Саженный ростом, типичный, вышколенный, суровый солдафон, с низким унтер-офицерским лбом, с круглыми хищными глазами ястреба-стервятника, Николай I нервно маршировал по кремлевскому казарменному, холодному, мрачному кабинету.

Царь терпеть не мог литературу за ее вредные, не понятные ему какие-то мысли; он не выносил существования каких-то сочинителей, только раздражавших его спокойствие, а тут как раз в дни его самокоронования тугие, противные обстоятельства, вроде общественного мнения, заставили не только помиловать злодея Пушкина, но и лично вызвать к себе крамольного сочинителя.

Вот почему саженный император нервно маршировал по кабинету, опустив ястребиную голову, заложив руки за спину.

Меж двумя небольшими окнами, под портретом Александра, в большом дубовом кресле сидел недавно назначенный главный начальник Третьего отделения, священной обязанностью которого было заведовать высшей полицией империи, шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф.

Лисье, ползучее лицо тертого генерала следило за маршированием начинающего монарха. Генерал тоже терпеть не мог литературу и, как его молодой самодержец, никогда этим неприятным делом не интересовался: книг не читал, сочинителей презирал.

Несмотря на такую скромную литературную подготовку, царь и сверхжандарм решали всю судьбу российской литературы и в том числе судьбу гениального ее вождя Пушкина.

Оба тупо раздумывали.

Бенкендорф излагал соображения:

– Ваше императорское величество, уверяю вас, что наша отечественная литература нам не страшна, пока она в наших руках. Цензура делает свое дело, – вы должны быть спокойны. Кучка развлекающихся сочинителей никакого политического значения не имеет. Да и о чем они пишут – кажется, никто не интересуется. У нас мало кто читает книги. Я по крайней мере таких оригиналов, слава богу, не встречал. А наш народ, как вам, ваше величество, известно, – совершенно, к счастью, читать не умеет, не приспособлен к глупым занятиям…

– Однако, – возразил самодержец, взметнув очами по-ястребиному в окно, – по вашим же донесениям, ваше превосходительство, я понял, что в салонах и даже на улицах много говорят об этом сочинителе, о Пушкине, как о каком-нибудь генерале. Значит, чернь его знает? Откуда? Мы и то не знаем, кто он такой. Что ему надо? Жуковский и Карамзин мне что-то говорили об этом Пушкине, но что именно, не помню. Кажется, что-то порядочное, приличное, будто бы…

Бенкендорф фальшиво расхохотался:

– Простите, ваше величество, но Пушкин – шалопай, ветреная голова, вздорный оригинал, вольтерьянец, приятель бунтовщиков. Вот кто такой Пушкин. И граф Воронцов такого же о нем мнения, как и многие высокие лица. Но у Пушкина, говорят, есть талант к сочинительству. Даже большой талант. Пишут, будто Пушкин недурно сочиняет стихи и что это заметили в Европе…

– Мнение Европы мне дороже всего! – воскликнул торжественно царь. – Но мнение русской черни мне противно.

– Только ради мнения Европы, – дипломатически выводил шеф жандармов, – следовало помиловать вам, ваше величество, сочинителя Пушкина. Несомненно, что ваш великодушный поступок высочайшей милости к ссыльному, но довольно известному Пушкину, конечно, будет отмечен высшими сферами Европы как знак славы нового государя-императора. С другой стороны, и наше русское общественное мнение со слезами благодарности встретило ваше повеление о милости к Пушкину. Что же касается черни на улицах, которая всюду, как мне доложили, радовалась царскому сердцу за прощение Пушкина, так и это нам выгодно во всех отношениях. Сия царская милость возвышает ваше величество на небесную высоту в глазах народа. Царь казнит, но царь и жалует. Это – необходимость политики. Чернь знает о Пушкине только понаслышке, по разговорам, по молве, и видит в нем просто несчастного человека и, во всяком случае, не того, кого следует…

– Но почему же, – интересовался ничего не понимающий в значении Пушкина царь, – почему вы, ваше превосходительство, непременно настаиваете, чтобы я лично принял этого Пушкина?

