Конец августа 1830 г. Гостиная в доме Гончаровых в Москве. В гостиной Наталья Ивановна и толстая московская дама Бильбасова, пожилых лет, которая изображает крайнее изумление на сдобном, неспособном к выражению чувств лице только тем, что выпучивает глазки и говорит придушенным голосом:

– Уверяю вас, Наталья Ивановна, все ахнули, ре-ши-тельно все, все ахнули, вся Москва, когда увидели вашу Натали рядом с ее женихом на балу вчерашнем!.. Что же это такое? Нет, что же это в самом деле такое?.. Ну, пусть он там известный поэт и «Кавказского пленника» написал очень чувствительно, – я помню, читала, – и мне даже нравилось, – но ведь это же урод уродом!.. Уверяю вас, когда они были рядом – он и Натали, – все изумлялись: «Ах, пожалейте же ее, – говорили, – пожалейте первую московскую красавицу!.. Идет замуж за Пушкина!»… Ведь, душечка, Наталья Ивановна, если такие, как Натали, выходить будут замуж за таких обезьян, то, милая моя, ну, зачем же тогда и красота?.. И хотя бы уж очень богат был или положение имел высокое, а то… что он наследство, что ли, большое думает получить?

– Какое наследство? От кого наследство? – презрительно поводит высокой голой шеей Гончарова.

– Как же так вы?.. Не понимаю, простите меня, грешную!.. Что же у него есть?

– Двести душ! Вот что у него есть!

И Бильбасова всплескивает руками.

– На-таль-я Ивановна! Го-лу-бушка! Да зачем же вы губите дочь свою? Такого ангела и вы губите!.. Ведь это вы на всю жизнь делаете ее несчастной!

– Ах, я и сама не знаю, как это вышло! Это все старик, все он! Это Афанасий Николаич мне внушил! Кроме того, фантазия какая-то вдруг появилась у Натали! Я ведь ее спрашивала, я ее при всех спрашивала на Пасху: «Ты согласна?.. Отвечай прямо: согласна или нет?» Она и отвечает: «Согласна!» Вскружила ей голову и сестрица ее: «Пушкин! Пушкин»… А я тоже поверила, что его на место Карамзина царь историографом сделает, что он при дворе будет… Но ведь сколько месяцев прошло, ничего еще нет!

– Ничего и не будет!.. Разве не знают при дворе, что это картежник и пьяница? Да ведь у вас только сговор был, что же тут такого? После сговора разве не расходятся сплошь да рядом? Брак считается таинство, а сговор – дело домашнее… – наставляет Бильбасова.

– Разумеется! Будто Пушкину и отказать нельзя!.. А Давыдов богат? – спрашивает Наталья Ивановна о том, кого предлагает в мужья Натали Бильбасова.

– Ну, еще бы Давыдов беден!.. Сколько он меня расспрашивал о Натали! И все с одним рефреном: «Чудо как хороша!.. Чудо как хороша!»… Если бы только я ему не сказала, что была у Натали с Пушкиным помолвка, непременно бы предложение сделал!

– Да… Вот… Так как-то это вышло поспешно, не нужно, очертя голову!.. А к чему? Зачем? – очень огорченно сетует Наталья Ивановна. – Однако же я ведь не прятала Натали под замок, я ее начала вывозить вот уже года два… Отчего же этот Давыдов… Или он не москвич? В какой губернии его имение?

– В двух… или даже в трех… Да есть и в Московской, только небольшое.

– Ска-жи-те! Даже в Московской!.. А я и не знала!.. А этот Пушкин, между нами говоря…

– Картежник… – решительно аттестует поэта Бильбасова. – Говорят, весною же, когда вы Натали с ним сговорили, двадцать пять тысяч он проиграл!..

– Так это правда? Правда? – вскидывается Наталья Ивановна.

– Всем известно! Все говорят!.. Кажется, и до вас дошло, а? Только вы не верили.

– Я не хотела верить! Одна я не верила!.. Одна я не могла понять: как же так он? Собирается осчастливить мою дочь, и вдруг… проигрывает 25 тысяч! Чем же, чем хочет он ее осчастливить? – заламывает голые до локтей руки Гончарова.

