Не прошло и двух недель с отъезда мужа со всадниками киога, как я стала задумываться, не понесла ли я дитя. Мои женские циклы всегда были чрезвычайно предсказуемыми, а на этот раз луна исхудала и растаяла в темноте, а все ничего. И опыт повитухи подсказывал мне, что кое-какие мелкие перемены в теле могут означать его готовность приютить еще одну жизнь.

Не слишком понимая, надеюсь ли я на подтверждение или боюсь его, я напоминала себе, что последние недели выдались напряженными: уход из Анакью, странности измученного притяжением гор Керована – все это могло нарушить телесный ритм. Каждое утро я повторяла себе, что новый день может разрешить все сомнения, – но дни проходили один за другим без перемен, без ответа на вопрос, разрешить который могло только время.

В лагере киога у меня оставалось слишком много досуга на такие одинокие размышления. Меня, как почетную гостью, не нагружали работой, а если я и бралась помогать, скажем, прясть нити из грубых волокон прибрежного дикого льна, то такой труд не мешал думать. Я долгие часы проводила в разговорах с Джонкой, расспрашивала ее про киога – и холодела, узнавая, что их выгнало из родных гор на равнину то самое создание (представить двух таких было бы слишком ужасно), которое мы с Керованом видели ночью на склоне.

Не знаю отчего (быть может, просто от желания отвлечься на что-то другое, хотя бы и неприятное) – меня вновь и вновь донимали мысли об ужасе гор. Знать бы, существовал ли он всегда – сотворенный по ошибке новорожденной землей, – или это извращенное создание сторонников Тьмы…

Бывало, он снился мне по ночам, и тогда я просыпалась в холодном ознобе и все больше тосковала по теплу и силе Керована. Мы всегда обращались за теплом и дружеским утешением друг к другу, словно двигались по кругу, вычерченному любовью, – как жезл чертит звезду защитного заклинания. И с каждым днем во мне все громче звучал вопрос: что, если теперь, избавившись от зова с гор, он сумеет простереть это душевное тепло и на третьего – на ребенка…

Этими надеждами я отгораживалась от сомнений и страхов, потому что с каждым днем уверялась все больше. Иногда я лежала без сна, прижимая ладони к животу (хотя в нем еще не скоро затрепещет жизнь), и разгоняла дурные опасения доводами рассудка.

Ни одна женщина, впервые узнав, что тяжела, не обходится без опасений – а я тем более, ведь я за последние годы не раз принимала роды. Страх боли… страх перед этим бесконечно одиноким трудом… страх перемен… страх смерти – хотя бы и маловероятной, потому что я знала, что телесно приспособлена к деторождению – здорова и крепко сложена, хоть и тонка в кости.

В роду моей матери женщины поколениями рожали легко. И все же я побаивалась – хоть и не слишком.

Но сильнее страхов, затмевая их с нарождением и ростом новой луны, жило во мне нетерпение увидеть, взять на руки сына или дочь. Проходя по становищу киога, я искала глазами младенцев и маленьких детей, я знакомилась с молодыми матерями – хотя своего секрета никому не выдавала.

Муж одной из таких женщин, Терлис, уехал с разведчиками, и я стала заходить с ужином в ее палатку, помогала ей с двумя бойкими малышами – пятилетним Яносом и дочкой Эннией. Энния едва вышла из колыбели, но и ползком была шустрее меня и матери и не давала нам засидеться: то выпутывай ее из корзинки с пряжей, то оттаскивай от такого заманчивого кухонного очага; раз я всего на минутку отвернулась, а она уже играет с медным ожерельем матери прямо под копытами привязанного у палатки необъезженного мерина.

Слава Гунноре, животное словно понимало – как дуб вросло копытами в землю, пока я не выхватила малышку. Я несла ее обратно в палатку, а ноги у меня подгибались от мысли, чем это могло кончиться. Вручив Эннию матери и рассказав, где ее нашла, я отрезала ломоть хлеба, посолила и угостила мерина – почесывала ему за ушами и благодарила за выдержку.

Вернувшись к Терлис, я помогла сменить малышке подгузник, тщательно складывая полоску ткани так, чтобы не натерла ей бедра и попку. Утомленная приключением, Энния уже спала, когда мы натягивали на нее чистую рубашонку. Я, бережно прижимая ее к плечу, понесла девочку к плетеной колыбели. Когда подтыкала ей одеяльце, услышала голос Терлис:

– Тебе бы своих нянчить, госпожа Джойсан.

