Кабинет Пушкина в барском доме в Кистеневке. Ольга, бывшая Калашникова, дочь михайловского старосты Михайлы Калашникова, «неосторожно обрюхаченная» Пушкиным в 1826 году и теперь живущая с отцом и мужем в Болдине, приехав навестить Пушкина, стирает привычно тряпкою пыль со стола и подоконников. Пушкин ходит по комнате.

– Такая на дворе стынь и метель крутит, а в комнатах все одно пыль… все равно как и летом, – говорит Ольга. – И откуда она только берется!

– С потолка сыплется, – не задумываясь отвечает Пушкин и подходит к окну. – Да, метель… Рано кажется быть метелям… Хотя уж вот и декабрь подходит… Пора быть метелям, как мне пора быть в Москве…

– Соскучились по невестушке?..

– Очень! И по друзьям тоже. Вот написал я здесь бездну, никогда еще столько подряд не писал, а прочитать некому!.. Прочитал бы тебе, пожалуй, да ты ведь ничего не поймешь!

– Где уж нам, грешным, понять! – отворачивается Ольга недовольно.

– Серчай не серчай, а правда.

– А вот же Арине Родионовне покойнице читывали…

– Все равно что себе самому вслух… Это верно я тебе говорю: хорошая баба, как ты, попадается очень редко, а понимающий читатель или слушатель – все равно го-раз-до реже, чем хорошая баба! – и внезапно, подойдя к ней сзади, шаловливо спускает теплый платок с ее головы.

– Ой, барин! Что-й-то вы меня опростоволосили! – вскрикивает Ольга.

– На тебя полюбоваться хочу! – любуется ею, как и за четыре года до того, Пушкин.

– Вам уж теперь невестушкой любоваться, а не мной, чумичкой!

– Ревнуешь?.. Жениться надо, пора… ничего не поделаешь… Таков закон природы… «Много было смолоду бито-граблено, под старость идти душу спасать»… Есть такая песня разбойничья…

– С женой не спасешься… а только нагрешишь больше.

– Вот ты сегодня какая строгая! Как архимандрит Фотий… Или уж мне поехать к Новосильцевым…

– Ну да!.. Еще чего?.. В такую погоду ехать! – вскидывается Ольга.

– Не позволяешь?.. Тогда я к княгине Голицыной…

– То вам все писать мешают, барин, то вам по княгиням тоска!

Пушкин слегка хлопает ее по плечу, смеясь:

– Ревнуешь к Голицыной? Ха-ха-ха! Невеста моя тоже ревнует! Так мне за эту Голицыну голову вымыла, что я ржал и бился от удовольствия! Ревнует, а? Значит, любит! А мне кое-кто говорил, что она бездушная! У бездушной бы мимо ушей прошло, а Натали темперамент вдруг проявила! И к кому приревновала? К Голицыной! Голицына эта такой толщины, что ее дюжина хороших мужиков не обхватит!

– Такие-то мужчинам и нравятся…

– Ну нет, благодарю покорно! Вот ты ведь мне нравишься, а разве ты – бочка?

– Смеетесь все, барин! Говорили мне, будто невеста ваша за другого выходит, а теперь… – грустно говорит Ольга.

– Было же, было там что-то! Было, а совсем не моя шутка… Со мною там мамаша невесты шутила… Да, может быть, и сейчас шутит… Был бы я в Москве, я бы шутить с собою не позволил! А теперь делают там со мной, что хотят. Какой-то Давыдов!.. Черт его знает, кто такой, кажется, князь… Один князь – Мещерский Платон – отстал, теперь другой… А вдруг холера нагнала еще и третьего? Люди женятся и от страха тоже! Вообразится, что один он непременно погибнет, а жена его даже и от холеры спасет, вот и готов, и едет предложение делать…

– А чего бы невесте вашей в Москве сидеть? Имения что ли нету? Все-таки в имении караул бы можно возле дома поставить…

– Чтобы не пускать ни холеры, ни Давыдовых? – подхватывает Пушкин. – Это умно ты сказала, да их, Гончаровых, самих из Москвы не выпускают!.. Там теперь и мои друг Баратынский сидит – заперся на все замки: ни сам ни к кому, ни к нему чтобы никто… А другой мой друг, Вяземский, сидит в своем Остафьеве – и тоже в Москву въехать не может… Везде карантины, всех стеснили до невозможности, а зачем? Турки этих карантинов боятся куда больше, чем чумы, и правы, тысячу раз правы… Выдумали от холеры какую-то хлорную воду! Чепуха! Холеры не надо бояться, вот и все от нее средство! А кто ее боится, тот непременно заболеет!

