Благодатная осень помогла поэту наконец завершить упорную работу. «Борис Годунов» в октябре был готов, наполнив автора бурной радостью сознания, что он может открыто гордиться этим литературным достижением высокого полета, даже рассчитывая на переворот в истории русской драмы, так как трагедия была сделана в новой, открытой автором, драматической форме.

Сияющий поэт писал друзьям и восторженно говорил в Тригорском:

– «Годунов» кончен! Прекрасное произведение! Да! Я кричу себе – браво! Браво! Ай да Пушкин, ай да сукин сын! Каков?

Дальше он был не менее обрадован вестью о смерти царя Александра I, которого презирал и в смерти которого видел для себя новые надежды на лучшую перемену гонимой судьбы.

Мысль о тайном побеге за границу теперь казалась более удобной, и он начал обдумывать точный план.

В двадцатых числах декабря 1825 года, когда Пушкин после трехдневной сплошной работы, ради обычной веселой прогулки явился в Тригорское, Прасковья Александровна Осипова встретила гостя ошеломляющей новостью:

– Слыхали ль, милый друг… Ужасно… Мы все в тревоге… в Петербурге бунт… стрельба… восстание… Туда нет ни проходу, ни проезду… Поехавшие туда вернулись обратно… бунт…

Пушкин побледнел и немедленно быстрыми, крупными шагами отправился домой.

С крыльца Тригорского выскочившие на мороз девицы только видели, как в снежном тумане синих сумерек исчезала торопливая фигура минутного гостя, странника из Михайловского.

На полдороге, в сугробах, у сосновой рощи, на высоком холме, Пушкин, будто убедившись, что он один кругом, остановился, глубоко вздыхая.

Осмотрелся: тишина, звезды, снег, далекие огни в занесенных избах деревень, спящий лес.

Прислушался: далекий лай собак.

Подумал: а там бунт… восстание… стрельба… кровь борьбы… друзья в мятеже… может быть, умирают за свободу, добывая жизнью общее счастье… а я – здесь, не среди мятежников…

Пушкин бегом рванул домой, обуреваемый одной пламенной мыслью: гнать… скорей туда…

Родионовна встретила такой же новостью:

– Ох, сынок, что делается, вот диво-то! Крестьяне сейчас прибегали, сказывали, будто из Опочки ямщики пригнали и про бунт в Петербурге сказывали… За волю бунтуют…

– Знаю, знаю, матушка, – трепетал разгоряченный изгнанник, почуявший кровь мятежа, – хочу гнать… туда… на помощь…

– Стой-ко, неуимчивый, – забеспокоилась Родионовна, – не лучше ли утра обождать. Утро вечера мудренее. Утречком узнаешь все, расспросишь, да и гони себе на здоровье.

Пушкин подумал, послушался.

Всю ночь не спал: весь был там, в Петербурге, весь горел огненным представлением происходящих событий, весь устремился в призывную сторону восстания.

А утром узнал, что все кончено…

Приехавший в Святогорский монастырь чиновник из Пскова всем говорил:

– Мятежников задавили. В Петербурге спокойно. На престоле – новый царь Николай.

Пушкин все-таки погнал в Опочку, чтобы там разузнать подробности, и действительно нашел подтверждение слов чиновника.

С сокрушенным сердцем он вернулся домой.

В следующие дни приползли те же мрачные слухи о вспыхнувшем и раздавленном восстании 14 декабря.

Огорченный, убитый неудачей петербургского бунта, имея много друзей и знакомых в тайных обществах, вспоминая приезд Пущина, опечаленный поэт, будучи сам близкий идейным замыслам переворота, сам нестерпимо нуждающийся в свободе, теперь впал в глухую тоску и много скорбных дней не выходил из дому, пребывая в безответном молчании.

Но время выветривает камни, а сердце не камень.

Жизнь остается жизнью.

Сердце же пламенного поэта неостывающе билось для новых достижений, для светлых надежд, для лучшего будущего.

Долгие размышления Пушкина привели к убеждению, что, несмотря на временную неудачу, борьба за свободу будет жить вечностью…

Зная по упорным слухам о дикой жестокой расправе молодого царя над мятежниками 14 декабря, поэту глубоко было жаль пострадавших за общее благо, тем более – среди них было много близких и дорогих, чьи умы и сердца он высоко ценил.

Понемногу из полосы угнетения Пушкин перешел на дорогу увлечения литературной работой над «Евгением Онегиным», продолжая любимое произведение.

Широкой радостью было для поэта получение от друга Плетнева только что изданной книжки: «Стихотворения Александра Пушкина».