Подняв голову и заметив тень улыбки у нее на губах, я подумала: уж не догадалась ли она? Я бы, может, тогда и сказала бы ей, но тут, чуть не сорвав полог, влетел вернувшийся с урока верховой езды Янос.

– Как ты сегодня? – не без тревоги спросила я мальчика. Накануне он вернулся исцарапанный и весь в грязи – кувырнулся через голову пони, когда тот со свойственным этой породе коварством вздумал, вместо того чтобы бежать рысцой по кругу, бить задом.

– Куда как лучше, сера Джойсан. – Он показал в улыбке дырку между передними зубами. – Сегодня Питка делал, что я велел, а не что ему вздумается.

Мать обняла его:

– Вот и молодец. Стало быть, больше не падал?

– Ну… – Он повернулся, чтобы горестно предъявить нам седалище полотняных штанов. – Этого я не говорил. Зато, – просиял он, – сегодня мне никто не помогал залезать обратно – сам справился.

В тот вечер, выйдя из палатки Терлис, пробираясь между рядами шатров и фургонов, я увидела полную луну и твердо решила спросить у Гунноры – та особенно внимательна к женщинам в тягости, – в самом ли деле я ношу ребенка и что предвещает его рождение. С этой мыслью я как никогда тщательно готовилась к вопрошанию – ведь прежде мне не случалось проводить подобных гаданий.

В лунном сиянии я вышла на поле за становищем, где невдалеке виднелись силуэты коней и слышалось их приглушенное фырканье, хруст срываемой травы. На западном краю, отгороженные от животных колючим плетнем, вставали дикие злаки. Я бережно, не забыв поблагодарить как положено, сорвала горсть зеленых колосьев.

Вернувшись к себе, я пересыпала их в глиняную миску и добавила вина так, чтобы зерна купались в темной жидкости. Вдохнув в себя аромат винограда, я принялась безмолвно взывать к Гунноре о благословении и помощи и наконец подставила миску лунному лучу. Затем я села, скрестив ноги и закрыв глаза на все, что меня окружало, очистив мысли. Не все Мудрые наделены даром вопрошания – в нем, как и во всем прочем, одни сильнее, другие слабее. Сама я никогда еще не бралась за такое дело… Но сейчас что-то меня подталкивало, нашептывало, что я должна узнать, должна узнать… должна!

Когда разум очистился и успокоился, я склонилась вперед, распустила шнуровку сорочки, выпустив на свободу согревшийся у меня на груди амулет Гунноры. Не касаясь его пальцами, я через голову стянула шнурок амулета и уронила его в миску с вином и зерном. Когда красная жидкость снова застыла, я заглянула в нее.

В зыбких отблесках единственной желтой свечи мне ясно виделись и миска, и ее содержимое. Я устремила взгляд на поверхность жидкости, постаралась открыть разум любому зрелищу, любому посланию. Отражение огонька свечи… мои распахнутые глаза… ничего, кроме этих красноватых бликов… и золотых… и красных… золотисто-красных…

Я парила над собой, сверху глядя на узкоплечую молодую женщину с рассыпавшимся золотом волос. Ее (мое) склоненное лицо было, конечно, невидимо сверху, но мое обострившееся зрение воспринимало сейчас и скрытое от обычных глаз… Колеблющееся сияние еле заметно обнимало ее, зеленовато-голубое свечение усиливалось над головой, переходило в лиловый оттенок чуть ниже обозначившихся под рубахой лопаток… лиловый! Цвет чистейшей Силы, магии духа… немногие в этом мире способны ею овладеть. Лиловое сияние усиливалось, билось ровно и быстро, как бьется сердце. Я видела внутри лилового, в его сердце белый блеск, жидкое серебро чего-то… чего-то… чего-то бесконечно расширявшегося, заполнявшего вселенную и в то же время сжимавшегося в мельчайшую точку, неразличимую для человеческого глаза.

Невозможно долго глядеть на то, что есть, хотя его быть не может, – разум милосердно гаснет, закрываясь перед этим ужасом, благоговением, чудом…

Я очнулась на земляном полу палатки – миска с вином опрокинулась, липкие пятна уже впитались в землю. Хорошо, что не перепачкали Джонке плетеных циновок.

Я медленно, еще не смея задуматься об увиденном, поднялась на ноги – измученная, но на диво спокойная. Оттерев амулет, убрав все приготовленное для гадания, я задула свечку и улеглась.