– Да ведь двадцать пять тысяч – это только то, что всем известно, в Москве, а сколько еще долгов неизвестных? А в Петербурге разве он не играл? Разве он без этого может? Как пьяница без вина, так и картежник без карт!.. Он, я думаю, больше век-се-ля подписывает, чем пишет!.. Кто у него первый друг в Москве? Нащокин, говорят! А Нащокин этот нигде не служит, делать ничего не делает, только в клубе в карты играет! – наушничает Бильбасова и очень волнует Гончарову.

– Да! Да, я вижу, вижу!.. Это была такая ошибка с моей стороны, такая ошибка!.. А все он, старик, мой свекор!.. Вообразил, представьте, что Пушкин ему сразу все сделает! «Все министры с ним на равной ноге, везде он вхож»… Как будто нет у меня при дворе родной сестры, а также тетки, которая… Знают они, как во дворце смотрят на Пушкина!.. Но вот долбил и долбил, бубнил и бубнил, пока своего не добился! А что же вышло? Где это пособие в триста тысяч, какого он добивался? Вот Пушкин приехал, а где же триста тысяч?.. Вы знаете наши дела, Вера Ильинишна, вам нечего объяснять!.. Конечно, будь такое пособие, отчего же? Хотя старик и прикарманил бы из него большую, конечно, часть, но все же! Натали он все-таки любит, она у него с малых лет жила… Но ведь ничего нет, ни-че-го не-ет! Ничего нет, поймите! И остается опять все один только Пушкин! Один только Пушкин! А трехсот тысяч нет!.. Один только Пушкин, у которого бездна, бездна карточных долгов!.. Ужасно! – И в глазах Гончаровой самый неподдельный ужас перед будущим Натали.

А Бильбасова добавляет:

– Карточных долгов сейчас, а потом что? Кто даст ручательство свое, что он не будет их делать и женившись на такой прелести, как Натали? Горбатого одна только могила исправит, одна только могила, а не жена!.. Ну, голубушка, Наталья Ивановна, засиделась я у вас, и ноги-то у меня болят, а подыматься надо!

Она встает и тянется губами к губам Натальи Ивановны.

– Отчего же ноги болят? Рюматизмы? – спрашивает участливо Наталья Ивановна.

– Кто говорит, что рюматизм, кто – подагра… А по ночам просыпаюсь, руки немеют!

– Молиться надо! – внушает Гончарова.

– Я молюсь… И лечусь также… Пилюли какие-то вонючие, бог с ними, глотаю, а пользы от них что-то не вижу… Ну, пойду уж… А насчет Давыдова подумайте: может, еще и удастся…

Идет с трудом. Наталья Ивановна берет ее под руку и вместе с ней выходит в переднюю, крича в боковую дверь:

– Дашка!

Прибегает Даша, на бегу обтягивая чехол кресла, на котором сидела Бильбасова, и скрывается в передней. Входят Екатерина Николаевна и Александра Николаевна, и вторая возмущенно говорит первой:

– Ты знаешь, зачем приезжала эта толстая Бильбасова? Кажется, она хочет разбить свадьбу Натали с Пушкиным!

– Что ж… Если она сватает кого-то другого…

– Как это «кого-то другого»? Давно всем известно, что Пушкин… И Натали уж привыкла… И вдруг кого-то другого!.. Кого это именно? И почему он будет лучше, чем Пушкин? – горячо выкрикивает Александра.

– А может быть, он богат!.. А что такое Пушкин? – непримиримо презрительно говорит Екатерина, уходя в другую комнату с сестрой.

Из передней входят Наталья Ивановна и Даша, которая снова бросается к креслу оправлять как следует чехол.

– Дашка! Позови поди теперь Блюмберга сюда! Он в Сережиной комнате, – приказывает Гончарова, а Александра, решительно входя, спрашивает:

– Мама́́áн! Эта Бильбасова – она приезжала зачем?

И вопрос этот и тон чрезвычайно удивляют Наталью Ивановну.

– Что-о это за вопрос такой? Какое тебе дело, зачем приезжала м-м Бильбасова?.. А полог, который я обещала в нашу церковь, вы с Катрин вышиваете?

– Полог?.. Нам уже немного осталось, – увядает Александра.

– Вот лучше полог поди принеси, я посмотрю.

