Гостиная в квартире Сергея Львовича и Надежды Осиповны Пушкиных в Петербурге на Фонтанке, близ Семеновского моста. Конец июля 1830 года. У хозяев гости: кн. П.А. Вяземский и Пушкин А.С.

Снисходительно улыбаясь, говорит другу-поэту Вяземский:

– «Что из себя представляет тот или иной человек, это видно из двух крупнейших обстоятельств в его жизни: как он выбирает себе жену и женится и как он умирает!»… Не помню уж, откуда я вычитал это старинное изречение, но выходит так, что ты теперь сдаешь экзамен куда более серьезный, чем все твои лицейские.

– Что в женитьбе есть что-то похожее на смерть, это я и сам чувствую… – мрачно отзывается Пушкин, а Сергей Львович, шестидесятилетний, но еще бодрый, с тонким орлиным носом старик, подхватывает это замечание сына с большим оживлением:

– А-а, чувствуешь? Значит, твой выбор, мой друг… О-о, я не хочу его осуждать, нет, боже меня избави! Тем более что я не видел твоей невесты, не говорил с ней!.. Вот вы, Петр Андреевич, вы видели ее, обрисуйте мне ее беспристрастно!..

– Извольте. Я ее видел, Сергей Львович, так же, как теперь вижу вас… – охотно говорит Вяземский. – Зачем же и вывозят девиц на балы, как не за тем, чтобы даже и такие, как я, могли их видеть? Могу сказать вам, что уж говорил и раньше: она красавица во всех смыслах! Поэтому выбор вашего сына не только не плох, но даже, пожалуй, и дерзок!

– А-а! Вот видите, а он даже не привез мне ее хотя бы миниатюрного портрета! – жалуется больше как любитель женской красоты и знаток ее, чем как отец своего нелюбимого сына-поэта, Сергей Львович.

– Это мне как-то и в голову не пришло, признаться! – машет рукою Пушкин. – Портрета ее я что-то не видел у них в доме. В имении – там есть, правда, ее портрет. Но там Натали совсем маленькая девочка, лет пяти… и, конечно, ни капли не похожа на мою невесту: просто девочка в фартучке… А моя Натали – мадонна! Вообразите самую красивую из мадонн, вам известных!

– А-а!.. – все-таки еще недоверчиво удивляется Сергей Львович. – Но ты мог бы привести к ним художника сам…

– Чтобы получить жалкое искажение, – перебивает Пушкин.

– А роста, ростра она какого? – живо любопытствует Сергей Львович.

– Почти моего… И стройна, как пальма, – отвечает Вяземский.

– Скажите! И всего только семнадцать лет!

Он качает головой и неопределенно долго смотрит на сына, причмокивая губами.

– C’est une beautè romantique![2] – говорит с чувством Вяземский. – И, признаться, я одобряю его выбор: первый романтический поэт своего времени и должен, конечно, жениться на первой романтической красавице своего поколения!

– Но жить ему, Саше, придется не с одною ведь красотой жены! Ох, для хорошей жены очень много надобно качеств! – веско вступает в разговор Надежда Осиповна.

– Мамáн, неужели вы думаете, что я всего этого не обдумал? – делает недовольную гримасу Пушкин.

– Однако вот только что Петр Андреевич говорил, что у Гончаровых очень большая семья… – несколько взвинченно уже замечает Надежда Осиповна. – Помни, что муж и жена должны быть одни под одной крышей! А если будет вмешиваться в вашу жизнь сама Гончарова…

– Разве я это ей позволю?.. – почти кричит Пушкин. – Никому не позволю я вмешиваться в нашу с Натали жизнь! А после свадьбы я непременно увезу ее из Москвы сюда, в Петербург.

– Ого! Вот видите: он обещает стать грозным мужем! – кивает на него Сергею Львовичу Вяземский.

– Мало, мало быть грозным мужем! Надо быть еще и мудрым мужем, – патетически произносит Сергей Львович, подымая голову. Но на это очень досадливо замечает Пушкин:

– Считать себя мудрым может всякий, кто угодно… при том условии, конечно, ежели живет он среди круглых дураков.