В белом сиянии луны я закрыла глаза и глубоко задышала, уплывая в сон. Только теперь, в безмятежном покое, я подумала об открывшемся мне в гадании ребенке. Тот лиловый свет… «Дитя мое, – думала я, словно сын или дочь уже могли разделить мои мысли, – кем или чем ты был прежде? Должно быть, Древним… Тем, чья Сила затмевает все мои потуги на знание и мудрость».

Кто-то из наших мыслителей предполагал, что каждый приходящий в мир существовал в нем и прежде. Каждый проживает не одну жизнь, и наши поступки в прежнем воплощении определяют наше нынешнее существование. Истина этих догадок подтвердилась для меня, когда Древний Ландисл признал себя единым существом с моим мужем. Может быть, в прежние времена Керован и был им.

Не это ли наследие Древней Силы сказалось в моем ребенке? Только ли семя Керована отмечено могуществом незапамятных времен? Я вспомнила свою тетю. Госпожа Мэт, сокрушая ализонских захватчиков, обрушила на них камни Иткрипта. Прибегнув к Силе, она погубила себя, но такой гибелью гордился бы каждый воин. А я… Почти ничему не обученная, не считая той малости, что переняла у тети Мэт и других Мудрых, я напрягала свою волю – свою Силу и теперь тоже могла по праву претендовать на кое-какое понимание старинного искусства.

Нет, не только наследие мужа сказалось в нашем ребенке – в нем есть и моя доля.

Тут меня посетила новая мысль, от которой я улыбнулась луне. Разве не может быть, что Сила, которую я чуяла в ребенке, принадлежит только ему и не зависит от происхождения? Довольно того, что Гуннора ответила на мой вопрос, дала мне уверенность. Я попробовала представить себе Керована с маленьким свертком в руках – такого же смущенного, как всегда бывают молодые отцы при виде пискливого красного существа, которое должны признать своим отпрыском.

Обрадуется ли он? Я всем существом надеялась на это и мечтала о его возвращении. Быть может, теперь он согласится осесть на месте, выстроить дом. Правда, помогая Бриате, он показал себя неплохой повитухой, но мне не хотелось бы рожать сына или дочь в глуши, без опытной и умелой Мудрой рядом.

Подсчитав в уме, я решила, что роды придутся примерно на Праздник Середины зимы, когда яростнее всего дышит Ледяной Дракон. Закрыв глаза, снова чувствуя, как подкрадывается дремота, я сонно – но твердо – решила, что нам с мужем надо обзавестись своим жильем (хижиной, замком, палаткой…), прежде чем…

За время жизни с киога мне еще не приходилось прибегать к своему искусству Мудрой, кроме как для себя самой. Я не могла забыть темного, замкнутого лица Ниду и остерегалась выдавать себя – как бы шаманка не увидела в том вызов своему положению.

Однако на второй день после попытки гадания случилось так, что у меня не осталось выбора. Среди дня, сидя в своем шатре, я услышала голос Терлис:

– Джойсан! Джойсан! Выйди, прошу тебя! – Не успела я встать, как она ворвалась за полог. – Джойсан! – Терлис, всегда такая спокойная, отчаянно вцепилась в меня. – Ты ведь Мудрая… Янос заболел… пойдем!

– Иду… – Я поспешно собрала свой мешок, просмотрела, все ли снадобья на месте. – Что с ним, Терлис? Успокойся, постарайся вспомнить.

– Я… С утра у него болела голова, но в остальном все было в порядке. Днем он прилег, сказал, что устал. А сейчас я подошла его разбудить – а от него так и пышет жаром. И он не просыпается, только мечется и стонет.

– Жар… сильный жар… – Я заглянула в мешок и убедилась, что все, что надо, на месте. – Когда придем к тебе, вскипяти воды. Нужен будет отвар черной ивы с шафраном.

В полутемной палатке Терлис я осмотрела мальчика. От сильного жара кожа у него натянулась, глаза провалились. Я испугалась, что начнутся судорог, если тотчас не сбить жар.

– Скорей, Терлис, – велела я, стягивая с ребенка одежду. – Отнесем его к ручью. Захвати чистую одежду и ковш. Надо облить его холодной водой.

Киога оглядывались на нас, спешащих к ручью. Терлис несла сына, я – свои снадобья и исходящий горячим паром горшок. Джонка догнала нас:

– Что случилось, сера?

– Янос очень болен. – Я ускорила шаг, и Джонка тоже. – У него сильный жар.

– Где Ниду? – спросила Джонка.

Терлис ответила, не оборачиваясь:

– Я спрашивала, но никто не знает, где она. Ее с утра не видели.

