Середина сентября 1830 г. Сельцо Кистенево, часть с. Болдина, вотчины Пушкиных. В церковной ограде толпа крестьян, среди которых выделяются двое: высокий важного вида, с рыжей бородой, пожилой староста и кривоглазый приземистый старичок с седыми усами и баками, отставной солдат в старенькой шинели и заячьей шапке; на шинели у него две медальки на розовых ленточках – серебряная и бронзовая.

Староста говорит отчетливо, как привык говорить с толпой:

– Как же это я могу знать, что вы меня спрашиваете? Зачем да к чему, почем я знаю? Мне даден приказ народ сюда к церкви собрать, вот, стало быть, я и собрал.

– Может, это по царю служение? Годов пять назад… – начинает было один мужичок, но отставной солдат перебивает, передразнивая:

– По ца-рю-ю!.. Эх, серость!

– Говорю, годов пять назад нешто не было? Как царь-то помер наш Александр…

Но отставной солдат строг:

– Ты-ы потише с такими словами, слышь! Потише, тебе говорю. А то, брат, тебя за такие слова…

– Вобче, может, приказ какой объявят?.. Подушные там что ли, али еще чего… – пытается догадаться другой.

– Ну да, манифест, одно слово! – находит настоящее слово третий.

– Это от барина нового приказ собраться, а ты – манифест! Барин у нас теперь явился новый! – объясняет староста.

– Во, братцы! А? Новый барин у нас!.. Поэтому старый побывшился? – весело спрашивает четвертый.

– Как это побывшился? И вовсе он живой! – говорит староста.

– Поэтому продал нас кому али в картишки мотанул?

Староста смотрит на говорящего с недоумением.

– Ты откуда же взялся, что не знаешь? Сын этот старому барину! На выдел мы к нему отошли, а ты городишь чего зря, пустомель?

– Наше дело, известно, темное…

– Вот ты говоришь: «выдел», а я так слыхал своими ухами, будто помер! – вступает еще один в разговор, и староста объясняет расстановочно:

– Есть, который и помер, только это не наш помер, а евонный братец Василий Львович… Этот, диствительно, мне камардин Микита Андреич сказывал, в Москве схоронен… А наш Сергей Львович – он живой… А выдел у него отчего потребован? Жениться старшому сыну приспичило, вот по какой причине.

– Он как, из военных? – строго спрашивает солдат.

– Не-ет, он так, вобче… Ничего барин, сходственный… – отвечает староста.

– В шляпе ходит… Я его отдали видал! – говорит один в толпе.

– Стало быть по штатской должности! – снисходительно определяет солдат.

– Будто, – говорил так камардин, – сочинитель, – считает нужным сказать староста.

– А это что же такое, стало быть, сочинитель?

– Книжки какие-сь сочиняет… А чтобы где был на должности, этого не слыхал.

Но отставной солдат строг даже и к барину:

– Стало быть, лодыря гоняет!.. Та-ак?

– А может, это на вывод нас куда погонят? А, братцы? – говорят в толпе.

– А куда он могет нас на вывод?

– Правду сказать, вот же у персияков мы земли сколько там отвоевали при генерале Ермолове… – вспоминает солдат. – Также, слыхать, было и у турков… Все может быть… Захотят, чтобы там православные наши жили, и… простым манером могут погнать!

– Ребята! Неужели на вывод? Стало быть, это барин наш новый нам вывод объявлять хочет? Ни в жизть не пойду! Удавлюсь, не пойду! Загонят тебя куда в не нашу землю, не нашей веры, ни тебе деревца округ, ни тебе водицы чистой, вот ты там сиди да куняй! – кричит один из толпы.

– Боже избави, на вывод! – добавляет другой, а солдат горячо объясняет:

– В этой Персии проклятой если, то там наш брат и не выживет – подохнет! Там сколько их, наших солдат, хоронить пришлось, – бездна, прямо бездна!.. А по какой такой причине? – Чума! Перешла от персиян к нашим и пошла чесать!.. Там наших горемык от нее пропало, темно!

– А может, войну объявлять будут? – соображает кто-то, а другой подхватывает:

– А не иначе ж как войну! Не иначе так! Го-лов-ка бедная! И когда же это замирение со всем светом выйдет?

Староста глядит из-под руки к господскому дому и говорит степенно:

– Вон и барин идут!

Кто-то спрашивает:

– С бумагой?

– Это зачем с бумагой?

