А пока Пушкин, взволнованный разными предположениями причины высочайшего вызова, о чем узнал во Пскове, гонит с фельдъегерем в Москву, мы познакомимся с близкими друзьями поэта, Сергеем Александровичем Соболевским, в квартире которого поэт решил остановиться, как у себя дома, и с Петром Андреевичем Вяземским.

Соболевский – внебрачный сын вдовы бригадира Лобковой. Умная мать дала сыну хорошее образование, обратив внимание на практическую сторону учения.

Еще в детстве Соболевский знал языки: английский, французский, немецкий и прекрасно владел латинским.

Пятнадцатилетним был помещен в пансион при Главном педагогическом институте.

Пансион приготовлял воспитанников к слушанию лекций в институте и университетах, а также и к службе гражданской.

Воспитанники пансиона образовали литературный кружок, куда вошли: Соболевский, Лев Пушкин – брат поэта – и Павел Нащокин.

В первый же год пансионской жизни Лев Пушкин познакомил Соболевского и Нащокина со своим, тогда уже известным, братом.

– Вот тебе преподношу двух отменных собутыльников, – представлял в трактирчике Пушкину брат Лев, – это вот Сережка Соболевский, а это – Пашка Нащокин. Оба они лихие молодчики и чертовски тебя любят.

Юный Соболевский вскочил тогда на стол и заорал изо всей мочи экспромт:

С этой минуты завязалось приятельство.

Оригинальный, одаренный, практический, жизнерадостный юноша Соболевский, писавший тогда остроумные стихи, очень ярко понравился пылкому, горящему в порывах Пушкину, только кончившему лицей, и они сразу стали большими друзьями.

Восторженный, с отточенным вкусом и тонким чутьем, будучи в пансионе, Соболевский зычным природным голосом, задыхаясь от восхищения, читал стихи юного Александра Пушкина, предсказывая всюду и всем его великую грядущую славу.

Под влиянием любимца поэта-друга Соболевский увлекся религиозным вольнодумством, и так, что молодого вольтерьянца пришлось спасать самому Пушкину через приятеля, Александра Тургенева, известного в то время влиятельного общественного деятеля.

В 1821 году Соболевский окончил пансион, а в следующем – поступил в Московский архив Государственной коллегии иностранных дел, прослывший почетным собранием «архивных юношей» (прозвище, данное самим Соболевским).

Богатая мать бесконечно любила своего талантливого сына. Избалованный Соболевский широко пустился в пьяное разудалое хлебосольство и любовные похождения, что, впрочем, не мешало ему духовно сближаться с передовой мыслящей молодежью, посещая литературно-философские кружки, участвуя в основании зарождающихся тайных политических сборищ.

Соболевский здесь близко познакомился с Мицкевичем, Тютчевым, Погодиным, Вяземским, Баратынским, братьями Веневитиновыми. Тайное веневитиновское общество любомудров, где обитал Соболевский, пользовалось репутацией революционного кружка.

Широкий, превосходный человек, всеобщий любимец передовой молодежи, начитанный критик, завзятый острослов, энергичный делец, языковед, неистощимый выдумщик всяческих экспромтов, эпиграмм, каламбуров, Соболевский был, несомненно, самой интереснейшей фигурой в Москве.

Он положительно не знал, куда девать свою слишком даровитую натуру, и поэтому бросался из стороны в сторону, всюду блестяще витая, всюду производя шум и веселье.

В Москве говорили про Соболевского, что когда он где-либо появлялся один, то всем казалось, будто с ним привалило еще двадцать человек, а когда Соболевский уходил один, – казалось, что с ним отваливало сорок человек.