И Александра уходит, но тут же входит Блюмберг, седой, бритый, краснолицый, в коричневом сюртуке с приходно-расходной книгой в руках, управляющий имением Гончаровой.

– Ну вот, Христиан Иванович, теперь мы можем с вами дальше вести разговор, правду сказать, чрезвычайно для меня неприятный. Садитесь вот здесь, – небрежно указывает на стул Наталья Ивановна.

Блюмберг садится, раздвигая полы сюртука, и начинает энергично:

– Что делают, что делайт, многоуважаемое Наталь Ивановно, что делайт! Русски пословицо есть одно: «Самой трудной дело ест три: отец-мать кормить, блоха ловить, долг свой платить»… Думаю так, что последнее – найтруднейша штука!

Надевает вынутые из футляра очки и раскрывает книгу.

– Вот! Здесь оно вот все! Первый предмет: восем тысяч восем сот и шестьнадцать рублей с копейками… долг – проценты Опекунский совет!.. Вот!.. Первое!.. Я очень любопытен знать, как вы можете сказайт на эттот предмет?

Но Гончарову только раздражает такая торжественность.

– Что такое я должна сказать вам? Вы должны сказать мне, чем и как предполагаете вы платить, а совсем не я! У вас на руках все мое хозяйство…

Блюмберг добросовестно задумывается и беззвучно шевелит губами:

– Этто так, этто так! Этто все ест прекрасно: я должен знайт! Однако… Однако я как-то так не совсем твердо этот предмет знаю… Гм… Пойдем далее! Московски ломбард – долг эттот год, процентов, итого… вот оно «итого»: шесть тысяч девять сот и восемьдесят пять… с копейками… Итого…

– Хорошо-хорошо! Вы мне скажите, можете ли вы внести эти все проценты так, чтобы мне очистилось по крайней мере десять тысяч?

Такое прямо поставленное требование приводит Блюмберга в ужас.

– Десять тысяч? А?.. Многоуважаемо Наталь Ивановно, это ест ваша шутка, а?.. Эттот год попался нам очень неблагородный! Овес… как это называет… подмок! Рожь оч-чень плохой урожай!.. А цена? Восем рублей ассигнаций четверть!

– Я ничего не хочу знать! – машет руками Гончарова. – Ничего, ничего, ничего! У меня и так полон рот хлопот и забот! У вас за уплатой процентов должно мне очиститься десять тысяч! И больше я ничего не хочу знать!

– Многоуважаемо Наталь Ивановно!.. Кто такой ест, какой управляюще, чтобы даст десять тысяч? Такой человек нэт! Только один ест Бог там… там! – показывает в ужасе на потолок Блюмберг. – Прекрасно! Я продаю инвентарь – живое, мертвое – все!.. Я вам доставлю десяйт тысяч!..

– Доставите? Ну вот! Ну вот видите! – радуется Гончарова.

– Но тогда как будуще год, а? Это будет погибше имение! Этто будет крах! Все! Конец!.. – трагическим голосом докладывает Блюмберг.

Но тут появляется Терентий с огромным букетом чайных роз и гвоздики. Многозначительно улыбаясь, он подносит букет Наталье Ивановне, и та сразу забывает о скучных цифрах и расчетах.

– Откуда это? Ка-кая прелесть! Кто прислал? Ка-кая роскошь! – и, закрывая глаза, нюхает цветы, и на лице ее восторг неподдельный.

– Кто прислал, я это самое и сам спрашивал… Однако лакей букет оставил, а сам пошел в карету… – сообщает Терентий.

– Как это? Уехал и даже не сказал от кого? – удивляется уже Гончарова.

– Говорил, барыня, будто есть тут записка… То есть в самом букете – в середине. И кому букет и так же точно, от кого именно…

– А-а! Есть, действительно… Ну, иди теперь! Вы, Христиан Иваныч, так меня расстроили, так расстроили!

Но Блюмберг отрицает это удивленно и с соответствующим жестом.

– Разве я? Я – нэ-эт! Этто Бог расстроиль! Бог не дал урожай!

– Вот что, вы пройдите опять в комнату Сержа… Мне сейчас надо поговорить с дочерью… А эта страшно неприятная книга ваша – потом, потом… – отмахивается от страшной книги Гончарова.

– Н-ну, я понимай, понимай… Я все понимай… – самоуверенно говорит Блюмберг, встает, откланивается и выходит.