– Я не настаиваю, но советую, – подсказывал генерал, улыбаясь лисой, – искренне советую. Пушкин – шалопай, ненадежный вольнодумец, приятель бунтовщиков, но волею судьбы – известный сочинитель, о котором слишком много толкуют, и поэтому следует его приручить, взять в свои руки сразу же с дороги, заставить дать честное слово дворянина, чтобы он впредь переменил свои вредные мысли о действиях правительства, о религии, о нравственности, об уважении к начальствующим. А самое главное, я продолжаю советовать вашему величеству самому соизволить быть цензором сочинений Пушкина, дабы сочинитель сочинял впредь благопристойные, угодные вам произведения, чтобы посметь представить оные в царские руки.

– Какая же мне охота возиться с литературой, – отбояривался великий ростом монарх, – какого-то выскочки из людей. Не терплю я литературу и особенно разных выскочек. Что им надо, разным Пушкиным? Не понимаю.

Бенкендорф в шестой раз стал доказывать Николаю все выгоды и преимущества личного царского давления на Пушкина, чтобы таким почетным вниманием завлечь гения в царские сети.

– К тому же, ваше величество, – пояснил генерал, – я буду помогать вам цензуровать Пушкина.

– Согласен, – махнул длинной рукой Николай, – сам скажу ему. Пожалуй, это действительно будет полезно и для нас, и для Пушкина. В самом деле, если он так известен, пускай служит нам. Довольно дурачился этот поэт!

Советник ликовал, любуясь на верзилистую фигуру его величества:

– Государь, ваш личный прием Пушкина произведет превосходное впечатление на всю Россию, на всю Европу. Я в этом убежден. Такой высокой чести не удостаивался ни один сочинитель. О вас с благоговением будут говорить даже те, кто достаточно до сих пор либеральничал. А вместе с тем их Пушкин будет в наших руках.

– Я только боюсь, – опасался осторожный император, – как бы этот Пушкин не воспользовался свободой легкомысленно, как шалопай, и не наделал бы глупостей в салонах.

– О, ваше величество, – успокаивал уверенный шеф жандармов, – будьте спокойны. Я вполне располагаю опытными агентами. За Пушкиным с минуты его прибытия будет установлен негласный надзор. Без моего разрешения я не позволю ему выезжать из Москвы. Всюду, где он будет находиться, за ним будут тайно следить и в случае его дурного поведения мне донесут.

– Великолепно! – похвалил повелитель, прислушиваясь к звукам барабана за окном. – Благодарю вас, дорогой генерал!

Бенкендорф вскочил и произнес по-военному:

– Рад стараться, ваше императорское величество!

В это время Николай быстро подошел к окну.

С улицы лилась военная музыка.

Царь сразу оживился: ястребиные глаза заблестели, он расправил усики:

– Идут войска… Вот бравая картина. Чудо! Знаете, я готов без конца наслаждаться солдатской маршировкой. Страстно люблю движение войск, вышколенность, выправку, команду. Что может быть прекраснее этой божественной картины! Я доволен. Ах, какой восторг! Я доволен! Генерал, передайте мое мерси командиру полка.

Бенкендорф выскочил из кабинета:

– Слушаю-с, ваше императорское величество!

Почтовая тройка лихо подкатила ко дворцу.

Фельдъегерь ловко выпрыгнул из экипажа, сильно загрязненного, и побежал ко крыльцу.

Часовые дали сигнал.

Вышел дежурный офицер.

Залепленный грязью, усталый от пятидневной дороги. взволнованный неизвестностью вызова к царю, Пушкин, отряхивая грязь, поднялся в сопровождении дежурного офицера в приемную, где скинул шинель и сел на диван, тяжело дыша от частого биения сердца.

Через четверть часа дежурный офицер попросил Пушкина в кабинет царя.