На радостях ему пришло в голову написать другому петербургскому другу, поэту Жуковскому, письмо с просьбой попробовать похлопотать перед новым царем и правительством о прекращении опалы, однако предупредив Жуковского не ручаться и не отвечать за его будущее поведение, зависящее от обстоятельств обхождения с ним правительства.

О желании примириться с правительством он написал и самому близкому другу, Антону Дельвигу, извещая в то же время о беспокойном ожидании участи мятежников 14 декабря.

Нетерпеливо добиваясь освобождения, поэт, измученный шестилетним гонением, рассчитывал, получив свободу, немедленно уехать из полицейского Отечества куда-нибудь за границу, – в этом и был смысл примирения.

Теперь, после подавления восстания, родина для него стала еще более безнадежной тюрьмой и надо было вырваться всяческими способами. Не говоря уже о том, что гениальная натура требовала, как голодный хлеба, необходимого для творчества заграничного путешествия.

Об этом особенно бурно говорил расцвет пышных жизненных сил поэта, так похожий на расцвет пришедшего лета.

В июне из Дерпта приехал в Тригорское Вульф и привез с собой, по горячей просьбе Пушкина, своего друга и товарища, поэта Языкова.

Яркий, жизнерадостный, молодой Языков близко нравился Пушкину, и скоро все три приятеля закружились в шумном беспечном веселии, встречая и провожая быстрые дни холостяцкими пирушками и чтением стихов, кочуя из Тригорского в Михайловское и обратно, наслаждаясь частым купанием в Сороти и разными благами деревенской жизни.

За это время, не доверяя решительности Жуковского, обеспокоенный Пушкин подал официальное прошение псковскому губернатору для направления царю с ходатайством о позволении временно поехать в Москву, или Петербург, или чужие края, ссылаясь на выдуманную болезнь.

В двадцатых числах июля Пушкин был потрясен страшным известием о казни 13 июля вождей декабрьского восстания.

Омраченный поэт снова впал в тяжелую скорбь, несмотря на дружеские утешения Вульфа и Языкова, нарочно сочинявших споры меж собой при Пушкине о шахматах, о поэзии, о женщинах – ради вовлечения в спор тоскующего друга.

Живость характера поэта невольно поддавалась уловкам заботливых приятелей, и Пушкин вновь погрузился в литературную работу, чтобы забыться от кровавой расправы Николая.

3 сентября поэт читал всем собравшимся в Тригорском новую, шестую главу «Евгения Онегина».

Читал при лампе в гостиной, за круглым столом, и читал так величественно-мастерски, грудным, сердечным, горячим голосом, держа стихотворную каждую строку на высоте ее музыкального завершения, будто строил на глазах какую-то башню из звонкого, сверкающего хрусталя.

Все были заворожены обаянием гигантского расцвета развернувшегося гения. После чтения длилось зачарованное молчание, – никому не хотелось говорить обычных похвал и внешних восторгов. И сам поэт застыл в задумчивости, как бы продолжая слушать прочитанное.

Насыщенная впечатлениями тишина прервалась нахлынувшим неожиданным шумом: послышался тревожный голос появившейся Родионовны.

Пушкин вскочил, побежал в прихожую:

– Что случилось?

– Ох, сынок, и сказать страшно, – тревожилась запыхавшаяся Родионовна, – на лошади пригнал… не пойму никак… то ли он офицер какой, то ли солдат… военный такой… приехал, говорит, за Пушкиным… по бумаге, говорит, в Москву его увезу… Где, говорит, он… давай сюда… давай… Боюсь я…

Родионовна зарыдала:

– Боюсь, может, беда пришла…

Пушкин в момент оделся и выбежал, захватив Родионовну.

Осиповы остались в полном недоумении.

Пушкин схватил вожжи и помчал коня.

Родионовна всю дорогу заливалась слезами:

– Кто его знает, что будет… пропадешь ты, головушка неуимчивая… боюсь…

Пушкин только понуждал скачущего Воронка и утешал няню:

– Успокойся, матушка… Смотри. Эта ночка осенью пахнет… Вот прекрасно… Люблю осень…

Дома у себя в комнате Пушкин увидел фельдъегеря.

Фельдъегерь заявил:

– Я командирован доставить вас в Москву. Псковский губернатор даст разъяснение.

Пушкин спросил:

– Я считаюсь арестованным вами?

– Нет, – ответил фельдъегерь, – вы поедете свободным, только под моим надзором.

Поэт захватил «Бориса Годунова», деньги, накинул шинель, расцеловал горячо Родионовну и уехал.

Родионовна добежала до ворот и долго сквозь жгучие слезы глядела под гору, в ночную мглу, куда скрылся любимец.