Наталья Ивановна, отворяя другую дверь, кричит:

– Натали! Натали! Дашка! Позови ко мне барышню, – и любуется букетом, отставляя его на длину вытянутой руки.

– Что, мама́́áá? – скромно спрашивает Натали, входя.

– Погляди, какую роскошь тебе прислали!

– Кто? Пушкин?

– Да, как же, Пушкин! От Пушкина дождешься? Это он, это Давыдов, я догадалась!.. Вот записка! – торжествует Гончарова.

– Какой Давыдов? А-а, это вчера, на балу?.. А что в записке?

– В записке всего три слова: «Царице вчерашнего бала»… Подписи, как видишь, никакой нет… Но я ведь знаю, кто тобою вчера был восхищен, мне передавала Бильбасова.

– Мамáн! А разве может мне кто-нибудь присылать букеты, раз у меня есть жених? – удивляется Натали. – Это разве не считается за дерзость?.. Я ничего не понимаю, мама́á! – И обиженно отходит к окну, чем выводит несколько из себя мать.

– Зато я понимаю!.. – повышает она голос. – А тебе пока еще незачем это понимать!.. Ах, какая прелесть – букет! И какой аромат! Une fleur sans parfum, c’est une femme sans intelligence!..[5] Знай это! Ты – глупышка!.. Как ты смеешь рассуждать, когда у тебя есть мать, которая в состоянии за тебя подумать?.. Ты – невеста, да, это все знают, однако твой жених что-то не спешит мне показать, как именно он тебя осчастливит!.. Он должности себе не ищет! Он делает большие карточные долги, почему? Как он смеет их делать? Он мне говорил еще в начале мая, что будет печатать какую-то свою книгу и за нее получит большие деньги… Где эта книга? Где эти большие деньги? Будто бы царь разрешил печатать, но… под его личную ответственность… Я сама читала это письмо Бенкендорфа, если только оно не подложное: «Под вашу личную ответственность»… Я тогда еще ему говорила: «Ох, это что-то значит!» Оказалось, действительно, значит! Я была права… Знай, что, пока он не достанет денег, свадьбе все равно не бывать!.. А ему не-от-ку-да достать денег!

– Как так «неоткуда»? Совсем, совсем негде взять ему денег?.. – удивляется Натали. – Странно! А он говорил мне, что скоро заложит свое имение и привезет деньги.

– Ну, сколько же он получит, если и заложит! А кредиторы его? Ведь они, как волки, следят за ним! Так же как и наши за нами… Дашка! Дашка!

– Звали, барыня? – вбегает Дашка.

– Налей в ту, в синюю, вазу воды, букет поставить!

– Сейчас, барыня. – Дашка хватает вазу и стремительно выбегает, а Наталья Ивановна кричит ей вслед:

– Не разбей, сумасшедшая! – и все еще любуясь букетом, нюхает цветы. – Какое сочетание ароматов: чайная роза и гвоздика! Понюхай, Натали!

Но Натали чертит по стеклу пальцем и отвечает неожиданно упрямо:

– Я уже нюхала, мамáа́!

– Ты что это, а-а? – почти кричит мать. Ей прислали букет как «царице вчерашнего бала», а она недовольна! – (Подвигаясь к ней.) – Ты недовольна?

Натали испуганно отступает. Даша приносит вазу с водою. Наталья Ивановна устанавливает в вазе цветы и говорит Даше:

– Поставь на этажерку!

Даша ставит вазу на этажерку и выходит.

– Вот подъехал Пушкин, мама́á! – говорит обрадованно Натали от окна. – Я не понимаю, мама́á… значит, вы ему откажете?

– Подъехал Пушкин?.. Вот как некстати!.. А впрочем, все равно, что ж…

– Значит, вы ему сейчас откажете, мама́á? – допытывается Натали.

– А тебе как будто этого не хочется?.. Во всяком случае, иди к себе: мне с ним надо поговорить одной… Я теперь обо всем, обо всем буду с ним говорить, и говорить серьезно! Теперь иди! А может быть, он достал деньги, тогда… Во всяком случае иди, иди… – И так, как слышен уже голос Пушкина в передней, она добавляет: – Я тебе сказала: иди!