Пушкин, оправив слегка свой старый сюртук и рассеянно взглянув на грязные башмаки, нервно вошел, молча поклонился царю, сидевшему за большим столом с бумагами.

Царь с содроганием скрытого страха взглянул на загрязненного, малорослого, но коренастого человека, который так много успел ему доставить хлопот и разговоров:

– Вот каков ты, Пушкин. Н-да… Здравствуй. Доволен ли ты своим возвращением на свободу?

– Благодарю, государь, – сухо, безрадостно ответил исстрадавшийся, но гордый поэт, – как же не быть довольным свободой после шести лет ссылки.

Николай, предполагавший, что Пушкин при виде его величества бросится ему в ноги, теперь понял, почувствовал другое: против воли ему захотелось немедленно расположить к себе сурового посетителя, внушавшего тихий страх.

– Ну ладно, довольно сердиться… Мы больше не будем ссориться.

Царь поднялся и протянул руку поэту.

Тут-то Пушкин увидел в сравнении с собой саженную фигуру молодого самодержца и улыбнулся.

Царь понял улыбку, обрадовался случаю перемены настроения:

– Может быть, у тебя найдется в кармане что-нибудь из твоих произведений? Я хочу посмотреть…

Пушкин обшарил карманы:

– Нет, государь, в карманах нет ничего… но я могу представить, если угодно…

Хороший предлог дал царю, твердо помнившему советы Бенкендорфа, весело разговориться:

– Да, да, Пушкин, отныне я решил сам прочитывать твои поэтические сочинения. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь. Кругом так много говорят о тебе и даже будто как сочинителя знают в Европе. Это хорошо. Я тоже хочу знать, о чем ты пишешь. Присылай мне все, – отныне я сам буду твоим цензором. Понял?

Пушкин сразу не сообразил ловушки: ему показалось, что воспитанный император действительно искренне интересуется успехами литературы и, значит, высочайшая цензура будет добрее общеказенной.

Поэт радостно отвечал:

– Я очень благодарен, государь, за внимание, которого, признаться, никак не ожидал…

– Чувствуя за собой вину вольнодумства, – перебил Николай, – и дружбу с наказанными бунтовщиками?..

Пушкин хмуро повесил голову.

Неловкое молчание остро длилось.

Николай нервно зашагал по кабинету, как бы готовясь к наступлению.

И вдруг, резко остановившись против врага, неожиданно спросил:

– Пушкин, принял бы ты участие в бунте 14 декабря, если б был в то время в Петербурге?

– Непременно, государь, – с прямой честностью отвечал поэт, смотря в упор беспокойных ястребиных глаз царя, – все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Спасло лишь одно мое отсутствие…

Растерявшись от прямоты признания Пушкина, взволнованный царь снова зашагал и грубо буркнул:

– Ну, довольно ты надурачился! Довольно!

Николай сел за стол, чтобы успокоиться. И опять меж поэтом и царем легла жуткая непреодолимая пропасть молчания.

Пушкин нескрываемо был рад своей смелости и стоял в гордом выжидании, готовый к новым вопросам.

Николай, усиленно вспоминая разговор с Бенкендорфом, так от волнения и не мог вспомнить, что с Пушкина следовало взять честное слово дворянина изменить свои политические убеждения.

Пушкин ждал этого насилия и решил быть еще более твердым.

Царь, постучав дробью пальцев по бумагам, мирно-беспомощно заговорил:

– Пора быть рассудительным… Вполне пора… Люди твоего возраста должны быть благоразумны, почтительны, вежливы… Вообще… Пора тебе быть светским, порядочным человеком и заслужить уважение начальства…

Николай неуверенно взглянул на Пушкина:

– Я отечески советую тебе, Пушкин, отныне весь свой ум обратить на пользу мне и России. Генерал Бенкендорф объяснит тебе все, что требуется знать, и к нему ты впредь будешь обращаться за разрешением выезда из Москвы и за разными советами. Прощай.