Явно обиженно глядит на него отец, говоря:

– Не знаю… не знаю, как понять твое замечание, мой друг!

– В самом общем смысле… кроме того, вам даже более, чем мне самому, известно, что мне уже за тридцать лет! – объясняет Пушкин. – Кстати, Петр Андреич, я не знаю, говорил ли тебе, кажется, нет? – на Полотняный Завод забрались двадцать шестого мая два калужских мещанина поздравлять меня с днем рождения… Вот до чего я стал уже популярен!

– Но это не та популярность, которая нравится женщинам, Александр! – живо вмешивается Сергей Львович. – Поэта, артиста, художника женщина может любить только как дорогую игрушку: на время!.. А ученого, например, а?.. Ученый же ведь тоже может быть иногда популярен, как у нас, скажем, Ломоносов, в Пруссии – Гумбольдт… Но как-то даже странно и подумать, чтобы женщина, красивая женщина, царица балов, любила ученого! Как она могла бы его любить? Только как курьез, как редкость!.. Но мне кажется… мне кажется… я не хочу тебя обидеть, Александр! Я говорю вообще, как ты только что сказал вообще насчет умного среди дураков… мне кажется, что красавица отдать свое сердце все целиком может только воину, вот! – И он подымает голову и смотрит на сына победоносно.

– А так как нет такой женщины, которая не считала бы себя красавицей, то сердца всех женщин вообще на вечном постое в казармах! – продолжает его мысль Вяземский, улыбаясь.

– И лагерях!.. Но ты забыл о себе самом, – напоминает ему Пушкин.

– А ты разве твердо уверен в том, что сердце моей жены в моем письменном столе? – щурит глаза Вяземский.

– L’amour – c’est une maladie[3], Александр! Но если из вас двоих влюблен только ты… в свою невесту разумеется, то-о… – начинают было Сергей Львович, но Пушкин, вскочив и начиная метаться по комнате, перебивает его:

– Ну да, ну да! Все это мне известно! Влюблен только я в нее, а она ко мне, я знаю, вполне равнодушна, но зачем мне говорить об этом? Я и не спрашивал ее об этом, потому что было бы это очень глупо, а я во всяком случае не дурак! Я только сделал ей предложение, и оно принято! И я считаю это своим величайшим счастьем! Я хотел бы говорить с вами совсем не о том… Любит ли она да подхожу ли я ей, – это уж позвольте мне знать самому! Мне вот и моя будущая теща не нравится, и мало ли что еще? Однако я иду на это! Я просто выхвачу Натали из ее гнезда и унесу!

– Как коршун! – добродушно, по-старушечьи смеется, глядя на него, мать… – Ах, Саша, Саша!

– Как кто вам будет угодно, хотя бы и коршун!

Однако Сергей Львович догадывается уже, о чем хочет говорить с ним сын, и начинает сам:

– Но мы с твоей матерью немедленно ведь послали тебе благословение, и я выделил тебе из своего имения 200 душ, о чем знает вот наш друг Петр Андреич… Ты же, кажется, хочешь сказать, что тебе этого мало? Двести душ, нигде еще не заложенных!.. Тебе ведь известно, что я сделал дарственную с месяц назад?

Вяземскому начинает казаться, что разговор скоро перейдет в ссору, и он подымается, говоря:

– Мне очень надобно быть сейчас в одном месте.

– Куда вы? Куда вы, дорогой Петр Андреич! У нас сегодня будет гусь с капустой, – пробует удержать его Надежда Осиповна.

– C’est un plat ècossais!..[4] Куда вы? Мы не отпустим вас, не отпустим! – хватает его за локоть Сергей Львович.

– Мне и самому не хотелось бы уходить, – хитрит Вяземский, – но ведь я служу, служу, и мой патрон, Канкрин, это такой из немцев немец! Я обязан быть у него не позже как через полчаса… До свиданья, Надежда Осиповна!

Он целует сухую жилистую руку старой мулатки и прощается с ее мужем, но Сергей Львович крепко зажимает его руку в своей, желая все-таки его удержать:

– Это непозволительно! Нет, нет, я буду на вас сердит! Уходить в такую минуту – нет, это непростительно!