– Хотя бы к нам не пришла, в Болдино!

– И не придет! Я ее заговорил! Даром, что ли, я проповедь говорил в церкви?

– Уж проповедь! Мужики сколько смеялись! – улыбается Ольга.

– Лишь бы не плакали да оброк платили… А то мне на свадьбу деньги нужны, – весело подмигивает Пушкин.

– Ну, я пойду уж, барин… Ребенка оставила в крике… Капризничает, что ли… Что ни дам ему, все на пол швыряет, такой нравный!

– В папашу! Только бы холерой не заболел!

– Что это вы, барин, такое поминаете! – пугается Ольга и выходит.

Пушкин некоторое время ходит по комнате, рассматривает свои бумаги на письменном столе, берет письмо Натали, недавно полученное, перечитывает одно место из него и вдруг зовет в дверь:

– Никита! Никита, пойди сюда! – И Никита, старый слуга Пушкина, входит неспеша. – Вот что, Никита, голубчик, а что, если нам попробовать в объезд всех карантинов? Не пробьемся ли мы на Вятку, а? А с Вятки на Вологду… А с Вологды уж в Москву…

– Это же выходит кругом света ехать, Александр Сергеевич! – ужасается Никита. – Так мы когда же можем доплуганить? Разве что к маю месяцу… Да еще, грешным делом, замерзнуть где можем… или ночным бытом волки съедят!

– Ну, пошел, пошел теперь! И замерзнуть, и волки, и к маю!.. Какого же черта буду я здесь сидеть? – кричит Пушкин.

– Ездили же, не сидели! Сколько уж вы разов ездили! А какой толк! Мое, конечно, дело подневольное, я собираться могу… Мне собраться недолго… А там воля ваша… По такой погоде, барин, только очень большая неволя может заставить ехать! – крутит седой головой высокий и прямой, как сталь, Никита.

– Хорош! Хорош, неволя! А мне разве не неволя? Петля! Я если здесь еще две недели просижу, с ума сойду! Когда же мы выберемся отсюда, когда? Ну, говори когда, если ты так умен? – пристает к нему Пушкин, и в голосе его почти отчаяние.

Никита добросовестно долго думает, глядя в пол, и говорит наконец:

– Бог его святой знает…

– Бог едва ли что-нибудь знает! – привычно для Никиты отзывается Пушкин. – А здесь тоска, здесь я не могу! Здесь меня еще того и гляди опять в холерные надзиратели назначат! Кое-как отвертелся от этого дурака Ульянина… Вздумал докладывать обо мне самому министру, болван: «Все-то дворяне такие паиньки, все-то с холерой воюют, один только Пушкин – стихотворец – воевать не хочет и все в Москву рвется!»… Не хотели, дубовые головы, в резон взять, что ведь не живу я здесь постоянно, как другие помещики, не живу, нет, и жить не намерен! А что случайно из-за той же холеры здесь застрял, так меня и тащи выдавать билеты в карантине? «Объявитель сего такой-то выдержал 14-дневный термин и выпущен в благополучном состоянии»… Лучше бы мне самому выдали такой билет да отпустили в Москву!.. Граф Закревский! Разорался, дурак! За женою бы лучше смотрел, а не за тем, почему Пушкин не служит! Пушкин служит, ослы вы! Пушкин и здесь, за карантинами сидя, написал в три месяца столько, сколько вы не наслужите за всю вашу безмозглую жизнь, вы, министры Закревские, и вы, предводители лукояновского дворянства Ульянины!.. Никогда я так запоем не писал, брат Никита! Я даже и о холере, черт бы ее взял, написал! Правда, у меня она называется чума, а не холера, но это, кажется, одно и то же… А так как ты у меня тоже стихотворец…

– Ну, какой уж я стихотворец, Александр Сергеевич! Что про Соловья-то разбойника написал? – скромно отмахивается Никита.

