Роскошно обставленный кабинет Афанасия Николаевича Гончарова в его имении Полотняный Завод. В кабинет входят, держа в руках шляпы, Афанасий Николаевич в рединготе и Пушкин в сюртуке.

Афанасий Николаевич, кладя шляпу и опускаясь в кресло, причем Пушкин садится напротив, придвигая свое кресло к нему поближе, говорит, задыхаясь:

– Ну, вот, осмотрели… мы с вами… Александр Сергеевич… этот памятник… Стар я стал, да… Стар, стар, стар… И очень устал я… (трет себе грудь). Мне ведь всякое волнение вредно… чуть разволнуюсь. – сердце!..

– Да, годы большие, семьдесят лет – не шутка! Мне не дожить, – задумчиво отзывается Пушкин.

– А-а? – приставляет Афанасий Николаевич руку к левому уху. – Вы что сказали?

– Памятник колоссальный! – кричит ему Пушкин. – Сколько в нем? Полторы сажени, вы так кажется говорили?

– Сколько в нем… пудов, вы хотите знать? – силится понять что-нибудь старик.

– Я думаю, много! – кричит Пушкин. – Очень много! Эта медная Екатерина, видно, что очень увесиста! Позвольте мне в дальнейшем называть ее бабушкой вашего завода… Итак, если продать ее на медь?

Афанасий Николаевич внимательно следящий за движениями губ Пушкина, живо подхватывает:

– Мейер, да Мейер лепил, Наукишь отливал, а Мельцер отделывал… Заказывал же ее, эту статую, князь Потемкин, но не взял в свое время, а потом неожиданно помер… Так что приобрел ее мой отец, когда был молод… когда был еще молод.

– И легковерен!.. – добавляет весело Пушкин, потом кричит: – Я это слышал, слышал! Вы мне сказали: продать… Но кто же ее купит, а? Кто купит?

– Кто купит? Казна! Должна купить казна, если вы, – вкрадчиво и гладя Пушкина по колену, говорит старик, – если вы похлопочете об этом! Похлопочите там, наверху, у генерала Бенкендорфа… который так к вам относится, как самый лучший друг! – И Афанасий Николаевич делает жалостно просительное лицо.

– А если не купит казна? Если казна не купит? – кричит Пушкин.

– Слышу. Да… Если казна не купит, то-о… Я об этом и сам думал… Тогда пусть разрешенье дадут продать ее на медь… Колокольный завод ее купить может, а? Ведь может?

– О-о, какие колокола выйдут из матушки Екатерины Великой! – весело отвечает Пушкин.

– А-а? – тянется к нему с открытым ртом старик.

– А сколько же, сколько могут дать за нее, если продать на медь? – кричит ему в рот Пушкин.

– А сколько же?.. Сорок тысяч! Сорок тысяч мне один раз давали, давали, голубчик, но я… я ведь не мог продать! А разрешение на продажу? Вот то-то и горе! Нельзя же памятник особы такой и вдруг на медь продать без раз-ре-ше-ния власти! А давали, да! Деньги почти-почти были в руках! – И старик делает пальцами обеих рук так, будто зажимает деньги.

– Что ж, попробую написать об этом Бенкендорфу, – кричит Пушкин.

– А-а? Бенкендорфу, да! – И, радостно хватая Пушкина за пуговицу сюртука, Афанасий Николаевич притягивает его к себе.

– Вот именно, голубчик мой, Бенкендорфу! И государь разрешит!.. Но надо это дело умненько, умненько, голубчик! Надо вот так, я об этом уж думал. Статуя вышла плоха, да! Плоха!.. Почему владелец ее, Гончаров, ставить ее и не хочет, дабы… дабы… я об этом думал… тут надо словечко одно, да вот: дабы не оскорбить великой памяти покровительницы завода, а она ведь была покровительницей завода и даже приезжала сюда при моем деде… дабы… Вот я уж и забыл, как надо сказать… а я придумал было… Да! Так!.. Но чтобы ему, владельцу Гончарову, разрешили в будущем поставить другой памятник, более приличный… как это сказать, голубчик? – беспомощно щелкает пальцами старик.

