Начало мая 1830 года. Гостиная в доме Гончаровых в Москве, на углу Б. Никитской и Скарятинского переулка. Даша, горничная, снимает чехол с кресла. Входит ключница Аграфена, спеша.

– Дашка! А барынино платье голубое где? В гардеробе или уж уложила?

– Да уложила же! Давно уложила в сундук к отправке!.. И голубое, и с кисейными рукавчиками, и с желтым кружевом, и с розеточками, – все, все как есть уложила! – хвалится Даша.

– Ду-ура! Барыня ж сейчас спрашивает платье голубое, надеть хочет! Давай скорее! – спешит и толкает ее Аграфена.

– Вот наказание господне!.. А я же его никак под самый низ положила! Как же теперь? Неужто опять все выкладывать? А на Завод поедем когда же? – частит непонимающе Даша.

– Ты что это в язычок стучишь? Тебе сказано – платье давай!.. Когда прикажут, тогда поедем!

Даша бросает на кресло чехол.

– На-ка-за-ние! Это же опять все буравить! – И уходит, сталкиваясь в дверях с Катериной Алексеевной, у которой весьма озабоченный вид.

– Аграфенушка! А Сережины книжки, тетрадки уложили? – спрашивает та деловито.

– Ну, это уложить недолго – книжки с тетрадками!.. Только бы знать, что укладывать, а чего и вовсе не брать… Да похоже, что нынче и не поедем совсем, – важно отзывается Аграфена.

– Как это, когда Наталья Ивановна сама сказала?

– Да ведь то сказала ехать нонче, а то голубое платье требует! Разве тут чего поймешь? Должно, еще день в Москве пробудем, а уж признаться и надоело.

– Да и Наталье Ивановне в имении поспокойнее… – соображает Катерина Алексеевна, что бы сказать еще, идущее к делу, но тут слышен нетерпеливый колокольчик из спальни Натальи Ивановны, и она вздрагивает:

– Вот, звонит!

Аграфена кидается к дверям, в которые вышла Даша и кричит:

– Даш-ка! Пропасть тебе пропастью!

– Никак звонили? – вбегает проворно Даша с голубым платьем в руках.

– Беги скорей! – толкает Аграфена Дашу и потом уже успокоенно Катерине Алексеевне: – Да и дожди признаться надоели: что ни утро – дождь! Что ни вечер – дождь!.. Авось там у нас погода постепеннее… Что же я столбом-то стою, будто делов у меня нету? Надо же мне Прову масла отпустить! – Однако она не двигается все-таки с места, так как вопрос о масле и прочем для стола в доме Гончаровых – это очень сложный и трудный вопрос.

Но входит сам старший повар Пров, толстый, потный, в белом колпаке, и говорит огорченно:

– Ну, что же это такое за Сибирь с каторгой! Дождусь я провизии, какой следует на обед, или же я должен удавиться?

Аграфена качает головой с видом неотъемлемого превосходства:

– Иду же я, видишь, иду? Дурак божий – «удавиться»!.. – И оба они уходят, ворча. А из других дверей входят Натали и Александра, сцепившись руками. Катерина Алексеевна при виде их считает нужным сделать весьма озабоченное лицо и пробормотать скороговоркой хотя, но явственно:

– Сережичкины книги, тетради уложены ли? Не знаете? Надо пойти посмотреть!

Она уходит, а Александра декламирует, глядя на сестру раскосыми глазами:

– Откуда ты это? – удивляется Натали.

– Как откуда? Из «Бахчисарайского фонтана», который тебе поднес твой жених… Новенькое, третье издание…

– А-а! – равнодушно тянет Натали.

– А ты, конечно, и не прочитала? – укоряет ее сестра.

– Да-а… потому что мне показалось скучно.

– Ка-ак? Это скучно?

И Александра декламирует с жаром:

– Кому наказанье? За что наказанье? – слабо любопытствует Натали.

– Если бы ты дочитала…

– Мне не понравилось!