– А что же! И про Соловья-разбойника… Ничего, не хуже, чем граф Хвостов… По крайней мере, у тебя нет ни голубей с зубами, ни змей с ногами… Слушай! Прочитаю тебе о холере, она же чума!

– Ну что? Как находишь?

– Ра-зо-ча-рование! – восхищенно качает головой Никита.

– Что-о? Как разочарование? Так никогда не говори поэтам, это невежливо! Говори: о-ча-ро-вание! Разочарование же это, братец, совсем обратное… А на двор тебе не хотелось? – живо добавляет Пушкин.

– Надсмехаетесь, барин! – обиженно смотрит Никита.

– Нет, зачем же… Говорят, что при холере это-то именно и случается… Ну вот что: поди-ка в людскую, узнай, можно ли ехать сейчас на почтовую станцию, или метель разыграться хочет… Спроси там старика Сивохина, он без барометра погоду за месяц вперед знает: должно быть меделянского кобеля на этом съел… Иди! – Никита идет в людскую узнавать от старого Сивохина – кучера о погоде, а Пушкин ходит некоторое время по комнате, щелкая пальцами и бормоча:

Потом, остановясь около стола, начинает что-то писать гусиным пером, нагнувшись.

Однако тот же Никита, до людской не дошедший, снова входя, останавливается в нерешительности.

– Александр Сергеевич… – говорит он тихо.

– А? Что, можно ехать? – не отрывается от бумаги Пушкин.

– Я не узнавал… я только вышел, гляжу, к нам возок подъезжает… двое каких-то в тулупах…

– Вот тебе на! Кто же такие? – бросает перо Пушкин.

– За метелицей не разберешь… Должно быть, по холерной части: кто же теперь в гости ездит по такой погоде, какой кобель! – ворчит Никита.

– Ну, видно, что опять меня в холерные надзиратели вербуют! Теперь пиши пропало! – уныло говорит Пушкин…

– А не сказать ли им, что я уехал? А?

– Вот извольте поглядеть в окно: они уж въехали!

Слышен с надворья колокольчик тройки. Пушкин внимательно смотрит в окно.

– Да ведь это, кажется, Крылов! – говорит он радостно. – Крылов и есть! Хотя и не баснописец, но человек все-таки невредный… А другой… да ведь другой это неразлучный с ним Ползиков! Ползиков, его письмоводитель… Ну, так и есть! Окружной комиссар по холере Крылов! Это ничего! Глуп, правда, но… не кусается! Иди встречай!

Пушкин поспешно складывает разбросанные по столу бумаги и книги. В прихожей слышен густой кашель и сморканье, потаптыванье ног и голоса гостей. Наконец входят разоблачившиеся от тулупов, но все-таки в теплом гости: в короткой на лисьем меху боярке Крылов и в полушубчике, крытом зеленым сукном, Ползиков. Оба в валенках на кожаных подошвах.

– А-а, любезнейшие! Метелью вас навеяло? – оживленно здоровается с Крыловым и Ползиковым Пушкин.

– Метет! Несосветимо метет!.. Метет и крутит! – вытирает мокрое лицо платком Крылов.

– Чуть-чуть мы с дороги не сбились, Александр Сергеевич! – сообщает Ползиков.

– Да уж и сбились было! Смотрим, ваша крыша… Я и говорю ему, – кивает на Ползикова Крылов, – «Э-э, так и быть! Хотя и незачем нам к поэту, давай уж заедем! Раз такое указание свыше; как крыша, с трубами, так и быть! Авось не выгонит!»

– Как знать? – политичничает Ползиков. – Поэты вообще – народ горячий, а уж Александр Сергеевич… – И он покачивает опасливо головой.

– Я ведь и сам бываю сердит, когда мне писать мешают!

– Выгнать я, пожалуй, не выгоню, а вот задушить – задушу! – делает свирепое лицо Пушкин.