– Своему назначению? – подсказывает Пушкин.

– А-а? Вот именно!.. Я об этом думал… Когда-нибудь впоследствии… – хитро подмигивает старик.

– То есть никогда! – догадывается весело Пушкин.

– А-а?

– Я вас понял, Афанасий Николаич! Я понял! – смеется Пушкин.

– Поняли?.. Но это между нами, между нами, голубчик! Я, конечно, надеюсь не дожить до глупости подобной, но это… между нами! И вот таким образом, если продажа памятника состоится, у вас и Натали будут деньги на свадьбу! – таинственно сообщает старик.

Пушкин вскакивает и начинает ходить по кабинету.

– Да, деньги, деньги… Приданое! Я никак не могу к этому привыкнуть… Для брака мало жениха и невесты, необходимо еще и приданое!

– А-а? Приданое какое будет, вы хотите знать? – Афанасий Николаевич съеживается в кресле, но вдруг трагически подымает руки. – Майо-рат проклятый, вот что! Если бы не майорат!..

– То давно бы ничего не осталось! – заканчивает, смеясь ему в лицо, Пушкин.

– Вот как сказано, я наизусть помню: «Владелец же того имения и принадлежащего к тем фабрикам ни малейшего чего продать и заложить… и укреплять в какие-либо крепости или векселя власти не имеет». Слышите, голубчик? Ни малейшего чего даже и заложить нельзя!.. Во-от как зверски сказано!.. И я всю жизнь свою – а мне уж семьдесят лет, семьдесят лет, голубчик! – всю жизнь должен был это помнить! – возмущенно жалуется старик и поводит из стороны в сторону седым париком.

Вдруг быстро и громко говорит Пушкин:

– А если дарственную запись на имя Натали?

– А-а? Дарственную? Я об этом думал! – хитро и лукаво хлопает старик остановившегося перед ним Пушкина по локтю! – Я об этом уже ду-мал, голубчик… и вот даже… набросал… где-то есть в столе у меня… Черновая… – (Ищет и вынимает бумагу и лорнет.) – Вот!.. «Лета 1830, мая… такого-то дня… Надворный советник и кавалер Афанасий Николаев, сын Гончаров, сговорил я дочь сына моего Николая Афанасьевича, а мою внучку, девицу Наталью в замужество 10-го класса за Александра Сергеевича Пушкина, а в приданое за нею даю…»

– Браво, браво! Вот оно, наконец, приданое! – хлопает в ладоши Пушкин.

– А-а?.. Тут вот… Дальше тут вот есть… «Из имения моего»… Нет, не здесь… Даю… «недвижимого имения, находящегося в залоге императорского воспитательного дома опекунского совета с позволения оного и с переводом на нее, девицу Наталью, числящегося поныне оного совета долгу и всех обязанностей в платеже капитала и процентов, из имения моего, состоящего Нижегородской губернии Балахнинского уезда»…

– А сколько же, простите меня, сколько же долгу на этом имении? – кричит в ухо старику Пушкин.

– А-а? Долгу? Долгу… а вот считайте сами: сто двадцать восемь тысяч рублей ассигнациями взято в 1824 году да сорок тысяч рублей взято в 1826 году… итого… – недовольно говорит старик.

– Ка-ак? Сто шестьдесят восемь тысяч долгу? О-го-го! – в недоумении кричит Пушкин. – А сколько же душ? Душ сколько?

– Душ? А вот дальше тут, изволите слушать… Вот… «А всего по 7-й ревизии триста душ мужеска пола, считая с женами и детьми их, со внучаты и приемыши, обоего полу, с наличными и беглыми и вновь рожденными, и со всеми к ним принадлежностями, с пожитками и со скотом»…

– Что та-ко-е? Триста душ всего? И такой неслыханный долг на них? – изумляется Пушкин.