– Что ты? Что ты?.. Такие стихи тебе не нравятся?

Но Натали усмехается при последних словах:

– Почему «язвительных лобзаний»? Она разве кусалась? – И вдруг вспомнила оживленно: – А какой толстый дядя Пушкина – этот Солнцев!.. Ведь он втрое толще нашего Прова!.. Я до сих пор не могу опомниться, до чего он смешной!

– А вот маме он очень понравился… Потому что камергер и очень внушителен, – отзывается не без насмешки Александра.

Натали закрывает глаза, смеясь:

– Он ужасен, ужасен!.. И если вся родня Пушкина такова… – Но входит лакей с чемоданом, в котором книги и тетради Сережи, за ним Сережа и, наконец, Катерина Алексеевна с видом исполнившей свой долг.

– Ну вот и уложили! – говорит она. – Сережечка может хоть сейчас ехать.

– А я разве один поеду? Так мамáа́ сказала?.. – спрашивает Сережа. – Я, конечно, мог бы и один поехать, только верхом на Аяксе!

Все трое проходят в другую комнату, но вдогонку брату замечает Александра сварливо:

– Да, на Аяксе! Кто тебе позволит сто шестьдесят верст верхом ехать?

– А я бы проскакала до Завода верхом! Полтораста верст? Подумаешь, как много! – с увлечением подхватывает Натали.

– Однако тебе ведь никогда не приходилось так много?

– Ну кто ж, если мама́á не позволяла!

– Вот после свадьбы муж тебе позволит, конечно!

– О-он!.. Он мне говорил, что и сам любит скакать верхом! Мы с ним будем далеко ездить, – горячо мечтает Натали.

Катерина входит с весьма недовольным видом и сразу же начинает с замечания:

– Я удивляюсь! Весь дом укладывается, а вы… Хотя бы отобрали, что с собой берете, что оставляете!

– А вот мама́á выйдет и отберет сама! – говорит Натали.

– Что же ты все мама́á да мамáа́, ты скоро сама будешь мужнино хозяйство вести! – зло возражает старшая сестра.

– Я-я? Почему же я? – спесивится Натали.

– А кто же? Опять все мама́á?

Однако у Натали появляется выразительность в голосе, когда она отвечает:

– Мужнино хозяйство и будет вести муж, а совсем не я! И я думаю, что у Пушкина найдется для этого какая-нибудь толстая тетушка, как этот слон – настоящий слон! – Солнцев! Вот она и будет сидеть себе дома и вести хозяйство, а совсем не я!

Таинственно, как это принято у нее за правило, говорит, входя, Софья Петровна:

– А к нам кто-то идет и сейчас войдет! Кто, Наташечка, а? Кто-о?

– Жених мой? – догадывается Натали.

– Н-не знаю, может быть, и о-он! – тянет Софья Петровна с ужимкой. Приход Пушкина сердит, как всегда, Екатерину. Она говорит:

– Вот уж совсем некстати сегодня! – и уходит, хлопнув дверью.

Казачок Лукашка входит, улыбаясь, и докладывает:

– Г-н Пушкин.

– Пойти, Наталье Ивановне сказать! – беспокоится, найдя себе дело, Софья Петровна. Александра делает было шага два за нею, но Натали удерживает ее.

– Куда ты? – говорит она. – Мне одной с ним всегда так бывает неловко!

Входит Пушкин и целует почтительно ее руку. Он оживлен.

– Натали! Здравствуйте, мой ангел! Здравствуйте, м-ль Александрин! А ваша мама́á? Я пришел сегодня с очень доброй вестью!

– Мамáн, должно быть, сейчас выйдет сюда, – говорит Александра.

– Как? До сих пор еще не встала? Больна? – удивляется Пушкин.

– Не-ет, давно встала, но мы ведь укладываемся ехать в Завод, – разрешает себе сказать Натали.