И берет Натали за плечо. Та передергивает плечом, оглядывается на дверь в переднюю и медленно уходит.

Входит Пушкин. Целует руку Натальи Ивановны, которая говорит холодно:

– Александр Сергеич! Здравствуйте!.. Что, схоронили своего дядю? Садитесь!

Усаживаясь, принимается рассказывать о смерти Василия Львовича Пушкина:

– Схоронили в Донском монастыре… Жаль! Был он большой добряк, очень любил и меня, и поэзию… На похоронах был буквально весь литературный мир Москвы… Все-таки и здесь, как в Петербурге, есть свои партии, но они объединились у его могилы все: и братья Полевые с князем Вяземским, и профессор Погодин с кн. Шаликовым из «Дамского журнала», и профессор Снегирев с поэтом Языковым, и бывший министр юстиции Дмитриев с племянником, которого мы зовем Лжедмитриев!.. Все, все… Он был настолько беззлобен, мой дядя, что совсем не имел врагов! И он был настоящий литератор: он умер, имея le cri de guerrеá la bouche…[6] Он нам с Вяземским сказал перед смертью: «Как скучны статьи Катенина!» А статьи Катенина помещаются в нашей «Литературной газете»… Они о поэзии греческой, о поэзии еврейской, о поэзии вообще и действительно страшно скучны!.. Бедный дядя! Его любимый поэт был Беранже, и перед самой смертью он хотел что-то найти в томике его песен…

– Что же вы все статьи о поэзии да Беранже! А он исповедался-причастился перед смертью, ваш дядя? – строго перебивает Гончарова.

– О-о, все это было сделано, не беспокойтесь! Даже мазан был миром. И именно, когда мазали миром, он вздохнул в последний раз и умер.

Подозрительно на него глядя, говорит Наталья Ивановна:

– Если это действительно так, как вы говорите насчет миропомазания, то это хорошо. Это показывает, что кончина вашего дяди была действительно христианской… Духовное завещание он успел сделать? – круто переходит она на деловой тон.

– У него было несколько шкафов с книгами, – весело отвечает Пушкин. – Эти книги в шкафах стояли в три ряда, и что нибудь найти там, в шкафах, мог только мой дядя, и больше никто… Может быть, часть этих книг достанется когда-нибудь мне, так как они едва ли будут интересны наследникам…

– Ка-ак наследникам? Ка-ким наследникам? Я слышала, что Василий Львович, ваш дядя, был в разводе со своей женой! Откуда же у него наследники? – изумляется Гончарова.

– Мой дядя только разошелся с женой… Кроме того, у него была вторая, незаконная уже, жена, и от нее дети…

– Но ведь незаконная семья не имеет прав на наследство! Александр… Сергеевич! Вы – поэт, и ваш дядя тоже поэт был, следственно вам, именно вам, а не кому другому он должен был завещать имение!.. Я так на это надеялась, и вот!.. Ведь это вы говорили мне, что он о вас заботился в молодости гораздо больше, чем ваш отец?

– Он меня определял в лицей…

– Ну вот видите!.. Он должен был оставить наследство вам, именно вам, а не какой-то там… особе с левой стороны! – передергивает ноздрями Наталья Ивановна.

– Ее зовут Анной Николаевной, – уточняет Пушкин. – Она пеклась о нем вот уж сколько лет… Дядя мой, как истый поэт, был сущий младенец в жизни…

– Послушайте, так, значит, смерть вашего дяди не принесла вам ничего? Решительно ничего?

– Кроме скорби и кроме расходов на его похороны, нет, ничего.

– Вы и хоронили его даже на свой счет? – удивляется Гончарова.

– Да, похороны пришлось мне взять на свой карман, потому что у семьи дяди не было денег… Просто как-то их не случилось… Дядю долго мучила подагра, он лечился, на это уходило много средств… Кроме того, он был исключительно хлебосолен…

– Одним словом, деньги, какие вы будто бы привезли на свадьбу себе, ушли на похороны вашего дяди? Так? – перебивает резко Гончарова.

– Вышло почти что так! – соглашается Пушкин, и Наталья Ивановна спрашивает его насмешливо:

– На что же вы надеетесь в таком случае?

– Все надежды мои на дедушку Натали, – скромно говорит поэт.

– Ха-ха-ха!.. Но ведь это же, это анекдот! Анекдот!