– А-а? Земли сколько? Восемьсот сорок три десятины пашенной и непашенной и под лесом… Это не из земель майората, нет! Это из моего лично имения! – с миной вполне понятного великодушия говорит Афанасий Николаевич, а Пушкин кричит в совершенном негодовании:

– А где же это имение? Где? Его из-за долгу не видно! Это значит сто шестьдесят восемь тысяч долга даете вы в приданое Натали?

Афанасий Николаевич, приставив обе ладони, к ушам, слышит это, но он не смущается:

– Я над этим думал!.. Большой долг, да!.. – говорит он даже как будто со вздохом, но отнюдь не виновато. – Но, голубчик, Александр Сергеевич, имение вы могли бы выкупить! Именьице было бы чистенькое, если бы… одно только вот это… Я над этим думал!.. Вы приходите к министру Канкрину и говорите ему так: «Гончаров Афанасий имеет полотняный завод… и имеет бумажные фабрики… но он не имеет наличности, – понимаете вы меня? Наличных каких-нибудь 200–300 тысяч, чтобы… этак расширить производство свое и тем самым… Это, голубчик, необходимо будет сказать… «тем самым сделать производство свое для государства Российского наивяще полезным»… Вот!.. И Канкрин даст! Вам он не откажет, а даст! – весь изнутри сияет старик так, как будто триста тысяч уже у него в руках.

– За маленьким дело стало!.. Но вы-то, вы-то лично к Канкрину обращались с подобной просьбой? – кричит Пушкин.

– Что я-я-я! Что для них там я-я… Теперь!.. Вот когда нашествие Наполеона на Россию было и сам светлейший Кутузов-князь у меня ночевал тут, я к нему обращался, чтобы охраняли войска мой завод! И он, Михайло Ларионыч, он приказал – ни одной доски чтобы солдаты не брали отсюда, – вот как было тогда! А теперь?.. Да ведь вы могли бы, – вдруг заискивающим, совсем ласковым тоном начинает старик, – могли бы, голубчик, Александр Сергеич, как поэт, и самому монарху лично известный, вы могли бы ему, государю, и лично, а?.. Доложить могли бы, а? Триста тысяч… ну даже хотя бы и двести… что такое деньги эти для русской казны? А вот тогда бы именьице ваше и было бы чистеньким! Триста душ! И вашим бы деткам, а моим бы правнукам…

– Переоценили вы меня очень, дедушка!.. – перебивает Пушкин. – Но каково, каково?

– А-а? – приставляет руки к ушам старик.

– Сказать я, конечно, могу… Сказать-то я могу, конечно… – кричит Пушкин.

– Можете? Ну вот! – очень оживляется Афанасий Николаевич. – Вы только скажите! Вы только скажите, и вы увидите: дадут, дадут!.. Триста тысяч! Вы просите не двести, а триста! Не говорите так: 300 или 200! Боже вас избави! Вы говорите твердо: триста! А уж если захотят урезать, это они сами урежут!..

Входит Натали. У нее вид вошедшей нечаянно, шаловливо, по-детски ворвавшейся туда, где ведется такой очень важный именно для нее разговор, о чем она совершенно не подозревает, и, остановясь у дверей, на своего дедушку и своего жениха она выжидающе смотрит, улыбаясь.

– А-а, Натали! Натали, моя прелесть! Вы, должно быть, думаете, что помешали нам? – очень радостно обращается к ней Пушкин.

– Да-а!.. – неопределенно тянет Натали, улыбаясь по-детски, со взглядом исподлобья.

