– Господи помилуй! – Хитрюга Крич через треснувшее оконное стекло смотрел на пирамиду. Он так и не снял желто-синюю клетчатую спортивную куртку. Рыжий клок волос взмок от пота и прилип к сверкающей лысине. – Слышишь, Джинджер, свались эта штука двумя сотнями ярдов севернее, мы сейчас гуляли бы на том свете. Как, черт возьми, я объясню это мистеру Брассуэллу?

Джинджер Крич задумалась. Она сидела в кресле-качалке в обшитой сосновыми панелями гостиной. На Джинджер был синий халат, на ногах – тапочки, в седеющих волосах – розовые трубочки бигуди. Миссис Крич хмурилась.

– Стихийное бедствие, – решила она. – Так и скажешь, промысел Божий.

– Стихийное бедствие, – повторил Хитрюга, пробуя, как это звучит. – Нет, на такое он не купится! И потом, будь здесь метеорит или что-то, упавшее не по собственной воле, вышло бы стихийное бедствие. А раз оно соображает, какое ж это стихийное бедствие? Где тут промысел Божий?

Харв Брассуэлл, начальник Крича, пребывал в Далласе. Когда речь заходила о возмещении убытков, он становился весьма прижимистым.

– Ты хочешь сказать, что у Господа нет воли и разума? – спросила Джинджер, прекращая покачиваться в кресле.

– Нет, конечно! Просто стихийное бедствие – это буря, засуха… в общем, то, что по силам вызвать только Богу. – Звучало все равно неубедительно, но Кричу вовсе не хотелось раззадорить Джинджер. – Вряд ли Господь имеет отношение к тому, что произошло.

Кресло продолжало поскрипывать. Комнату освещали три керосиновые лампы, подвешенные к люстре, имитирующей тележное колесо. Две свечи горели на телевизоре. На книжных полках теснились «Ридерз дайджест», «Нэшнл джиографик», тома страхового законодательства, сборники полезных советов из серии «Как заинтересовать клиента» и религиозная литература Джинджер.

– Держу пари, эта штука стряхнула с фундаментов все дома в городе, – раздраженно сказал Хитрюга. – А девяносто процентов окон наверняка побито, провалиться мне на этом месте. И все улицы в трещинах. Я никогда не верил в летающие тарелки, но, клянусь Богом, если к нам приземлился не звездолет, тогда я не знаю, что это!

– Даже думать не хочу, – сказала Джинджер, принимаясь раскачиваться сильнее. – Никаких звездолетов.

– Да уж не леденцовая гора, будьте покойны! Господи, что за бардак! – Он коснулся лба прохладным стаканом чая со льдом, который держал в руке. Разумеется, с отключением энергии холодильник перестал работать, но в морозильнике пока сохранилось несколько ванночек с кубиками льда. Правда, было так жарко, что долго продержаться они не могли. – Этот полковник Роудс устроил совещание с шерифом и мэром Бреттом. Меня, правда, не позвали. Наверное, я недостаточно важная персона. Я могу каждому в городе продать страховой полис, вкалывать не за страх, а за совесть, и все равно я недостаточно важная персона. А все ты! Большое тебе спасибо!

– Кроткие наследуют землю, – отозвалась Джинджер, и Хитрюга нахмурился, поскольку не понимал, о чем она талдычит.

Он думал, что жена и сама этого не понимает.

– Кротких ищи в другом месте! – посоветовал он.

Джинджер ничего не ответила, продолжая раскачиваться. Хитрюга услышал, как за рекой, в католической церкви, ритмично загудел колокол, скликая прихожан.

– Никак отец Ла-Прадо открывает лавочку. Догадываюсь, что и преподобный Дженнингс не отстанет. Только одними колоколами людей разве удержишь…

И тут раздался непонятный звук. Хитрюга осекся.

Это был резкий треск ломающейся кирпичной кладки.

Внизу, подумал Хитрюга Крич. Похоже, пол в подвале лопается к чер…

– Что это? – вскрикнула Джинджер, поднимаясь.

Пустая качалка продолжала поскрипывать.

Деревянный пол задрожал.

Хитрюга поглядел на жену. Глаза Джинджер остекленели и стали огромными, рот округлился. Тележное колесо у них над головами затряслось, керосиновые лампы закачались. Хитрюга сказал:

– По-моему, это землетрясе…

Пол вздыбился, словно снизу его атаковало что-то огромное. В свете ламп блеснули выскочившие из досок гвозди. Джинджер попятилась, споткнулась, упала и испустила пронзительный вопль. Хитрюга рухнул на колени.

