказала, что оно идет мне и сшито с большим вкусом. Ты подумай, милый, как все это замечательно! Я сегодня же напишу обо всем этом домой. Воображаю, как будут завидовать мне Катенька, Сашенька и все, все. Восторг! Это настоящее чудо! Чудо, милый, не правда ли?

Пушкин хорошо понимал цену этого чуда, но, безмерно любя Наташу и не желая омрачать ее детский праздник, ограничился нежным предупреждением:

– Право же, моя женушка милая, поверь мне, – все твои восторженные увлеченья царским двором будут нам слишком дорого стоить. Во-первых, это нарушит наше спокойствие, а во-вторых, у нас нет средств тянуться за придворным блеском. Ты, радость моя, помни о наших громадных долгах и не огорчайся. Ведь к тому же эта придворная жизнь – сплошная внешность, пустота. Добра не жди.

– Нам обещала помочь тетенька, – пробовала, надув губки, возразить Наташа, – она очень добрая. Она так много заботится о нашей жизни, о моих туалетах… Она обещала мне еще одно платье…

Пушкин улыбнулся расчетам жены:

– Эх ты, прелесть моя. Тетка заботлива, симпатична, добра, молодец – тетка, что и говорить. Но пойми, женка, – тем, что она сошьет тебе одно, другое и третье платье, делу не поможет. Нам надо думать о будущем. Не правда ли?

– Ну ничего, ничего, – беспечно утешала жена, нежно прижимаясь к мужу, – увидишь, что все будет очень хорошо. Я уверена. Государь обещал тебе службу, и ты будешь получать жалованье. Теперь станет легче и лучше. Вот увидишь. Тетенька, Жуковский и Александра Осиповна тоже так говорят. Ну, милый, ты занимайся своими делами, а я пойду к себе переодеться…

Поцеловав мужа, Наташа, шурша своей пышностью, исчезла.

Пушкин вскочил с места, как бы вдруг вспомнивши о чем-то решающем и важном, и крикнул из дверей кабинета:

– Наташенька, вернись!

Она с удивлением вернулась:

– Я что-нибудь забыла?

– Нет, нет, – горячо, порывисто взял ее руки пламенный, влюбленный муж, – я просто хочу взглянуть на тебя одну минутку, забыв все проклятые дела и соображенья… Скажи, ты не в обиде на меня за то, что я, может быть, грубо разрушил твои восторги? Прости…

– Нет, я не в обиде, милый, – ослепляющим очарованьем улыбалась Наташа. – Какой вздор! Разве у меня мало счастья? И с каждым днем я становлюсь еще счастливее…

– Вот-вот, – ликовал всеготовностью поэт, – это только я и хотел услышать от тебя, жизнь моя. Ведь для тебя живу, для тебя тружусь и на все для тебя готов, на все… Только люби меня…

– Я люблю… – улыбнулась Наташа.

Поэт с беспредельной благодарностью за ответное счастье расцеловал жену:

– Теперь иди. Мне хорошо, как никогда.

– Мне тоже… – убегая, сверкнула Наташа.

Пушкин закурил трубку и улегся с книгой на диван.

Но не читалось.

Мысли струились в розовом ласкающем тумане вокруг Наташи и сознания безоблачной огромности личного счастья. За последние дни чувства Наташи как-то особенно сразу выросли и окрепли. Теперь, думалось ему, надо будет суметь окончательно закрепить это великое семейное достижение, на приобретение которого потребовалось так много сил и средств, много уступок и жертв.

А в общем, ему так нестерпимо хотелось бы бросить это пугающее последствиями, как появление грозовой тучи на далеком чистом горизонте, это зловеще-беспокойное воистину «царское» Село, в самом названии которого чувствовалась жестокая, злая ирония, насмешка над обыкновенным понятием и представлением о настоящем, русском, типичном крестьянском селе.

Да, немедленно бежать бы из придворных лживых объятий Царского Села, чтобы очутиться снова там, в родных привольных местах Михайловского-Тригорского, и поселиться бы там где-нибудь в деревенской простой избушке, на берегах голубооких извивов Сороти или на Савкиной горе.