– А чтобы читать нам по ней!

Отставной солдат возмущен:

– Вот уж дура-то, ох и дура! Что он тебе бумагу на виду несть будет за полверсты? А спрятать если, то карманов у него нету? Ну и серость! Тьфу!

Из толпы говорят ему:

– По-мал-кивай, кривой! Ко-ман-де-ер!

– Хо-хо! Не ндравится ему, ей-бо! Ажнык плюнул!

И кто-то хлопает по плечу солдата, а он зорко, по-военному приглядывается к подходящему новому барину.

– Не-ет! Нет, братцы! Этот на военной службе не служил, не-ет! – говорит он решительно.

– А что так? Почем ты замечаешь? – спрашивает староста.

– Ходи-ить не умеет! – горестно выдавливает сквозь зубы солдат.

– Как это ты? Не видишь что-ли-ча? Напротив того, ходить могуть шибко, а ты…

Но солдат горячо дергает головой в шапчонке:

– Понимаешь ты в шаге! Вихляется!.. Корпусом вперед подается!.. Ногой левой землю черкает!.. Эхх!.. Такого ежели б в строй, весь бы строй к черту сгадил!.. Всю бы роту из-за одного такого с плацу погнали!.. А ты мне говоришь!.. Эх, серость!.. Военного бывшего, его, брат, даже в штатской одеже видать! У него нога обученая: сама знает, как ей на землю становиться!

Но так как новый барин уже близко, он подбадривается, развертывает плечи, выпячивает грудь.

– Как, братцы? Может, мне вам «смирно» скомандовать?

– И так мы смирные!.. Тебе все знай командовать! – говорят в толпе.

Староста, стоя спереди, оборачивается назад.

– Ребята! Как я шапку сыму, все сымайте!

– Известно!.. Это – делов немного… А как же!.. Небось мы смирные! – галдят в толпе.

Все прилежно глядят в одно место. Староста снимает шапку. За ним, кто проворно, кто медленно, снимают шапки все. Солдат держит свою заячью шапку так, как он привык держать ее по команде: «На молитву! Шапки долой!»

Подходит Пушкин. Видя, что все смотрят на него напряженно внимательно, он испытывает неловкость. Он кланяется туда и сюда, дергая отрывисто головой, но не снимая шляпы. Так он доходит до паперти и поднимается по ее деревянным ступеням. Дойдя до запертых церковных дверей, он снимает шляпу и крестится мелкими крестиками. Следя за ним пристально, начинает креститься и вся толпа. Пушкин поворачивается к толпе, сходит на верхнюю ступеньку паперти и надевает шляпу. Толпа остается в недоумении, что делать с шапками.

– Надевай, ребята, шапки, не лето! – кричит Пушкин.

Отставной солдат, подымая вдохновенно свою шапку, очень зычно командует:

– На-а-кройсь! – и следит, чтобы, не мешкая, накрылись все.

– Где служил, а? – спрашивает Пушкин солдата.

Отставной солдат, подбрасывая руку к шапке, зычно рапортует:

– Четвертой роты Ширванского полка, ваше благородие!

– А глаз левый где потерял?

– В сражении с персиянами, барин! Сарбаз меня это место саблей, а я его, вашбродь, штыком достал! Он мне за мой глаз ответил!

– Потом на барский двор придешь, мне расскажешь, как воевал… Зайдешь там в людскую, мне скажут, – говорит Пушкин.

– Слушаю, ваше здоровье! – преданно отвечает солдат.

– Сходись сюда ближе, ребята! – кричит Пушкин. – Не буду я глотку драть на весь выгон!

И когда все сходятся к паперти очень тесно, начинает:

– Вот что, братцы мои любезные! Я – новый ваш барин – Сергея Львовича сын… Зовут меня – Александр Сергеич Пушкин… Это вам известно?

Староста, а за ним несколько других отзываются:

– Известно, барин! А как же!.. В точности, ваше здоровье!

Отставной солдат отдельно и очень отчетливо:

– Так точно, вашбродь!

– Ну вот! Представление сделано!.. А теперь слушайте все, что я вам скажу… Надвигается на Болдино болезнь… Повальная! Моровая! Называется она – ко-ле-ра! Cholera morbus по-латыни… Никогда раньше такой болезни не было в России! И вот теперь она появилась… Колера!

– Как от нее люди колеют, то настоящая она колера!.. А то вот бывает еще чума, ваше здоровье! – живо отзывается солдат.