Затрещало дерево. На глазах у Джинджер пол под Хитрюгой раскололся, и он по шею провалился в разлом. Вокруг, заполняя комнату, клубилась пыль, но лицо мужа все еще можно было различить: смертельно бледное, вместо глаз – провалы, в которых отражалось небывалое потрясение. Он смотрел, как Джинджер отползает по обваливающемуся полу.

– Меня что-то схватило, – сказал Хитрюга голосом, превратившимся в страшный тонкий всхлип. – Помоги мне, Джинджер… пожалуйста. – И протянул ей руку. С пальцев медленно стекало что-то вязкое, похожее на серую слизь.

Джинджер завыла, мотая головой с раскачивающимися трубочками бигуди.

А потом Хитрюга исчез в дыре под полом гостиной. Дом снова затрясся, стены, предавшие хозяина, жалобно стонали. Из трещин в сосновых панелях, подобно призрачному дыханию, поднималась известковая пыль. Наконец все стихло. Слышалось лишь поскрипывание кресла-качалки и люстры, тележного колеса. Одна лампа сорвалась, но не разбилась, она лежала на круглом алом коврике.

Джинджер Крич прошептала:

– Хитрюга?

Она дрожала, по лицу текли слезы, мочевой пузырь готов был лопнуть. Потом выкрикнула:

– Хитрюга!

Ответа не последовало, только внизу из сломанной трубы с журчанием вытекала вода. Вскоре струйка иссякла, и похожее на смех журчание прекратилось.

Джинджер, чьи мышцы стали вялыми, как холодные резиновые бинты, заставила себя сделать шаг к дыре. Она должна была посмотреть вниз («Не хочу, не буду, не надо!») – ведь дыра лишила ее мужа. Джинджер добралась до рваного края, и тут желудок пригрозил выбросить свое содержимое наружу, поэтому ей пришлось крепко зажмурить глаза и пересилить себя. Тошнота прошла, и женщина заглянула в отверстие.

Темнота.

Она потянулась за керосиновой лампой и прикрутила фитиль. Пламя затрепетало, мигнуло и вытянулось оранжевым остреньким язычком, похожим на лезвие ножа. Джинджер сунула лампу в дыру, а другой рукой так вцепилась в неровный край, что костяшки пальцев побелели.

Желтая пыль осыпалась, закручиваясь крохотными смерчами. Джинджер оглядела расположенный восемью футами ниже подвал. В его полу оказалась вторая дыра, словно бы прогрызенная в бетонных блоках. Там тоже царил мрак.

– Хитрюга? – прошептала она, и эхо ответило: «Хитрюга? Хитрюга? Хитрюга?»

Пальцы Джинджер свело, она выронила лампу, и та, пролетев футов десять или двадцать, вдребезги разбилась о рыжую техасскую землю. Разлившийся керосин вспыхнул. На дне дыры, там, куда что-то уволокло ее мужа, Джинджер удалось разглядеть поблескивающую слизь.

Немедленно утратив способность рассуждать разумно, Джинджер скорчилась на покореженном полу в позе эмбриона, сжалась в тесный дрожащий комок. Она решила семь раз прочесть Двадцать третий псалом, ведь семь – святое число, и если твердить псалом долго, с истинной верой, то, подняв голову, она увидит Хитрюгу, сидящего на складном стуле у противоположной стены с одной из своих книжек. Работает телевизор, а… мм… звездолет исчез. Джинджер хотела прочитать псалом, но, задыхаясь от ужаса, не смогла вспомнить ни слова.

В церкви звонили.

Наверное, сегодня воскресенье, подумала она. Ясное и свежее воскресное утро. Женщина села, прислушиваясь к колокольному звону. Что это за лиловый свет льется из окна? Где Хитрюга и откуда взялась эта дыра?..

Джинджер всегда любила звон церковного колокола, призывающий к молитве. Пора идти, а Хитрюга может прийти попозже. И пусть только попробует надеть свой красный костюм – она шкуру с него спустит, честное слово. Джинджер встала. Глаза были пустыми, на пыльном лице блестели промытые слезами дорожки. Она вышла из дома и босиком зашагала по Брасос-стрит.