На берегу я поспешно помогла Терлис уложить мальчика на циновку, велела ей смачивать тряпку и обтирать его тело.

– Когда кожа немножко привыкнет к холоду, будем поливать прямо из ковша.

Пока она мочила и отжимала тряпку, я поспешно намазалась целебным маслом и зажгла принесенные с собой три голубые свечи. Поглядывая на хлопочущих над Яносом женщин, я забормотала заговор от лихорадки:

– Гуннора, защитница невинных, благослови Яноса, исцели его от горячки. Помоги мне в моем деле во имя всех Светлых душ. Да будет всегда твоя воля!

Взяв неостывший горшок, я отмерила в него порошок черной ивы и несколько щепоток шафрана, добавив для надежности малость сандалового дерева. Хорошенько перемешав, я оставила горшок студиться, приказав себе успокоиться и расслабив напряженные мышцы. Надо набраться терпения, сдержать себя.

Закрыв глаза, я глубоко задышала, призывая терпение и уверенность в себе. Целебная магия не подействует, если целительница не приведет себя в состояние спокойной уверенности, чтобы вызвать в сознании образ выздоровевшего больного. Представляя Яноса радостным, верхом на пони, я помешивала отвар, пока он не остыл настолько, чтобы перелить его в хрустальную мерную чашечку.

Я подошла потрогать мальчику лоб. Усилия Терлис не пропали даром – от прохладной воды из ручья жар спал, а отвар – хвала Гунноре! – должен был окончательно его прогнать. Поддерживая очнувшегося ребенка, я поднесла к его губам чашку. Мальчик поморщился от горького вкуса, но под уговоры – мои и матери – сделал глоток, и еще один. Укрыв его легкой простынкой, мы сели рядом. Я взяла руку Терлис и посоветовала ей представлять сына здоровым. Удерживая в голове этот образ, обратив всю волю на исцеление, я не услышала шагов с другого берега.

– Что здесь такое?

Я подскочила от резкого голоса и открыла глаза. На том берегу стояла Ниду, ее глаза под тяжелыми веками, всегда такие пустые, сейчас гневно сверкали.

Видя, что я молчу, ответила Терлис:

– Янос вдруг свалился в лихорадке, и сера Джойсан помогла.

– Помогла! – Ниду не прятала недоверия. – Окунула беднягу в ручей? Заставила давиться снадобьем? Ему, Терлис, нужны барабанные чары, а не это… это…

Что она хотела сказать дальше, осталось неизвестным. Удивленное восклицание Джонки заставило всех обернуться к мальчику.

– Смотрите, пот выступил на лбу. Наверное, жар спал.

Поспешив к малышу, я тронула его лоб и с облегчением перевела дух – Джонка не ошиблась. Терлис заботливо утирала сыну лоб, что-то ласково приговаривала, и в награду ей Янос открыл глаза:

– Мама… я пить хочу…

– Можно ему воды? – повернулась ко мне Терлис.

– Конечно! Такой жар иссушает тело. Дай ему воды – только прохладной, но не холодной.

Мы уже собирались отнести Яноса обратно в палатку, когда я оглянулась на Ниду. Та пропала. Убедившись, что мальчик спокойно уснул, я отдала Терлис остатки отвара, велела напоить его еще раз на закате и потом в середине ночи.

– Если понадобится еще, я утром заварю, – пообещала я, – но, скорей всего, будет не нужно. Постарайся, чтобы он не простыл, и пусть хотя бы утром посидит смирно. Я… – Я споткнулась от мелькнувшей мысли, что надо бы уйти в сторону, предоставить Ниду сказать последнее слово в лечении. – Если не увижу тебя утром, зайду в середине дня, – твердо закончила я.

Янос сейчас был под моей опекой, и я должна была убедиться, что он совсем поправился. Если Ниду не понимает ответственности лекаря, плохая она целительница.

– Спасибо тебе, сера Джойсан. – Терлис взяла меня за руки. – Ты вернула мне первенца, и я верю, что ты когда-нибудь узнаешь, как велик этот дар. Я у тебя в долгу, и мы с Ригоном охотно признаем этот долг. Я буду ждать случая расплатиться за твою доброту.

– Это я в неоплатном долгу перед тобой за тепло очага и дружбу, Терлис, – сказала я, не умея выразить всей силы своих чувств. – Да благословит Гуннора тебя и твоих детей!