Особенно если речь горела вокруг имени Пушкина, а это было постоянно, – тут Соболевский входил в окончательный азарт: он доставал из кармана произведения друга, великого арестанта, и читал их громовым голосом, хлопая книжкой по ладони и выражая свой восторг в потоке красноречивой, бурной похвалы, разукрашенной меткими, сверкающими мыслями…

И вот, как только пронесся первый слух по всей Москве, что с минуты на минуту все ждут помилования Пушкина, Соболевский, не помня себя, как сумасшедший, долго бегал по комнатам своей квартиры на Молчановке, повторяя:

– Какое счастье! Стихийное счастье! Землетрясенье!

А потом, как по своей квартире, бешено носился по всей столице, спрашивая:

– Неужели Пушкина освободят? Какое счастье! Ликуйте!

В связи с этим всеобщим московским слухом Соболевскому исключительно радостно-гордо было видеть, наблюдать, знать и чувствовать, какой океанской, неизмеримой любовью к гонимому Пушкину была насыщена вся Москва в минуты этого предвестья.

Морем взволновалась молодежь и понесла имя Пушкина по бирюзовым волнам ликованья:

– Пушкин! Пушкин!

Никто точно еще не знал, правда ли, что Пушкина хотят наконец освободить, но каждый, как все, и все, как каждый, желали этого всех объединяющего, всех окрыляющего счастья.

Не кровавое торжество коронования нового тирана Николая (с неслыханной жестокостью задавившего восстание декабря) веселило умы, души и сердца, а – истинный праздник предстоящего освобождения Пушкина, чье солнечное имя было обвеяно ореолом борца за свободу, за новую, вольную жизнь.

Несомненно, что шестилетняя ссылка знаменитого, большого небывало-нового поэта сыграла грандиозную роль, подняв интерес и внимание к великому изгнаннику на недосягаемую высоту. Несомненно и то, что общественное мнение, омраченное июльской казнью вождей декабрьского восстания, видя в Пушкине светлого друга казненных и других, сосланных в Сибирь, желало преувеличенно подчеркнуть перед царем и его правительством открытые симпатии к борцам за свободу.

Имя Пушкина в данном случае торжественно повторялось, как счастливейший предлог показать ретивому венценосцу и его жандармской свите свои неостывающие надежды на иную политическую жизнь.

Многие, не знавшие Пушкина как поэта, все же произносили его имя с благоговением потому только, что Пушкин возвращался на волю после шестилетней ссылки.

В молве в эти дни ходили по народу два жгучих имени, два слова: поэт и царь – Пушкин и Николай.

В дни разгулявшихся слухов о Пушкине царь вызвал шефа жандармов Бенкендорфа к себе в Кремль и долго совещался с ним, кусая губы, пока хитрый Бенкендорф не доказал все выгоды условного, кажущегося освобождения Пушкина.

28 августа старый любимый друг Пушкина, писатель Петр Андреевич Вяземский, утром, как ветер в открытое окно, с порывом налетевшей радости известил Соболевского:

– Поздравляю! Ура! Пушкин помилован! Сегодня последовало высочайшее повеление. Пушкин свободен!

– Браво! Ура! Брависсимо! – торжественно загремел Соболевский, размахивая розовой ручной салфеткой. – Пушкина помиловали! Еще бы: ведь теперь каждый дурак понимает, насколько это помилование выгодно царю, желающему показать себя перед народом святым благодетелем после виселиц. А кстати, помилование Пушкина, известного даже за границей, родит в Европе хорошее мнение о новом монархе. Ххо-хо! Жандарм Бенкендорф – хитрая бестия, ловкий советник царя, пройдоха!

Вяземский и Соболевский, выпив на радостях шампанского, закурив трубки, весело поехали к друзьям с будоражащими поздравлениями.

Всюду на перекрестках, среди разговаривающих, им слышалось:

– Пушкин свободен!

На Тверской они встретили Веневитинова и Нащокина, с которыми перекликнулись, как ликующие птицы, приветствуя друг друга:

– Пушкин свободен!

– Поздравляем!

– Пушкин с нами!

– Браво!