– Ведь я – чиновник особых поручений, и только, – выкручивается Вяземский. – Посмотрим, какие поручения даст мне сегодня Канкрин… Вдруг он скажет: «Немедля езжайте к Пушкиным!» И я сейчас же приеду, клянусь честью!

И он прощается с Пушкиным, делая ему предостерегающий жест глазами, и уходит.

– Вы говорили о войне и женской любви… Может быть, вы и правы… Одно время я хотел пойти по военной службе, но вы мне не разрешили! – говорит отцу Пушкин, проводив Вяземского.

– Потому что я не был настолько богат, чтобы мой сын, достойно моей фамилии, блистал в гвардии, вот почему! – горячо отзывается отец.

– И тем не менее, тем не менее ваш сын женится на первой красавице своего времени… как только что, вы слышали, сказал Вяземский!.. – подчеркивает Пушкин самонадеянно и самодовольно. – Но я, конечно, не хочу, чтобы моя жена терпела нужду… Думаю, что и вы этого не хотите?

– Я, конечно, понял, с чем ты сегодня пришел ко мне! Тебе наговорили там, в Москве, – может быть, твоя будущая теща, – что я даю тебе мало – двести душ, нигде не заложенных! – горько качает головою Сергей Львович, а Надежда Осиповна обращается к сыну бурно:

– Ты разве не знаешь, как расстроены наши дела? А мы слышали, что твоя красавица совсем бесприданница! Я не хотела говорить этого при Петре Андреиче, но теперь я скажу тебе, что умный человек, каким ты себя считаешь, этого ни за что бы не сделал! – И черные глаза ее в пустых мешках век блестят злым огоньком.

– А-а! Вот что! – начинает ходить по комнате Пушкин.

– Потому что умный человек не захочет портить себе всей жизни из-за одного только медового месяца! – продолжает мать тем же тоном. – Ты берешь красавицу и как будто совсем не хочешь знать того, что все знают: красота, мой друг, уживается только на богатстве!

– Красивый, тепличный цветок любит оранжереи! И жирную почву он любит, вот что! – поддерживает жену Сергей Львович.

– Оранжерея тут совсем ни к чему! – машет рукою Пушкин. – За Натали все-таки дают приданое, не скрою, скромное… Однако я говорил пока только с ее дедом, и это он дает… Должна дать еще что-то и мать Натали, я с нею не говорил еще об этом.

– Нам передавали, что у нее 2000 душ в Волоколамском уезде! – говорит Надежда Осиповна. – Она вдвое богаче нас. Она должна дать ей хорошее приданое, твоей Натали, еще бы! Младшая дочь и самая красивая и самая послушная, конечно, она у нее самая любимая!

– Я в этом не сомневаюсь… Но надо же сыграть свадьбу! А для этого надо наличные деньги, а не какие-то там сомнительные души! Я не могу явиться в Москву с пустыми руками, поймите! – кричит Пушкин и при этом ходит по комнате столь ожесточенно, что дребезжат безделушки на этажерке.

– Нельзя ли потише ходить, мой друг! Все трясется в гостиной, и воздух жужжит! – замечает ему мать, поднимая руки к ушам. Пушкин останавливается.

– Я могу и стать!.. – зло говорит он. – Сдвинется ли от этого с места вопрос о деньгах, необходимых мне на свадьбу?

– Заложи те двести душ, какие я тебе дал, у тебя будут деньги! – отчетливо советует отец. – Но если ты начинаешь свою женатую жизнь с того, что закладываешь имение, то… дальше-то, дальше-то что ты будешь делать?

– В Кистеневке, какую вы мне дали, не двести, а, насколько мне известно, около 500 душ, дьявольская разница! – не отвечает на вопрос Пушкин. – И ведь это не родовое ваше имение, а досталось вам от вашего брата, а моего дяди… И не так давно, всего лет пять назад… Кистеневка явилась для вас просто подарком с небес… Ведь я и сам мог бы быть наследником дяди Петра!

– Однако же не был! – живо вставляет мать.