Я вышла из палатки, чувствуя ком в горле и удивляясь, как глубоко растрогали меня исцеление Яноса и слова Терлис… Как будто все мои чувства вышли из глубины и крылись теперь под самой кожей. Отчего бы? Меня издавна учили владеть собой, скрывать чувства и мысли – еще когда готовили к роли хозяйки замка, пока война не закрыла для меня такое будущее.

Объяснение явилось неожиданно, и я улыбнулась собственной слепоте. Сколько раз я слышала от беременных об их «тонкокожести» – и что, думала, со мной, целительницей, такого не случится?

– Ты улыбаешься, госпожа, – холодно прозвучало за спиной. Развернувшись, я увидела выступившую из-за ближнего шатра Ниду. Шаманка была одета в свою неизменную мантию с капюшоном – темно-бурую, почти черную. На поясе ее висел барабанчик, и пальцы выбивали на нем частую дробь. – Чему улыбаешься? Какой-нибудь тайной радости? Или довольна, что выставила меня дурой?

Что-то неуловимое в ритме барабана мешало сосредоточиться, но я все же сумела найти слова:

– Конечно нет, сера Ниду. Я просто рада, что Яносу лучше.

– Конечно благодаря тебе. – Она придвинулась ближе, пальцы забарабанили быстрее. – Ты, я вижу, владеешь своей магией, и с ней, хоть она и не ровня моей, тоже приходится считаться. То есть… – Она забарабанила громче, ногтями, и принялась раскачиваться в такт. – Если ты хочешь здесь остаться. Хочешь, госпожа?

– Я… не знаю. – Я с ужасом почувствовала, как учащается биение сердца – вместе с барабанной дробью. – Пока мой муж не вернулся из разведки – придется остаться. Что мы будем делать потом, не знаю. Я ничего плохого не хочу. Пришла на зов Терлис, потому что она моя подруга.

Глаза на ее худом лице были как черные камни.

– Вижу, ты говоришь правду. Но бывают времена, когда и тот, кто ничего плохого не хотел, попадает в беду. Твои призывы растревожили отвечающих моему барабану Духов Сна. Мое дудочное зрение затуманилось. Уходи – сейчас же!

– Не могу. Мой муж…

– Твоему мужу, Джойсан, хватит собственных бед. Он, как и ты, госпожа, вмешивается не в свое дело, а ведь умеет еще меньше тебя. Смотри!

Она поднесла ладонь прямо к моим глазам, так что мне видна была на ней каждая линия. Глухой барабанный бой стал еще громче. Я хотела отстраниться от ее угрожающей руки, но не сумела пошевельнуться. Я смотрела на ладонь, не могла оторвать глаз и видела, как кожа на ней морщится, затягивается туманом, в нем возникает картина…

Керован стоял посреди бескрайней равнины с мечом наголо. Браслет на его руке светился, пламенел, по нему бежали красные с золотом руны. За его спиной я увидела что-то похожее на колодец, но его трудно было разглядеть среди темных миазмов Тени. У меня перехватило дыхание: я поняла, что Тьма тянет, взывает к мужу и тот отвечает на ее зов. Широко расставив ноги, вскинув голову, он обратился к ней лицом, и таким живым было видение, что я потянулась схватить его за плечо, оттащить от гибельного соблазна.

– Керован!

Я позвала вслух, потом мысленно, но муж не оторвался от того, на что смотрел, не обернулся ко мне. Не наваждение ли это, созданное Ниду? Но он совсем настоящий – стоит так близко, что я вижу тень на небритых щеках, вижу, как ветер треплет волосы на непокрытой голове, они отросли с тех пор, как он уехал. Почему он меня не слышит? Керован!

Он медленно сделал шаг… другой…

– Керован!

Собственный крик пробудил меня и заставил оглянуться кое-кого из киога. Я заморгала, дрожа, сердце дробно стучало, хотя барабан умолк. Ниду улыбалась мне, но в изгибе ее губ не было ничего от дружбы и человеческого доброжелательства. Она медленно опустила руку.

– Видела, госпожа? Твой муж может и не вернуться из разведки. Лучше уезжай без него и скажи спасибо, что осталась цела.

Во мне вспыхнул гнев, жгучий, как отравленная рана. Хотелось выхватить из-за пояса кинжал, а еще лучше – схватить оставшийся в палатке меч. Но гнев, когда он обуздан и сдержан, зачастую служит лучшим оружием перед лицом чужой горячности. Я сдержала голос:

– Ты знаешь, что я этого не сделаю, Ниду. Я жду возвращения мужа. Он и раньше встречался с Тенью и выходил победителем.