– Да, чума… Чумных я видел в Турции… Говорят иные, что это одно и то же… Идет эта болезнь к нам, братцы, из Азии… Сейчас она надвигается к нам из Саратовской губернии, с Волги Средней… и уж захватывает Нижегородскую! Слышно, что она подвинулась даже к Москве, и власти повсеместно устраивают от нее такие посты, не церковные посты, а караулы… Называются карантины… Чтобы никто не мог ни пройти, ни проехать из местности зачумленной в местность пока еще здоровую… Поняли?

Отставной солдат отвечает за всех очень быстро:

– Так точно, вашбродь!

Но потом раздаются и отдельные голоса:

– Говорили, будто так и есть! Будто мужики стоят с дубинками… Не пропущают, верно!

Пушкин нетерпеливо и повышая голос продолжает свою речь:

– А почему это так вышло, что никогда прежде такой болезни не было в России, а теперь появилась? Потому что вы – лентяи и пьяницы, вот почему! Вместо того чтобы оброк платить барину исправно, вы пьянствуете, на печке валяетесь! Вы что тут по зимам делаете? На печке спите? Староста!

– Тут, ваше здоровье, народ привычный зимою полозья гнуть, сани делать… а также рогожки плесть… – отзывается староста.

– Сани, сани! А как же! Кульки делаем! Рогожки! – подхватывает много голосов.

– Что ж, сани так сани, рогожи так рогожи… И хорошо, и отлично! Все это и делайте! И оброк чтобы платили исправно, смотри, староста! Будете платить исправно, и колера, вас, братцы, не тронет, обойдет сторонкой… А если оброка платить не будете, то эта самая колера прийти к вам сюда не за-мед-лит, слышите?.. А это – болезнь смертельная, братцы! От нее человек, какой бы он богатырь ни был, в несколько часов кончается!

Раздаются встревоженные голоса:

– Ой!.. Вот так болезнь!.. Наказание осподне!

А Пушкин заканчивает торжественно:

– Если же случится так, что и холера придет и вы от нее уцелеете, а оброка платить все-таки не будете, то будут вас сечь! Аминь!

И быстро сходит он с паперти. Из-за церкви выходит поп в широкополой черной шляпе.

– Здравствуйте, Александр Сергеич! – снимает он шляпу.

– А-а! Отец Василий!.. А я тут занял вашу крепость… Вы на меня не в претензии? – смеется Пушкин.

– Нет, отчего же-с… Народ наш темный, его учить надобно… Я полагал, что вы желали бы и молебен отслужить?

– Молебен? – очень удивляется Пушкин.

– Да… благодарственный…

– Благодарственный? Это по случаю прихода колеры?

– Что вы, Александр Сергеич!.. Я полагал бы по случаю ввода вашего во владение… Как вы теперь стали самостоятельный помещик в Кистеневке, надо бы возблагодарить Господа!

– Необходимо, необходимо, да! Совершенно необходимо! А я, грешный, об этом забыл!.. А могу я, кстати, сказать своим мужичкам речь с амвона? Не проповедь. Проповедь – это по вашей части, – а речь? На свежем воздухе с этой паперти у меня что-то немного не вышло!

– Насчет моровой язвы и чтобы не пьянствовали… и касательно оброка, как вы говорили?

– Да-да… А вы это слышали?.. Я хотел бы это развить.

– Я за углом стоял… Отчего же нельзя? Я думаю – можно. В храме же они и слушать будут прилежнее.

– Ну вот и хорошо, и прекрасно! Открывайте церковь.

– Сейчас схожу за ключом…

А когда уходит за ключом поп, к Пушкину, подталкиваемый другими, подходит отставной солдат.

– Ваше здоровье! Конечно, народ тут серость одна, и сказать вам хочет и жмется… меня послали. Как вы теперь, выходит, наш господин, а мы все теперь ваши подданные, так вот… не пожалуете ли вы нам, что милость ваша?

– А что такое?.. Что пожаловать? – строго спрашивает Пушкин.

– Ну так, самую малость… Просто сказать, на водку, ваша честь! – кланяется солдат, держа шапку «на молитву».

– Ха-ха-ха! Ну и народ! Я им только что против пьянства, а они – на водку!.. После, после, ребята! После молебна дам! – кричит весело Пушкин.

И в ответ ему гудит вся церковная плошадь множеством радостных голосов:

– Покорнейше благодарим, ваше здоровье!