– Правда, мои хлопоты о пособии кончились ничем, Канкрин решительно отказал, я вам говорил уже это и писал дедушке… Что делать? Я сделал, что мог. Я действовал и в обход Канкрина, и тут вышла неудача. Не понимаю почему. В Англии помогают промышленности, у нас она в загоне, и только фронт и парады, парады и фронт… Однако расплавить статую Екатерины позволили ведь… И я думаю, что ее продали уже за те сорок тысяч…

– Которые выдумал во время бессонницы старик? – перебивает Наталья Ивановна. – Та-ак! Кто ему давал за статую сорок тысяч? Не было такого дурака! Это его фантазия! Итак, вы серьезно, вполне серьезно, надеялись получить деньги от старика? Что же это? Ветреность, или легкомыслие, или, простите, что-нибудь еще с не столь благозвучным именем? И такой, как вы, собирается стать мужем Натали!.. Разве вы, ли-те-ра-тор, не поняли до сих пор, что это за старик? Ведь вы знали же, что он просорил миллионы, готовые миллионы, сбереженные отцом его и дедом! Золото! Золото, какое шло к его деду из Англии во время войны ее с Америкой… Ведь парусина с Полотняного Завода шла на паруса во флот в Англии… И все ушло сквозь пальцы у этого гнусного мота, который заботился только о своих прихотях, по два раза в неделю давал балы, содержал француженок, а уж француженки умеют высасывать золото из карманов русских дураков! И вот, в результате, страдаем мы!.. Дарственная запись, какую дает он на имя Натали!..

– Очень сомневаюсь, чтобы она что-нибудь стоила, – перебивает Пушкин. – Неслыханно огромный долг на такое ничтожное количество душ… Если бы мы сейчас продали даже это имение…

– Кто его купит с таким долгом?.. – зло перебивает Гончарова. – Я думаю все-таки, что вы поговорили как следует со своими родителями там, в Петербурге… Правда, вы ничего такого не писали в письмах, но ведь не все можно доверить письму, я это понимаю… Вы что-нибудь получили от них еще, кроме двухсот душ, а? Наверное получили! – И она кивает, вызывая его на положительный ответ, который так ей нужен.

– Н-нет, не удалось сговориться… – виновато отвечает Пушкин.

– Не удалось? Как?.. Значит, вот эти двести душ, какие вы собираетесь закладывать, это и будет все, что останется на вашу совместную с моей Натали жизнь? Все, что останется вам, ей и вашим детям?

– То есть как все?.. Я несколько не понял, простите.

И Наталья Ивановна повторяет раздельно и с ударением:

– То, что вы получите от своих родителей, это все! Вы как будто чего-то ожидаете от меня? Вы надеетесь, может быть, на ту или иную часть моих Яропольцев?.. Не надейтесь! Дела в моем имении слишком расстроены! Долги на моем имении очень велики! Все доходы с имения идут исключительно на уплату про-цен-тов!.. Раз и навсегда говорю: я лично дать за Натали ничего не могу и не дам! Вы поняли меня или нет?.. Ни одной души! Так и знайте! – И несколько мгновений глядя на поэта зло и в упор, она отворачивается от него круто.

Пушкин после долгой паузы, обескураженно, даже вполголоса, как бы искательно, говорит:

– Может быть, Натали согласится пойти за меня и без приданого?

– То есть вы хотите сказать, что она согласится век просидеть в вашей этой нижегородской деревне, какую соблаговолил выделить вам ваш родитель? – резко спрашивает Гончарова.

– Она будет жить в Москве, конечно, а не в деревне… Мне и самому нечего делать в деревне. Я – писатель. Мои интересы все в столицах, а не в деревне, – повышает голос Пушкин.

– А на какие же средства будете вы жить в столицах с Натали, когда и одному вам не хватает тех денег… ну, которые вы будто бы получаете за свои стихи? – язвит Гончарова.

– Почему же «будто бы»? Я их действительно получаю.

– Но делаете гораздо больше долгов, чем получаете!.. Знайте, что Натали – моя любимая дочь! И я ее не вышвыриваю так вот, куда попало, только бы не была она в моем доме!.. Когда выдают замуж дочь, то думают прежде всего о том, чтобы она не нуждалась!