– О нет, нисколько! – И Пушкин идет ей навстречу и берет ее за руку. – Мы говорим о полнейших пустяках, совсем не стоящих внимания! О разных философских камнях, способных делать золото из меди и даже просто из ничего! О всяких подобных фантазиях вообще! Ваш дедушка такой милый фантазер, его так приятно слушать… И если бы был он не ваш дедушка, а чей-нибудь еще, я слушал бы его с еще большим удовольствием!

Натали же, касаясь рукой большой китайской вазы, говорит кокетливо:

– А дедушка не рассказал вам, как я, еще совсем тогда маленькая, разбила вот эту вазу? Мне так тогда было ее жаль! Я так тогда плакала!.. Потом ее склеили… И смотрите, ведь совсем незаметно!

Афанасий Николаевич подходит к ним с понимающим видом.

– Ты, Наташа, об этой вазе, а? Я купил ее лет десять назад за большие деньги, Александр Сергеич!

– Я совсем не вижу тут трещин, Натали! – говорит Пушкин.

– Это ее так удачно склеили! – объясняет Натали.

– Очевидно, это другая ваза… А разбитую выкинули, как всякие черепки, – продолжает искать и не находит и следов трещин Пушкин.

– Нет, это та же самая ваза! – настаивает Натали. – Дедушка! Это ведь та самая ваза, какую я разбила лет десять назад? – кричит она деду.

– Да именно лет десять назад я купил ее, лет десять! – кивает головой дед.

И Натали хотя и очень звонко, но с тоном непонимания, упрека и близким к плачу кричит:

– А как же вы мне… еще… недавно… говорили, что это та самая?

– А-а? Говорил, да-да!.. Говорил: та самая… Помню, говорил… Да ведь тогда ты была еще девочка, а теперь ты уж невеста! Невеста, да!.. – И обращается к Пушкину, беря в руки статуэтку из раскрашенного фарфора: – Вот это я купил в Вене… Был великосветский аукцион… Эту вещицу хотел тогда очень купить один герцог… э-э… да… герцог дю-Мэн. Но я дал большую цену, и вещица осталась за мной! Посмотрите, шедевр, шедевр!

А в это время откуда-то доносится сюда прекрасная игра на скрипке.

– Вот эти же канделябры, – продолжает старик, – присмотритесь к ним, Александр Сергеич, они… принадлежали когда-то м-м Монтеспан! Я купил их в Париже… это… это… было еще перед войной с Наполеоном!

– Натали, кто это играет? – спрашивает, слушая одновременно старика и скрипача, Пушкин.

– Играет? Это папа́á – говорит Натали как о чем-то таком, что очевидно само собой.

– А я и не знал, что он такой превосходный музыкант! – А так как музыка вдруг переходит в вальс, то добавляет весело Пушкин: – Но ведь это вальс, Натали, это – вальс!

– А вы танцуете? – с загоревшимися глазами спрашивает Натали.

– Давайте же, давайте, пока играет ваш папа́á! – обнимает ее талию Пушкин.

И в деловом кабинете начинает темпераментно танцевать Пушкин со своей невестой, а Афанасий Николаевич, забывчиво и по-стариковски кивая, следит за танцующей парой, когда отворяется тихо дверь, входит Наталья Ивановна, останавливается в недоумении и говорит строго:

– На-та-ли! Это что такое еще?.. Не можешь обойтись без танцев?.. Тут был такой… такой нужный разговор между твоим дедушкой и Александром Сергеичем, а ты с танцами?

– Но ведь мы уже кончили этот разговор, Наталья Ивановна! Мы его кончили ко взаимному удовольствию! – весело отвечает за невесту Пушкин.

– Ко взаимному удовольствию? Вот как! Не ожидала!.. – недоверчиво глядит Наталья Ивановна. – И к чему же, к чему же вы пришли? Что дает в приданое старик?

– Долговые обязательства свои в опекунском совете на сто шестьдесят восемь тысяч рублей и… медную бабушку завода! – еще веселее говорит Пушкин, уже готовый расхохотаться.