– Ты так думаешь? Хочешь посмотреть, что с ним в эту минуту?

Я не решилась принять ее предложение – согласие позволило бы этой женщине внушить мне любое наваждение, показать Керована мертвым – или хуже того. К тому же принявший дар магии от недоброжелателя связывает себя с дающим – и платит за это дорогой ценой.

– Нет, – твердо ответила я и, без дальних слов обойдя ее, направилась к своему шатру.

Только внутри, скрывшись и от дружеских, и от враждебных взглядов, я повалилась на тюфяк. Меня трясло, горло сводило от рыданий. Тот злой колодец – и идущий к нему муж! Жив ли он еще? Для ушей Ниду я нашла храбрые слова, но про себя слишком хорошо помнила, как упрямо Керован отказывался от помощи любых нечеловеческих Сил. Между тем против такого врага бессильна обычная сталь даже в руках самого умелого мечника. Если Керован пытался отразить угрозу мечом… Я закрыла глаза, ловя хоть какой-то след его мысли: лишь бы узнать… Но все усилия ничего не дали.

Я еще не один день по многу раз пыталась восстановить с ним связь, хотя большой надежды не было. Наш обмен мыслями и прежде был не слишком надежным и удавался чаще на том расстоянии, где слышен обычный голос, а еще лучше – через прикосновение. А сейчас он за много дней пути… И все же я то и дело замечала, что ищу его, зову – в пустоту.

Вечерами я без сил валилась на постель, потому что создание ребенка в первые три месяца тяжело дается женскому телу. Я не раз слышала об этом, а теперь убедилась на себе. Спасибо еще, что меня не мучила тошнота.

Не считая этой непривычной слабости и неотступной тревоги за Керована, чувствовала я себя неплохо.

Но в те дни у меня появилась новая забота, которую нельзя было списать на беременность: сновидения.

Я, что ни ночь, становилась другим человеком – молодой женщиной, но не человеческого племени. Я ни разу не увидела своего отражения, но пальцы словно вытягивались, искривлялись, и на них появлялся слабый жемчужный отлив, как если бы они покрывались тончайшей чешуей. На руках до плеч (я видела себя в тунике без рукавов) пробивался мягкий белый пушок с таким же перламутровым блеском.

Поначалу, едва осознав себе Другой, я просыпалась, но от ночи к ночи все дольше задерживалась в чужом теле и видела ее глазами. Та, Другая, жила в каменном замке – старинном, неизмеримо старом, куда древнее самых древних руин Высшего Холлака. Выглядывая из высокого окна – замок стоял на горе, – я твердо знала, что эти стены стоят здесь испокон веков.

А вот я не была стара – напротив, еще моложе, чем та, кому это снилось. Скалистые вершины меня не пугали: я знала в них каждый утес, каждую тропку и расщелину. Я почти каждый день спускалась с горы на равнину с лугами и перелесками. Меня особенно привлекали птицы и звери – и даже деревья и травы, – и не было для меня большей радости, чем посидеть у лесного ручья или побегать по лужайке.

Много ночей я чаще всего видела, как лазаю по горам или брожу по лесам. Странное дело: наяву та, Другая, не внушала мне никакого страха. Я ложилась, заранее зная, что увижу ночью, а с новым утром просыпалась выспавшейся, как после обычного глубокого и спокойного сна, за одним исключением. Раньше подробности сновидений скоро забывались, меркли, а эти с каждым часом становились все ярче, словно чужие глаза показывали мне историю, которая со временем должна была разъясниться. Почему-то я ни разу не усомнилась, что эти сновидения несут особый смысл… и с каждой ночью все больше уверялась, что так или иначе связана с Другой.

Может быть, оттого, что дни мои заполняла тревога за мужа, я стала с нетерпением ждать этих чужих снов.

Как-то раз мы с Терлис сидели перед ее палаткой, чесали лен для пряжи, и жаркое солнце ударило мне в глаза так, что я прикрыла веки. Потянуло в сон, хотя я не забылась до конца – ощущала теплый ветерок, слышала крики детей. Солнечный луч пронизал мои веки красным сиянием… Я уронила голову, и тут красный цвет… потемнел, сменился зеленоватым лесным сумраком. Я услышала журчание ручья… Его прохладная струя плескалась у моих ног, я стояла по щиколотку в воде…

Я вскинулась – и видение пропало. Но у меня перехватило дыхание от мысли, что я наяву вошла в мир снов. А не получится ли проникнуть в него по желанию? И стоит ли пробовать? В тех сновидениях я ни разу не уловила пятна Тени… Но ведь я сама говорила Керовану, что у Тьмы много лиц и обличий и иные могут показаться красивыми и приятными.