– Разговор мой с вами становится очень для меня тяжел, но я постараюсь сдержаться… Я позволю себе только одно добавление к вашим словам: если мать думает, что дочь ее в замужестве будет нуждаться, то она дает ей все-таки хоть какие-нибудь средства, – замечает Пушкин.

– О-о, я знаю, я знаю, я отлично знаю, что вы хотите сказать! Вы хотите сказать так: «У вас 2000 душ и три дочери. Выделите каждой по 600–700 душ, вот у Натали и будет приданое!» – вдруг напрягается вся, как струна, Гончарова.

– Я не совсем это хотел сказать, – думает потушить пламя Пушкин, но оно уже разгорелось не на шутку, и кричит уже по-хозяйски властно и безоглядно Наталья Ивановна в сильнейшем раздражении.

– Нет, это, это, это, это, это! Я знаю! Я вижу! Я по-ни-ма-ю, что только на моем имении вы и строили все свои расчеты! Но мое имение – есть мое имение, вы слышите? Мое и ничье больше!! Обеспечивать моих и Гончарова дочерей должен отец их, Гончаров, а если он сумасшедший, то его опекун, вот кто! Старик Гончаров должен дать вам приданое за Натали, а не я!.. Но ведь он его дает по дарственной записи! Он дает, а вы почему-то… не-до-воль-ны!.. Вот так он и мне дает на расходы с моей семьей! И вы хотели бы, чтоб я раздала свое родовое имение дочерям, а сама… ожидала бы великих и богатых милостей от своего свекра? Спасибо! Спа-си-бо вам!

Пушкин уже не может больше сдерживаться, он вскакивает.

– Позвольте, позвольте, Наталья Ивановна!

Но Наталью Ивановну ничем уже невозможно утихомирить.

– О-о, этот мерзкий старикашка! Он привез сюда, на Завод, из Парижа прачку, прачку Бабет, – кричит она. – И поселил ее там, в большом доме наверху, а я со всей семьей жила внизу, как раз под нею! И каждый стук ее башмаков впивался мне в мозг, как гвоздь, как гвоздь! Как вот такой гвоздь (показывает свой указательный палец). Сюда мне в голову, в мозг! А по утрам я обязана была подниматься наверх и спрашивать ее, прачку Бабет, спокойно ли она провела ночь, прачка Бабет! Я должна была унижаться, я должна была от нее терпеть все, все, все! Она меня третировала, как горничную… почему? Потому что у этого гнусного старика она была любовницей и потому дороже ему в тысячу раз, чем вся семья его сына! Чем я и все шестеро детей от несчастного его сына, потерявшего разум!.. А кто довел его до потери рассудка? Он, он, старик! Старик довел до сумасшествия свою жену, он же выбил рассудок и из сына… И всякий становится сумасшедшим, кто с ним имеет долго и каждый день дело!.. Это – сумасброд, который всех, всех вокруг себя отравляет ядом!.. Мой муж!.. Он управлял делами Завода… Приехал из-за границы старик и мужа отставили от дел… Мой муж был вне себя… На охоте он мчался верхом, чтобы как-нибудь забыться, на охоте aux chiens courants[7]. Он упал с лошади на всем скаку и от того потерял рассудок…

– Я это слышал… – вставляет наконец Пушкин. – Однако же вот вы сохранили рассудок… Хотя Афанасий Николаич действительно полон всяких химер, но вы, прожившая с ним рядом столько лет…

– А-а, вы хотели бы, чтобы и я потеряла рассудок? – перебивает Гончарова.

– Помилуйте, Наталья Ивановна, что вы!

– Не беспокойтесь! Не потеряю! А Яропольцы мои и будут мои! Ни одной души из них я не отдам за дочерьми и не продам для их приданого, нет!.. Это – мое приданое! Оно было моим приданым и будет, вы слышите? Вы думаете, что я не могу еще и сама выйти замуж? Как только мужа моего признают невменяемым и учредят опеку над ним, я свободна!

Она упирает руки в бока и поднимает голову.

– Вы полагаете, что я с двумя тысячами душ не найду себе вполне приличного мужа?

– Отчего же?.. Тем более что вы еще не потеряли… э-э… привлекательности, – в замешательстве говорит Пушкин.

– Кра-со-ты!.. Красоты, да! – вызывающе кричит Гончарова.

