В доме кн. Вяземского, в Чернышевском переулке, в гостиной Вяземский, Пушкин и Нащокин. Конец января 1831 г.

– Я думаю, что восстание в Польше – это следствие удачной Июльской революции в Париже… – говорит гостям Вяземский, а Пушкин отзывается живо:

– А ты заметил, и там была жажда свободы печати и здесь то же самое! Началось из-за цензуры!

– Поляки – народ подражательный… – вставляет Нащокин.

– Однако совсем не одно и то же: переворот в Париже, вроде нашего Петергофского, какие-то оперные трехдневные баррикадные бои, смена одной линии династии другою линией той же династии или восстание целого народа против власти другого народа! Дьявольская разница! – энергично замечает Пушкин.

– Наш народ, по правде говоря, едва ли даже и знает, что наш царь владеет поляками! – смеется Вяземский.

– Владеет ли! Вопрос! Хотел владеть, да! А во всей каше, какая заварилась в Варшаве, виноват, конечно, этот двуличный Александр, по прозвищу Благословенный! – зло говорит Пушкин.

– Мы уж давно знаем, что ты его не любишь!

Но эти слова Нащокина не кажутся настоящими Вяземскому:

– Слабо сказано! «Питаешь к нему жгучую ненависть!» – вот как надо! За то Николай его покорил… И особенно тем, что в холерную Москву приехал!

– Что же, это, конечно, подвиг! О Наполеоне сочинили, что он посетил госпиталь с чумными солдатами и жал им руки. А Николай сделал подобное на наших глазах… Об этом уж не будут говорить со временем: не было! Мы все свидетели – было! Николай хочет владеть поляками, а не миндальничать с ними, это – его право. С кем ты миндальничаешь, тот неминуемо сядет тебе на шею – закон!.. Есть арабская пословица: «Не становись на равную ногу с рабом, иначе он покажет тебе зад».

– Это – сервилизм, Пушкин! – морщится недовольно Вяземский… – Поляки решили бороться за свою независимость, какое же это показывание зада?

– Но они его покажут, когда будут бежать от наших войск! Дибич их раздавит, как тараканов! – энергично двигает ногою по полу Пушкин.

– Пока что пятятся наши войска, а не поляки, – напоминает ему Вяземский. – Смею думать, что, когда я служил в Варшаве у Новосильцева, я узнал, что такое поляки… Поверь, что они достойны лучшей участи… А кто был там совершенно не на месте, это полоумный Константин, копия своего папаши…

– Говорили в Английском клубе, что его хотели убить в первый же день восстания… – вставляет Нащокин. – Он удачно ушел из своего Бельведера…

– Одни хотели убить, другие предлагали польскую корону… – улыбается Вяземский. – Это замечательный принц, над ним так и носятся всю его жизнь короны: то византийская, то дакийская, то албанская, то русская, то шведская, то, наконец, польская?.. Но голова его так ничтожна, что короны никак не в состоянии ее разыскать, чтобы на ней усесться!

– Хе-хе, это неплохо сказано! – смеется Нащокин. – К польской короне он, конечно, был больше всего подготовлен: почти 16 лет провел в Польше и женат на польке…

– На единственной польке, которая не хочет быть королевой!.. – подчеркивает Вяземский. – А все-таки живем мы в очень жестокое время: с Востока холера, с Запада – поляки… И слышал я еще в Петербурге, но это, пожалуйста, между нами, будто начинают волноваться и крестьяне. Они пока еще не восстают, но уже жадно питаются всякими глупыми слухами…

– А какими же именно? – спокойно любопытствует Нащокин.

– Так как я теперь тоже помещик, то не мешает знать это и мне! – становится очень внимательным Пушкин.

– Слухами обычными: об отмене крепостной зависимости. Еще летом были разосланы секретные приказы губернаторам о том, что замечается что-то и чтобы были начеку. А теперь, – должно быть холера всех бунтует, – начинают уж не шушукаться по углам, а говорить открыто.

– Что же именно говорить?

– Известно, что именно… Приказ, дескать, государя был, чтобы все крестьяне стали государственные, а не помещичьи, а помещики-чиновники этот приказ скрывают. Согласись, что отсюда уж недалеко до новой пугачевщины! Придет к тебе толпа мужиков с топорами: «Кажи, барин, бумагу!» А так как казать тебе нечего, то тут тебе и будет кончение.

– Неужели мы перед второй пугачевщиной? – пугается Нащокин.

– А знаешь ли, пугачевщина – это любопытный сюжет! – щелкает пальцами Пушкин. – Я вот пожил в Болдине, ко многому присмотрелся. Может, Петр Андреич, я и займусь когда-нибудь пугачевщиной, как ты недавно занимался Фонвизиным… Польское восстание – одно, пугачевское – другое. В Польше подымается нация, которая помнит свою государственность, а там что такое было? Хотели основать мужицкое царство и чтоб Емелька был мужицкий царь – Емелька 1-й? Как шла на нас однажды Польша и сделала Гришку Отрепьева царем на Москве, это я изобразил, худо ли, хорошо ли, про то Булгарин знает, надо бы и пугачевской смутой заняться… что ты на это скажешь?..

– Ох, что-то подозрительна мне, русскому чиновнику, страсть твоя не к порядку, а именно к смутам! – улыбается Вяземский.

– Все еще толкуют о Польше? Как вам не надоест! – пожимает плечами Вяземская, входя.