– Что такое? Вы шутите?.. Долговые обязательства?.. И какую такую бабушку? – сдвигает брови Гончарова.

– Памятник Екатерине, который я должен кому-то продать, ха-ха-ха! – не выдерживает и весело хохочет Пушкин, чем приводит в полное недоумение Наталью Ивановну.

– Чему же вы смеетесь? Не понимаю!.. Это – очень грустно, это очень дико, это… это очень подло, наконец, только совсем не смешно! Натали, пойдем отсюда, и не смей сюда больше ходить! – окончательно раздражается Гончарова.

– Мамáн! Но ведь вы же сами мне сказали… – выдает ее Натали.

– Я думала, что ты умнее! Пойдем!.. Твоему жениху нужно поговорить еще… и как следует!

И Гончарова уходит, бросая выразительный взгляд на Пушкина.

Афанасий Николаевич, который тщетно прислушивался к разговору, озабоченно тянется к Пушкину:

– О чем это, а? О чем говорила вам моя невестка?

– Она говорила, что Натали очень вредно танцевать сегодня и даже, кажется, грех! – громко отвечает Пушкин. – Позвольте мне рассмотреть как следует канделябры маркизы Монтеспан: они меня в высшей степени интересуют!

– Но вот еще я о чем думал, – таинственно шепчет старик и оглядывается на дверь. – Вот о чем: май-о-рат, а? Ведь это дело человеческое, а не божие… Бог сотворил кошку, и ее уж не переделаешь в борзую собаку, нет! А майорат?.. Кто о нем просил матушку Екатерину? Мой дед! Но вот я сам теперь старый дед, и у меня шестеро внучат… и сын тоже на моих руках… И всем им надо жить, да, а правду вам сказать, по-родственному, нечем! Потому что не только продать, даже и заложить нельзя! И вот я хотел бы… Я над этим много думал, усердно думал… Я хотел бы, чтобы вы, голубчик Александр Сергеич, сказали там, наверху, и об этом тоже!

– Что же именно сказать? Что же я должен сказать? – кричит Пушкин.

– Сказать? Чтобы сняли, чтобы удавку эту, запрещение, сняли! Чтобы позволили заложить в ломбарде… Хотя бы часть даже, хотя бы не все, а часть! – волнуясь, объясняет старик.

– Чтобы размайоратили Завод и все остальное? Екатерина-бабушка связала, а Николай-внучек, чтобы развязал? – переводит на свой язык Пушкин.

– А-а? Развязал бы, вы сказали? Вот именно, чтобы развязал! Потому что… не то теперь время, да… Не то-о! Они там не понимают этого наверху!.. У меня есть уже черновая бумага на имя его величества. Я вам ее покажу, голубчик, она вот здесь, в столе!

Он берет Пушкина под руку и ведет к столу.

Но отворяется снова дверь. Появляется Наталья Ивановна. Она в неистовстве.

– Так вот что вы сочиняете тут! – кричит она свекру. – Вот какие бумаги вы пишете его величеству! Но его величество не обездолит моих детей, нет, знайте!.. Там, в Петербурге, только посмеются над вашими бреднями, знайте это! Александр! Забудьте о том, что он говорил вам сейчас! И лучше всего оставьте его, оставьте совсем! И прошу вас ко мне! У меня к вам есть дело… – Призывающе строго глядя на Пушкина, она выходит бурно.

– Надо идти, Афанасий Николаич… Идти надо! – кричит старику поэт.

– А-а? Понял… Идти хотите… Но какой, а? Ка-кой тонкий слух у моей милой невестки, а? Она, да, она не любит этого вопроса, она ничего не понимает в делах!.. Но какой зато у нее уди-ви-тель-ный слух! – говорит, озадаченно моргая бесцветными подслеповатыми глазами, Афанасий Николаевич и поднимает руки вровень с морщинистым бритым лицом.