– Ой! Чуяло мое серденько! – шутливо отступает Ползиков, прячась за Крылова.

– Стихами задушу, стихами! – кричит Пушкин.

– Хо-хо-хо! – густо и промороженно смеется Крылов.

– Ну, это, Александр Сергеич, мы уж как-нибудь вытерпим! – лисичкой увивается Ползиков. А Крылов хлопает себя по толстой шее сзади.

– Такого, как я, не удушите-с, не-ет!.. Вот Ползикова, пожалуй: он меня пожиже…

– Садитесь же, садитесь!.. – приглашает Пушкин. – Сейчас печку прикажу затопить… Самовар нам поставят… Никита! – кричит в двери Пушкин. – Самовар! И печку чтоб затопили!..

– А мы к вам, Александр Сергеич, не то чтобы нас только метелью занесло, а с новостью большой… – интригующе ухмыляется Ползиков. – И для вас, кажется, небезразличной! – поддерживает, крякая, Крылов.

– Ах, господа, самая приятная для меня новость была бы, чтобы я дальше никаких новостей в Болдине не получал! – живо отзывается Пушкин, и Крылов вопросительно смотрит на Ползикова.

– Гм… Что-то я с холода не разберу, что наш хозяин сказал!..

– Ну, одним словом, не желает Александр Сергеевич от нас с вами никаких новостей получать! – разъясняет ему письмоводитель.

– А-а, та-та-та-та! Не желает? Хорошо! Хорошо-с! Тогда не скажу! – И Крылов зажимает толстые губы, сопя лукаво.

– Говорите же, жду! – тормошит его Пушкин.

– Хо-хо-хо! – смеется Крылов по-стариковски, с кашлем. – Ага! Забрало за живое!

– Хи-хи-хи! – подхахатывает Ползиков тенором. – А теперь возьмем да не скажем!

– Не скажете? А я вам чаю не дам!.. Никита! Никита! Не надо самовара! – кричит в дверь Пушкин.

– Гм, а? Вот оборот какой!.. Пожалуй, ведь и в самом деле чаю не даст! – обращается к Ползикову Крылов.

– Это неприятно… – соглашается тот.

– И печки топить не позволю!.. Никита! И печку чтоб не топили! Не надо!.. – кричит Пушкин.

– Хо-хо-хо!

– Хи-хи-хи!.. Надо, пожалуй, сказать!

– Александр Сергеич! Перемените гнев на милость! Новость моя вот какая… – начинает, отхохотавшись, Крылов.

– Ага! То-то! – торжествует Пушкин. – Как окружной комиссар, сообщаю вам: холера на убыль пошла!

– На-ко-нец-то!.. – вскакивает Пушкин. – Вот это новость!.. Где? В Москве?

– Говорят, и в Москве тоже… Отхлынула, одним словом!.. Зимы не любит!.. – говорит Ползиков с таким видом, будто это он-то и прогнал холеру.

– Что? Хороша ведь новость? – хрипит Крылов.

– Бес-по-добная! Прекраснейшая из всех!.. А карантины? Карантины как?

– В ту сторону, к Владимирской губернии, их уж будто бы на этих днях снимают.

– Да неу-же-ли? – Пушкин подпрыгивает и вертится на месте. – Вот это новость так новость!.. Стало быть, я могу ехать в Москву?

– Ежели поедете на Плóо́таву, самое большее – законные две недели просидите, – сообщает Крылов.

– Четырнадцатидневный термин? И буду в Москве?

– И будете в Москве!

– Значит, впускают, впускают уже в Москву! Ура! Никита! Самовар! Рому! И печку чтобы топили изо всех сил! И завтра мы в Москву с тобою едем, злодей, соперник графа Хвостова! Ур-аа-а!.. А стихами я вас, гости милые, на радостях все-таки задушу! Задушу!.. Я вам четыре драмы в стихах прочитаю! Я вам две песни «Онегина» прочитаю! Я вам поэму октавами прочитаю! Я вам штук 30 новых стихотворений прочитаю! Держитесь!

И Крылов, оторопело глядя на Ползикова, скорбно говорит ему:

– Про-па-дем мы теперь с тобой, как шведы!