– Отчего же так стремительно это? Третьего дня об отъезде ничего не говорилось ведь, – подозрительно смотрит на сестер Пушкин, и Александра отвечает:

– Да-а… у мамáа́ это как-то сразу… вдруг.

– А я получила письмо от вашей сестры, Ольги Сергеевны! – говорит Натали, улыбаясь.

– А-а! Ну вот! И отлично, прекрасно! Теперь время писем, писем, писем! Я тоже каждый день получаю поздравления от друзей… Что же она пишет, моя единственная сестра Ольга?

– Я так смеялась, когда читала! – улыбается еще очаровательнее Натали. Это несколько озадачивает Пушкина:

– Смеялись? Чему же именно?

– Она, должно быть, очень веселая, ваша сестра?

– О да! Конечно, она остроумна! – живо соглашается Пушкин. – Остроумие – это у нас в роду. Мой дядюшка, Василий Львович, поэт, который теперь, бедный, очень болен, тоже человек остроумный… Он непременно пришлет веселые стихи на нашу свадьбу, если коварная подагра не позволит ему подняться с одра… Вы мне потом как-нибудь покажите письмо сестры, дорогая моя Натали!

– Оно у меня в комнате… Вот мама́á, – говорит Натали.

Входит Наталья Ивановна в голубом платье, и Александра тут же уходит.

– А-а, вот, кстати, Александр! Получено письмо от Афанасия Николаевича, моего свекра! Натали, дедушка благословляет тебя на брак с Александром Сергеевичем! – многозначительно говорит Наталья Ивановна.

– Здравствуйте, Наталья Ивановна! Благословляет? Я рад! Я несказанно ему благодарен! Я сегодня же напишу ему письмо! – волнуется Пушкин, а Наталья Ивановна продолжает то, что обдумано у нее заранее.

– Я думаю, вам следует поехать в Завод, поговорить с ним насчет… Натали, ведь его любимица, как же! Она и воспитывалась там у него лет до шести… Я думаю, он ее обеспечит… Имение – майорат, вы это уж знаете, выделять из него ничего решительно нельзя, но для Натали, я думаю, он что-нибудь да найдет! Он найдет! Вы только поговорите с ним как следует. Понимаете?

– Непременно! Я это сделаю… – спешит согласиться Пушкин. – Вы мне потом скажете, конечно, что это значит, «как следует»… А я, кстати, тоже получил письмо… Знаете ли от кого? От генерала Бенкендорфа, то есть, другими словами, от моего цензора – царя!

– А-а! Вот как? От генерала Бенкендорфа? Оставь нас, Натали! Надеюсь, письмо это сейчас с вами, – пытливо глядит на будущего зятя Наталья Ивановна, в то время как выходит Натали.

– Ну, конечно же! Я с ним и пришел к вам! – достает письмо Пушкин.

– Садитесь здесь, Александр!

Наталья Ивановна берет письмо и садится на диван рядом с Пушкиным.

– Это он лично пишет? Генерал Бенкендорф?.. Это его рука?

– Разумеется? Писаря даже Третьего отделения пока еще по-французски не пишут, – шутит Пушкин. – А Бенкендорф ведь мой давний корреспондент.

Наталья Ивановна очень внимательно вчитывается в письмо Бенкендорфа и говорит удовлетворенно:

– А-а! Ну вот! Государь разрешает вам жениться… «на такой любезной и интересной, как м-ль Гончарова»… О-о, конечно! Когда государь был в Москве в марте и Натали выступала в живых картинах в доме князя Голицына, то государь, конечно, ее заметил! Она выступала тогда вместе с Алябьевой и Лазаревой, но все, все решительно, вся Москва, отдавали преимущество моей Натали! А что государь ее тогда заметил, это он сам говорил моей тетке Наталье Кирилловне… Загряжской. Вот вы у нее непременно побывайте, когда будете в Петербурге, Александр! Его величество не находил тогда слов для комплиментов Натали! – И, продолжая читать дальше, добавляет: – Ну вот видите, Александр, и Бенкендорф пишет то же, что я говорила уж вам: от вас самих, от вашего желания зависят все ваши успехи при дворе! А так как вы, конечно, любите Натали и сделать ее несчастной ведь не захотите, нет? Ведь нет? Скажите!