Об этой спасительной радости думал поэт в решающий, судьбинный час, когда со всей глубиной ясности он понял, что ему не вырваться из незримых, но цепких сетей Царского Села, что сам он теперь далеко не прежний, не тот, не холостой, не артельный, а совсем другой, что, главное, он беспредельно-самоотверженно любит Наташу, отдает ей свою жизнь и труды.

Это значит – ради сохранения добытого любовью счастья – надо идти на все уступки, надо принести себя в жертву окружающему сцеплению жизненных обстоятельств.

– Жуковский прав… прав… прав… – без конца повторял сам себе этот другой, второй Пушкин, как будто настойчиво, убежденно оспаривая, отвечая себе прежнему, первому.

Ведь два часа тому назад, думал поэт, шагая по кабинету, вот на этом месте, пока Наташа была во дворце на приеме, сидел верный, преданный, любящий Жуковский и блестяще доказал мне, что иного исхода у меня нет, как благодарно примириться с царем, ибо неблагодарность хуже либерализма…

– А что скажет общество, друзья? – спрашивала совесть прежнего Пушкина.

– Общество и друзья, – отвечал второй Пушкин, – должны будут понять меня, а если осудят грубо и строго и не поймут до конца, – что же делать? Я останусь один…

Теперь жизнь шла по-иному.

Под могучим, длительным влиянием Жуковского и, главное, всей окружающей обстановки, насыщенной опьяняющей придворной атмосферой, и, наконец, в угоду своей любимой Наташе, нашедшей для себя душевное содержание в мишурной жизни двора, Пушкин, запутавшийся в золотых царских сетях, на радость всему Царскому Селу, начал смотреть на личность царя глазами Жуковского.

Умный и талантливый друг, но наивный, как ребенок, политик, Жуковский, сбивший с толку любимца, восторженно радовался перемене политических взглядов приятеля, искренно веруя, что близость ко двору принесет Пушкину, как и ему, огромное, неисчерпаемое счастье.

И прежде всего – материальное.

Действительно, просьбы Пушкина были исполнены: поэта зачислили на службу в Коллегию иностранных дел, откуда он был исключен после ссылки в Михайловское, и ему разрешили для составления истории Петра Великого посещать государственные архивы.

Несколько раз Пушкин встречался с царем в царскосельском парке, когда прогуливался с Наташей, так пришедшейся по вкусу императору.

Царю нравилось, разговаривая о пустяках с Пушкиным, постоянно смущать цветущую Наташу любвеобильным, настойчивым взглядом, рассчитывая на верный успех в будущем.

Наташа нередко ездила с тетушкой во дворец к императрице и каждый раз возвращалась оттуда праздничной и нежной, обвитой возвышенным хмелем честолюбия.

Несколько раз в гости к Пушкину приезжали Гоголь с Плетневым.

Жуковский, Россет-Смирнова и Екатерина Ивановна бывали постоянно, заливая упоенными придворными разговорами комнаты поэта. Особенно шумно-патриотически, до горячей страстности, разлились эти разговоры вокруг разгоревшегося в это лето Польского восстания.

Все Царское Село было резко возмущено против той части русского и европейского общества, которая с открытым доброжелательством сочувствовала правде Польского восстания.

Царь, а с ним и все Царское Село дышали воинственным негодованием во имя национальных идеалов. Жуковский кипел за честь усмирения. Поддавшись его настроению, Пушкин в конце лета выступил совместно с Жуковским с патриотическими стихами.

Либеральная часть русского общества и даже такие друзья, как Вяземский, жестоко осудили Пушкина за столь неожиданное его патриотическое, нелепое выступление и, кстати, враждебно отнеслись к его придворной близости, молва о которой росла глухим унынием и удивлением.

Огорченный Пушкин, собираясь выехать на жительство в Петербург, впал в смятение…

Царь и правительство аплодировали поэту-патриоту.