– В этом уверена относительно себя одна из моих хороших знакомых, великосветская дама, а ей уже пятьдесят… на балы она является с голыми плечами, и плечи у нее действительно красивы…

– Я не нуждаюсь в ваших сравнениях с кем-то там, вы слышите, мсье Пушкин?

И Пушкин дергается на месте от ее крика, как от удара арапником.

– Я слышу! Да, я слышу, но я не привык, чтобы кто-нибудь говорил со мною таким тоном!.. Может быть, прачка Бабет, о которой вы вспомнили сегодня, и говорила таким именно тоном с вами, но со мной, женихом своей дочери, вы напрасно… напрасно так говорите!

– Же-ни-хом моей дочери?.. – насмешливо тянет Гончарова. – Да, вы помолвлены, но-о… но я вижу, что вы необеспечены, не-ет, г-н Пушкин! У вас всего двести душ где-то там… в какой-то глуши…

– В Нижегородской губернии, в селе Болдине… Они не заложенные и, может быть, стоят больше, чем перезаложенные тысячи! Вот я поеду туда, чтобы ввестись во владение, потом приеду в Москву, заложу их здесь, и у нас с Натали будут деньги на свадьбу и прочее, если надежды на бронзовую бабушку лопнули…

– Не-ет! Этого мало, не-ет! Все, что вы получите с вашего именьица, уйдет на проценты по долгу… в Опекунский совет!

– По какому долгу?

– Хотя бы по тому, какой дарит Натали ее дед… Что, вам кажется таким ничтожным долг в 168 тысяч!

– Мы не будем платить этих процентов! Мы продадим это имение тут же! – решительно заявляет Пушкин.

– А-а! Вы уже рассчитываете его продать, еще не получивши? Та-ак! Хорош нашелся будущий муженек Натали! Потом вы продадите свое нижегородское Болдино, и у ваших с Натали детей не будет ни души родовых. Хорош будет муженек у моей Натали!.. Значит, вы все-таки рассчитываете на выгодную должность с богатым окладом, какую вы получите?

– Нет, я не способен служить, и на это вы не надейтесь! Я могу писать, но не служить! – твердо говорит Пушкин.

– Так? Отлично! Я вижу, что я в вас совершенно ошиблась! Натали! Натали! – визгливо кричит она в дверь.

Натали входит. Пушкин ей кланяется не подходя. Она отвечает ему слабым наклонением головы.

– Что, мамáа́? – с детства заученным тоном говорит Натали.

– Натали, я совершенно ошиблась в г-не Пушкине! Я думала, что за такой срок, почти за полгода, он найдет себе службу, постарается занять положение в свете, постарается достать денег, а он…

Но Пушкин не дает ей договорить; он кричит:

– Натали! Если вы хотите подчиниться желанию вашей матери, для меня вполне очевидному, то вы свободны! Я возвращаю вам слово! Вы совершенно свободны! Я же даю вам слово принадлежать только вам или никому!.. Прощайте! – И он выбегает, а Натали в полнейшем недоумении обращается к матери:

– Мамáн! Что это значит?

– Что это значит?.. Это значит, что ты не будешь за Пушкиным, вот что это значит!.. Он не хочет служить, он не требует от отца, чтобы обеспечил его лучше… на что он надеется? Ты с ним была бы только несчастна! Да, да!.. И какая он тебе пара? Я когда посмотрела на него вдруг, когда он вошел, – я ахнула! Боже мой! За кого же я вздумала отдать свою Натали? Ведь это обезьяна! Это – сущая обезьяна, а не человек!

– Неправда, мама́á! – вдруг неожиданно для матери резко говорит Натали.

– Что-о? Как так неправда? Как неправда? – И привычно мать бьет ее по щеке.

Натали взвизгивает, бежит от матери и, пробегая мимо этажерки, выхватывает из вазы букет и бросает его в стену. Появляются Александра и Екатерина; у первой сверток атласной материи в руках.

– Мамáн! Вот полог… – невинно говорит Александра, протягивая сверток.

– Что-о?

– Полог, который мы вышиваем с Катрин…

– Про-очь! Прочь все с моих глаз долой!.. Про-о-очь! – топает ногами Наталья Ивановна и трясется от ярости всем своим большим и упитанным телом.