– Ну, о чем же вы говорите, Наталья Ивановна! – пожимает плечами Пушкин.

– Я уверена в том, что вы себя переделаете, потому что не захотите огорчать мою девочку! И знаете, ведь ничего невозможного нет, что государь сделает вас камергером!.. – мечтательно заключает Гончарова.

– Может быть… Бенкендорф как-то даже намекал мне на это в личном разговоре… – бормочет не вполне ясно Пушкин.

– Ну вот! Ну вот!.. Вы получите, конечно, должность, у вас будет вполне приличное положение, вам дадут жалованье достаточное, разумеется, чтобы содержать вашу семью… Да! Я в этом уверена теперь! Я теперь спокойна за Натали? – торжествует Наталья Ивановна.

– Я сделаю все, что потребуется обстоятельствами, Наталья Ивановна! Поверьте!.. – прикладывая руку к сердцу, обещает Пушкин. – Но вот там дальше есть для меня очень радостное, читайте, пожалуйста, дальше!

– А что такое? – читает дальше Наталья Ивановна. – А-а, насчет трагедии вашей «Годунов», что государь разрешает ее издать? Но ведь тут сказано «под вашу личную ответственность»! А что это значит, объясните мне! Ответственность – это, знаете ли… вообще гораздо лучше, чтобы всяких этих ответственностей совсем не было!

– Пустяки! Казенная фраза!.. Никакой ответственности и быть не может! Историческая трагедия! Какая же может быть ответственность? Правда, государь очень долго не разрешал ее к печати, но…

– Ну вот видите!

– Но я ее все-таки отстоял! Я писал об этом подробно Бенкендорфу, и вот теперь она выйдет в первозданной красоте! – ликует Пушкин.

– И что же, если выйдет? Это даст вам какие-нибудь деньги? – справляется Гончарова.

– Ну, еще бы! Еще бы!

– Я очень рада, Александр! – воодушевляется Наталья Ивановна. – Берегите это письмо. Это введение к вашему будущему камергерству! Я так рада, так рада!.. Мне так хочется поблагодарить за это Владычицу!.. Вот что мы сделаем с вами сейчас: поедем сейчас к Иверской Божией Матери! Поставим там три свечи: я, вы и Натали!.. Непременно, непременно! (Кричит.) Натали! Натали!

– Что, мамáа́? – входит встревоженная Натали.

– Одевайся! Сейчас мы едем к Иверской втроем: я, ты и Александр Сергеевич! – И когда уходит одеваться Натали, ее мамаша говорит нежно: – Потом я вас отпущу, Александр, и вы можете заняться своими делами… Если вы хотели отобедать у нас, то ведь у нас сегодня сборы, и я даже сама не знаю, будет ли у нас обед сегодня и какой именно!.. Итак, идем одеваться! Я так рада, так рада!

Подымаясь, она тащит Пушкина в прихожую. Натали в летней шляпке проходит за ними через гостиную. В полуотворенную дверь смотрит на Пушкина Александра.

Открывая постепенно все больше и больше дверь по мере того, как затихает в прихожей, Александра наконец выходит в гостиную и бросается к окну, из которого видно, как проходит с ее матерью и сестрою Пушкин. Она говорит полушепотом, восторженно:

– Пуш-кин?.. – Через несколько времени снова: – Пуш-кин!

Входит Екатерина. Вздрогнув, оборачивается Александра.

– Что? Ушел Пушкин? – спрашивает Екатерина.

– Да-а, он поехал с мамá и Натали к Иверской… – равнодушнейшим тоном отвечает Александра, а старшая сестра язвит насчет нелюбимого ею жениха Натали:

– Вот как? К Иверской? Давно ли стал так богомолен Пушкин?