– Хочу, Вера Федоровна, проситься в армию Дибича! – обращается к ней Пушкин. – Ведь был же я в армии Паскевича, авось и к Дибичу попаду!

– Ха-ха-ха! Будете в своей шляпе и плаще мчаться с пикой, как бедуин! – вся колышется от смеха весьма смешливая Вяземская.

– Да, смейтесь, смейтесь! А я уж решил зачислиться юнкером! И пусть убьет меня там какой-то Вейскопф… Ведь от белоголового должен я принять смерть: так мне предсказано!

– Будет уж вам с предсказаниями! Не маленький!

– Войныч, а? – обращается Пушкин к Нащокину. – Княгине все только шутки! Не хочет дать веры ни предсказаниям, ни приметам!

– Не-ет! Приметы, Вера Федоровна, меня еще никогда не обманывали! – вполне серьезно поддерживает друга Нащокин.

– И меня тоже! – уверяет Пушкин, на что замечает Вяземский:

– Пушкин только Бога не признает, а в зайцев он верит!

– Во всяком случае, заяц меня от виселицы спас! Не поверь я зайцу в декабре 25-го года, быть бы бычку на веревочке, и лежали бы мои косточки рядом с костями Рылеева, – в который уже раз вполне убежденно и горячо даже говорит Пушкин, чем заставляет рассмеяться Вяземскую.

– Ха-ха-ха, какой болтун!.. А вот что скажите мне, если знаете: где теперь Мицкевич?

– Не знаю точно, но думаю, что в самой каше. Место поэта, когда подымается восстание, быть в самой гуще, – не менее убежденно, чем о зайце, говорит Пушкин.

– И представь, что ты мчишься со своею пикой в атаку на польский отряд, а против тебя Мицкевич! Неужели ты пронзил бы пикой Мицкевича? – с большим любопытством спрашивает Вяземский.

– Мицкевича?.. Какой вопрос коварный! Если он будет так же, как я, в шляпе, то я его разгляжу издали… и я крикну ему: «Пане Мицкевич! То я – Пушкин»… И мы разведем свои пики в стороны и обнимемся.

– Это будет считаться изменой, что ты! – ужасается притворно Нащокин.

– Как так изменой? Пушкин – один в России, Мицкевич – один в Литве и Польше… Оба они – большие поэты… И врагами они ни в коем случае быть не могут! Об этом я не хочу даже и думать!

– Да ведь вы и не встретитесь с Мицкевичем, конечно, куда уж вам уехать от своей невесты! – ехидничает Вяземская.

– Кончено с невестой, княгинюшка! – горячо заявляет Пушкин. – Кончено совершенно! Я уж не жених больше, и к лучшему! – И Пушкин поет на былинный мотив:

– Да что вы, что вы, Александр Сергеич! – удивляется Вяземская.

– Я уж говорил ему, что так порядочные люди не поступают! – возмущенно замечает Нащокин.

– Да, вот таких бы окаянных баб, как мамаша моей Натали, твоим бы порядочным людям! А я бы посмотрел издали и послушал! И уж хо-хо-тал бы я вчуже над этими дураками!..

– Значит, вы разлюбили свою Натали? – продолжает изумляться Вяземская.

– Нисколько!.. Но я смертельно возненавидел ее мамашу!.. И если бы женщин позволено было бить, о, с каким бы наслаждением я изувечил эту гнуснейшую бабу! Натали от нее страдала и страдает так же, как и я… Я в этом уверен… И Натали мне хотелось бы вырвать…

– За чем же дело стало?

– По-моему, за деньгами! – догадывается Вяземский.

– И не такими большими! Поверьте, что не такими большими! – поддерживает его Нащокин.

А Пушкин поет у окна:

– Ведь если бы я не проигрался недавно, я дал бы ему каких-нибудь десять тысяч и сказал бы: «Тащи к своей теще и говори: На тебе, проклятая, шей приданое и назначай день свадьбы!» – очень энергично говорит Нащокин.

На это живо отзывается Пушкин:

– Ты думаешь, что все дело в каких-то там десяти тысячах?.. У меня и сорок тысяч может быть, когда я заложу имение…

– А вот заложи, попробуй, да понеси ей всего только десять тысяч, больше не давай, – советует Нащокин. – И скажи непременно: «Даю взаймы!» Непременно скажи это, потому что не обязан ты, жених, шить приданое невесте на собственный счет… И вот ты увидишь тогда, что из этого выйдет!

– Совет не плох, Пушкин! Попробуй в самом деле! – говорит Вяземский.

– Попробовать я могу, попытка не пытка… но она швырнет мне эти десять тысяч в лицо, тем дело и кончится!

– Не швырнет, не-ет! Я вижу, что она не из таковских, чтобы тысячами швыряться! – уверяет Войныч, а Пушкин поет по-прежнему:

– Что же вы, Александр Сергеич? – спрашивает Вяземская.

– Попробую, что ж… А если швырнет она мне деньги..

– Тогда ты свободен! Тогда ты деньги эти собери, низехонько ей поклонись да приходи ко мне, – хлопает его по плечу Нащокин. – И пойдем мы с тобой в клуб… И выиграем мы на них триста тысяч… Потому что кому не везет в любви, везет в карты! Это-то уж из примет примета!

– Ха-ха-ха! А заяц, заяц? – вспоминает Вяземская, но Нащокин отвечает ей вполне осведомленно:

– Эта, Вера Федоровна, эта примета вернее даже и зайца!