– Ты мог бы быть и наследником своей тетки Анны Львовны! – поддерживает ее отец. – Однако наследницей ее стала Ольга, а не ты, а ты смог только написать на ее смерть гнуснейшую эпитафию! Пасквильные стишонки, от которых был вне себя и добряк такой, как твой дядя Василий Львович!

– Ну, это уже слишком!.. – кричит Пушкин. – Вы даете Ольге ежегодно по 4000 рублей, Левушка стоит вам, как мне известно, больших денег… Возможно, что именно он и намечен вами в наследники… В конце концов, это меня не интересует, поймите, но мне стыдно, неловко мне, считаясь женихом Натали, иметь такое жалкое состояние, что из-за отсутствия у меня денег откладывают, и откладывают, и откладывают свадьбу! Мне стыдно!

– А мне? – становится в трагическую позу Сергей Львович. – А мне сколько раз было стыдно за тебя, моего сына? За тебя, который так чернил меня в глазах света? Сколько раз я сгорал от стыда? И я, и твоя мать тоже! Поверь, что твоей близкой женитьбе мы рады, рады! Быть может, жена твоя, хотя и молода она – это плохо! – способна будет тебя переделать… по пословице, по русской пословице: женишься – переменишься!

Но в столь же трагическую позу, как и отец, становится Пушкин, крича:

– А если мать невесты моей мне откажет, когда узнает, что ничего, ничего не даете вы мне, кроме этих ничтожных двухсот душ?

– Это будет значить только, что она не ценит тебя? – находит, что ответить мать.

– Да, да, вот именно! Значит, тогда она распишется в том, что не ценит тебя, которого ценит вся Россия! – вполне соглашается с женою Сергей Львович.

– Как будто вы, родители мои, цените меня! Какое лицемерие! – горько говорит Пушкин.

Сергей Львович разводит возмущенно руками и почти шипит, вытаращив серые глаза:

– Нет, это что же такое, а? «Лицемерие»? Нет, он становится невозможен! Я лучше уйду! Говори с ним сама, если можешь, а я уйду! – И он выбегает из комнаты.

– Я тоже могу уйти! – порывается выбежать за отцом Пушкин.

– Постой! Куда ты? Сядь! – останавливает его мать. – Ты прежде не был так жаден к деньгам… Вот что значит жениться на бесприданнице!

– Мамáн! Поймите, что же это такое – 200 душ? – жалуется матери на отца поэт.

– Ты можешь получить с имения до 4000 рублей ежегодно… вот что это такое! – объясняет мать.

– Мне сейчас, сейчас нужны деньги… много денег!.. Сейчас, а не через год, не через два!.. – кричит Пушкин.

– Что же делать! Заложишь в Воспитательном доме… Тебе дадут тысяч сорок… – находит выход Надежда Осиповна.

– Сорок? Вот видите! Сорок! И это все!.. И больше я ничего не выжму из этого лимона!.. А между тем мне нужно гораздо больше… Между тем у меня ведь неотложные долги…

В это время с письмом в руках входит Сергей Львович, говоря вполне уже спокойно:

– Ну вот… Письмо из Москвы… Только что получено… И незнакомый мне почерк…

И он еще ищет лорнет, чтобы прочитать письмо, как Пушкин, кидаясь к письму, кричит:

– Это она! Это Натали! Она говорила, что напишет по вашему адресу!.. Это Натали!

Он выхватывает у отца и целует письмо, но вдруг, разрывая конверт, говорит в ужасе:

– Что, если это отказ? Я не переживу этого!

– Но письмо ведь, кажется, адресовано нам с твоей матерью! Ты хочешь читать чужое письмо? – изумленно бормочет Сергей Львович.

– Я только… хочу знать… не отказывает ли мне… Натали, – пробегает глазами начало письма Пушкин. – Ура! Нет! Я еще жених!.. И она очень нежна с вами!.. Мне нужно прочитать его в одиночестве… Я сейчас принесу его, не бойтесь!

И он выскакивает из комнаты, преображенный радостью.

– Смотри, как он ее любит, свою Натали!.. Он околдован ею! – изумленно замечает мать.

– Он бывал иногда еще более груб с нами, но… но… но настолько глуп, как теперь, он, кажется никогда не был! – пожимает плечами Сергей Львович и долго качает головой.