Терлис не сводила с меня глаз.

– Что это было, Джойсан? Ты как будто чего-то испугалась? Твое лицо так странно изменилось, а потом все прошло. Ты здорова ли?

– Совершенно, – успокоила я ее. – Разморило на солнцепеке, только и всего.

– Я закончу с куделью. А тебе надо пойти в шатер и вздремнуть. Я пришлю Яноса тебя разбудить, когда пора будет печь хлеб. Не забудь, сегодня Праздник Перемены.

Я, сдерживая зевоту, встала на ноги:

– И правда, спать хочется. Спасибо тебе, Терлис.

Возвращаясь в шатер, я подсчитывала, сколько дней прошло с отъезда разведчиков. Луна сегодня была почти полная – значит, больше сорока. А припасов они брали на месяц.

Только вчера Джонка уверяла меня, что все хорошо: они наверняка нашли дичь и, как и собирались, задержались поохотиться, хотя она все же надеялась, что отряд вернется к празднику. Я тоже надеялась – страх и одиночество преследовали меня со дня, когда Ниду показала мне стоящего напротив Тени мужа. Но Керован и остальные наверняка благополучно возвращаются – я не позволю себе думать иначе!

Керован… Все мои мысли были сейчас заняты им. Укладываясь, я вспоминала ночь, когда мы лежали с ним вместе, – ночь, когда зародилось наше дитя… Мне на миг даже почудилось тепло его тела. Веки отяжелели, я сомкнула их и, едва отдавшись сну, увидела мужа. Керован…

Я опять видела его мысленным взором – его и остальных разведчиков. Муж ехал впереди всех. Он был в кольчуге, и шлем затенял глаза, но я его узнала.

Я словно бы сверху смотрела, как они подъезжают к лагерю, но голосов не слышала. Равнина подернулась рябью, потускнела и снова вернула себе обычную весеннюю зелень. Они уже у самого лагеря. Я отметила, как быстро они скачут: только что между нами были версты, а теперь…

Звук шагов у моей палатки, постукивание по пологу… Керован! Я вскочила, бросилась его встречать – от облегчения, что с ним все хорошо, я летела легко, как пух по ветру. Его силуэт обозначился в дверном проеме.

И вдруг зрение мое прояснилось – это ударивший ему в спину солнечный луч блеснул на стали. Обнаженный меч в руках? Зачем?

Я хотела остановиться, но меня несло вперед, а он с изяществом опытного мастера клинка занес руку с мечом. Блестящая сталь ударила болью, расплавившей мое тело.

Я подняла глаза от насквозь пронзившего живот клинка и увидела самое ужасное – улыбку на лице Керована…

Крик мучительной боли, вырвавшись из глотки, разбудил меня. Я лежала на тюфяке, целая и невредимая, но в животе при первом движении отозвалось эхо боли, убедив меня, что она-то, во всяком случае, была настоящей. Меня достали мечом, но не стальным. Заклинание…

Я нетвердо поднялась на ноги – волоски на затылке стояли дыбом, одной рукой я невольно прикрывала живот. Но схваток больше не было. Я со всхлипом перевела дыхание. Кто-то желал мне зла, пытался убить моего ребенка, но, как видно, не достиг цели – благодарение благословенной Гунноре! Накрыв ладонью ее амулет, я вознесла короткую и наверняка бессвязную благодарность Янтарной госпоже.

– Джойсан, – позвала снаружи Джонка. – С тобой все хорошо? Ты так кричала…

– Все прекрасно, – откликнулась я, постаравшись совладать с голосом. – Я подвинула тюфяк, а там мышь – пробежала мне прямо по ноге. – Мне не пришлось подделывать испуга в натужном смешке. – Так глупо.

– Ничего, тут каждый бы испугался, – утешила меня Джонка. – Тогда прекрасного тебе дня. Жду тебя потом на празднике.

– Спасибо, Джонка.

Стыдясь, что пришлось выставить себя дурочкой, я, чтобы придать своему объяснению хоть какое-то правдоподобие, потянула тяжелый тюфяк, сдвинула его на шаг или два. И тут же заметила что-то между циновками. Потянув за краешек, я вытащила на свет свою льняную сорочку. Когда я подошла к двери и развернула сорочку, из нее что-то выпало и одновременно я увидела большую рваную дыру на груди – слева, напротив сердца.