В трактире Фомы Фомича, что на Ямской, куда часто хаживали литераторы и кружковцы, Вяземский и Соболевский, заглянувши туда по пути, встретили Погодина и Киреевского, которые будто бы узнали от Адама Мицкевича, слыхавшего разговор в канцелярии губернатора, что Пушкин вызван царем в Кремль.

Приятели, подняв бокалы, кричали:

– Ура! За свободного Пушкина!

К ним с восторгом присоединились неизвестные посетители:

– Ура! За Пушкина!

Развеселившийся Соболевский обратился к разбухшему, потному буфетчику:

– Милостивый государь, Фома Фомич, мы скоро приведем в твой питейный дворец знаменитейшего поэта Александра Сергеевича Пушкина. Запомни: самого Пушкина, черт подери! Сегодня вся Москва празднует его освобождение от крепостной зависимости! Пушкин из деревни отпущен на волю! Чуй!

Все хохотали.

Буфетчик, вытирая пот чайным полотенцем, раскланивался:

– С нашим почтением. Добро пожаловать!

Ко времени приезда Пушкина в Москву Петр Андреевич Вяземский, с 1821 года уволенный со службы за идеи освобождения крестьян и за критику действий правительства, жил в Москве под негласным надзором полиции.

Он занимался журнальной работой, деятельно участвуя в «Московском телеграфе» – передовом журнале Полевого, обильно переписываясь с Пушкиным в годы его гонения.

Вяземский знал Пушкина как коренной москвич, с его детских лет, посещая благодаря дружбе со стихотворцем Василием Львовичем Пушкиным, дядей поэта, его родительский дом.

Когда Пушкин учился в лицее предпоследний год, Вяземский с Василием Львовичем и Карамзиным посетили юного поэта в его келии, и с той поры их связала крепкая дружба, основанная на общих стремлениях к новой литературе, к новой мысли, к новой форме.

Вяземский, будучи на семь лет старше Пушкина и состоя в то время членом кружка «Арзамас», благотворно возвышенно подействовал на юного поэта, серьезно взявшегося за литературную работу.

Критические выступления Вяземского против старых представителей отжившей школы особенно нравились убежденному новатору Пушкину.

Блесткий ум, яркая колкая наблюдательность, глубокое благородство мысли, оригинальные суждения, острый язык – все это чисто литературное достоинство Вяземского сочеталось с его обаятельной, задушевной личностью, так беззаветно преданной дружбе с Пушкиным.

Вяземский один из самых первых оценил великую мощь дарованья юного гения, написав об этом открытии Жуковскому, и с этого момента он остается пламенным приверженцем всех произведений поэта, одинаково отстаивая от придирок врагов и те незрелые, подражательные поэтические опыты, которые были естественны для начала.

И чем острее нападали на Пушкина, тем ярче и задорнее выступал блестящий защитник Вяземский назло традиционным классикам, не стесняясь в своем откровенном увлечении.

Пушкин, будучи сам заносчивым спорщиком, любил эту милую черту в характере друга-критика, умеющего быть пристрастным там, где требовалось по высшим соображениям литературной и политической тактики. Возникавшие разномыслия меж друзьями служили на общую пользу и не мешали неостывающей дружбе.

Личные отношения Пушкина и Вяземского развивались с возрастающей силой и были плодородны взаимно. Вяземский, находясь сам в опале, всячески хлопотал за облегчение участи своего товарища, сосланного в глушь на произвол превратностей судьбы.

Упорная, обильная переписка собратьев по несчастью за время подневольной разлуки окончательно сроднила их существа.

Пушкин через Вяземского незримо руководил и направлял курс новой литературы, извещая друга о планах и творческих замыслах, затевая издания своих вещей с Вяземским, а также горячо обсуждая вопрос о необходимости издания самостоятельного журнала общественно-литературного значения.

Словом, Вяземский служил для Пушкина верным, надежным мостом его представительства в Москве, который был необходим для проведения личных и литературных дел плодотворного пленника.