Я подальше откинула полог и встала на четвереньки, вглядываясь в упавший на земляной пол предмет, но стараясь его не коснуться. Маленький продолговатый камешек, на тусклой поверхности светлые царапины – несомненно, руны.

Да, это чары, а камешек – их средоточие. Завернут в мою одежду, подложен под мою постель… Я задрожала от яростного гнева – больше всего хотелось показать все это Джонке, рассказать ей про свою беременность и потребовать смерти Ниду. Тот, кто прибегает к подобным чарам, не вскользь замарался Тенью. Шаманка недостойна служить народу киога. Видно, ревность толкнула ее на путь, что увел далеко от Света.

Но какие у меня доказательства? Порванная сорочка и камешек, каких полно в реке. Прожилки на нем могли быть естественными – хотя я знала, что это не так. Нет, мне надо отыскать вырванный из рубахи клок и посмотреть, что в него завернули. Тогда, если сочту нужным, смогу обвинить Ниду. А может быть, она, потерпев неудачу с первой попытки, откажется от новых? Навести чары на ничего не подозревающего человека – одно дело, а затеять поединок с подготовленным противником – совсем другое. Мне, конечно, не сравняться с Ниду Силой, но в мешке у меня найдется кое-что, способное послужить мощной защитой от Зла. А как только вернется Керован, мы покинем киога. Я никогда раньше не бежала от боя, но сейчас должна была думать не только о себе.

Приняв это решение, я поднесла к ткани амулет Гунноры, постаравшись не коснуться оскверненной рубашки.

– Благословенная Госпожа Урожая, помоги мне! Где лежит другой кусок этой одежды, как мне защитить себя?

Медленно я провела амулетом над полотном три раза по ширине, потому что Сила, которая коснулась его, определенно была противна природе.

Талисман слабо засветился, и руку мою повело вправо. Я поспешно подхватила мешок со снадобьями, подвязала волосы, одернула на себе одежду и, держа амулет в ладони, вышла в лагерь. Черный камешек, снова обернув тканью, я тоже прихватила.

Следуя слабой подсказке амулета, я направилась к рощице на ручье, к северу от становища. На ходу я старалась успокоить мысли, держать в узде гнев. Но меня не оставляли сомнения: не лучше ли рассказать Джонке, что творит Ниду, – и еще вопрос, почему шаманке не удалась ее волшба.

Наконец, с превеликим трудом продравшись сквозь колючие кусты (талисман вел меня напрямик, и я не решилась свернуть к тропинке), я нашла то, что искала.

Куст бузины – ну конечно! Бузина всегда применялась для самого мрачного колдовства – изгнания враждебных духов, проклятия… Маленькая, грубо вырезанная фигурка покачивалась на ветру. Присмотревшись (из осторожности – на расстоянии), я разобрала, что вырезана она, кажется, из корня. Для таких дел подходят несколько растений – ясень, переступень, но я не сомневалась, что Ниду не остановилась на полдороге – прибегла к настоящей мандрагоре, редчайшему мощнейшему средству, но только не в чарах, связанных с плодородием. Фигурка была закутана в клок моей сорочки и приколота к стволу бузины костяной иглой, проткнувшей крошечный живот.

Снова корчась от отвращения к такой злобе, я принялась ножом трясти стволик, пока куколка не упала с него. Потом я поискала взглядом рябину – самую сильную защиту от любого колдовства. Ближайшее дерево росло в нескольких шагах.

Перекатив куклу на обрывки сорочки и старательно избегая прикосновений, я отнесла этот узел злобы к раскидистому дереву и обратилась к нему:

– Добрая рябина, молю тебя, избавь меня своей Силой от злых чар. Прошу именем благословенной Гунноры и всех сил Света!

Острием ножа я быстро выкопала ямку под ветвями рябины, но в стороне от корней, чтобы не повредить дереву. Так же, ножом, я закатила узелок в ямку и старательно засыпала землей, хорошенько притоптав.

Из своего мешка я достала головку чеснока, содрала сухую шелуху и, разделив чеснок на дольки, воткнула каждую в утоптанную землю. Потом вычертила ножом защитную руну, трижды нашептав:

– Зло связанное, здесь и оставайся навеки. Никому не вреди!

Напоследок я рассыпала на том месте щепоть соли и встала, отряхивая одежду. Выпрямляясь, я затылком почувствовала на себе чей-то взгляд. Я уговаривала себя, что это просто нервы у меня звенят, как натянутая на станке нить, и почти уговорила, когда услышала шаги. С ножом в руке я повернулась им навстречу.