Меня разбудило яркое солнце – сон этой ночи был слишком глубок для сновидений, я попросту провалился в темноту. И, проснувшись, заморгал глазами, не сразу вспомнив, где я и как сюда попал. Взгляд остановился на голубом одеяле, отделявшем половину для сна от остальной палатки, – белые завитки на нем напомнили мне гребни морских волн… Одно воспоминание потянуло за собой другое, память встрепенулась.

Киога… Обред. Джонка и та странная темная женщина, Ниду… Неужели нас только вчера так радостно принимали здесь… а потом, ночью… Я осторожно, чтобы не разбудить, повернулся на бок, к Джойсан.

Она еще крепко спала. Осенняя рыжина волос окружала лицо, лежала на плечах и груди, солнце будило золото в каштановых прядях. На ее груди по-прежнему мерцал в такт биению сердца янтарный амулет – и я на миг снова почувствовал, как он согревал и мою грудь.

Я потянулся к ней – пальцы тосковали по ее коже, – но удержал руку, боясь потревожить. Она вчера устала больше моего и, конечно, нуждалась в отдыхе. Но как мне хотелось ее разбудить! Снова почувствовать ее объятия, ее теплые и податливые губы и как они делаются все настойчивее… Я хотел…

Джойсан открыла глаза, сонно улыбнулась, смахнула волосы с лица.

– Как говорит Джонка, прекрасный рассвет, мой господин.

– Прекраснее всего на свете, проснувшись, увидеть мою госпожу…

Я чуть запнулся, боясь встретить ее взгляд и увидеть в нем смех. Я вовсе не привык к любезностям, и красивые слова не шли с языка.

Она погладила мои волосы, коснулась щеки. Поделилась мыслями. Я узнал, что она поняла мои слова и они ей дороги. Я протянул руки, чтобы крепко обнять, жадно…

– Господин Керован. – Кто-то поскребся в полотнище шатра. – Я бы не стал тебя будить, только еда готова и кони оседланы. Пора поесть и выезжать. – Голос Обреда смущенно добавил: – Знаю, гостя будить невежливо, только ведь скоро полдень, а ехать нам далеко.

Я глубоко вздохнул, откатился от Джойсан и постарался скрыть досаду за быстрым ответом:

– Хорош я разведчик – проспал день напролет! Сейчас буду с вами, Обред. Спасибо, что разбудил.

Джойсан умудрилась одной улыбкой выразить и веселье, и разочарование.

– Кто сказал тебе, что ты не мастер говорить любезности, муж? Я нечасто слышала такую вежливую ложь, да еще таким правдивым голосом…

– Я бы рад остаться с тобой, Джойсан… и сегодня, и завтра, и дальше… – Я снова потянулся к ней, но она уже встала и покачала головой.

– Легкомысленные обещания тоже надо выполнять, – напомнила она, дразня меня усмешкой.

Я, ворча, стал собираться.

После завтрака Обред обратился ко мне:

– Тебе нужен конь, Керован. Идем к табуну свободных.

Мы быстро миновали ровную площадку с шатрами киога. При дневном свете я увидел, что они большей частью черные или бурые, только один или два (в том числе наш) выкрашены в густую синеву. Каждый был украшен своим узором. По дорожкам, занятая какой-то игрой, бегала ребятня. Дети постарше несли корзины с бельем для стирки, с зерном для помола или порученных им младших братьев и сестер. Все приветствовали нас улыбками.

– Мне нравится твой народ, Обред, – от чистого сердца сказал я, отметив про себя, что никогда еще мне не было так легко среди такого множества сородичей по людской крови.

– И мне тоже, – откликнулась Джойсан. – За все наше долгое путешествие нас редко так встречали.

– Право, это малая благодарность за спасение Бриаты. Леро и Вала несколько часов назад привели кобылу с жеребятами – вышли в путь с рассветом. Кобылки уже бегают, пробуют играть. Славная выйдет пара.

– А Бриата? – спросил я.

– Ей нелегко приходится, особенно когда обе сразу проголодаются. Видели бы вы ее взгляд!

Мы засмеялись.

За лагерем Обред показал нам пасущихся по правую руку лошадей:

– Это табун избранных.

Два мальчугана верхом выполняли работу табунщиков.

Через несколько минут мы подошли к другому табуну, поменьше.

– Свободные. Я велел мальчикам отогнать годовалых, двухлеток и жеребых кобыл. Из оставшихся объезженных коней кто-то должен выбрать тебя, он и понесет тебя в дорогу.

Я оглядел два десятка животных – разной масти, но явно одного племени: всех лошадей киога отличали маленькие головы, короткие сильные спины, крутые крупы и широкая грудь.

– Как мне выбрать?

– Не тебе. Выбирают кони. Ты свистеть умеешь?

– Да.

– Тогда свистни. Первый, кто к тебе подойдет, и будет твоим избранным.

Я, припомнив времена войсковой разведки, вложил два пальца в рот и просвистал утренний сбор – наш сигнал к переформированию после утренней поверки.

Несколько лошадей подняли головы, но только одна сделала шаг-другой в мою сторону. И не отвернулась, когда я, подойдя, положил ладонь ей на плечо, а прядала ушами и со спокойным любопытством разглядывала меня.

Крупная кобыла, я бы сказал, в пятнадцать с половиной пядей, каурой масти с белыми яблоками величиной с мою ладонь на боках и крупе. Широкая белая полоса тянулась по лбу, и передние ноги до коленей были в белых чулках.

– Тихо, тихо, – приговаривал я, пока к нам подходили Обред с Джойсан. – Надо понимать, я ее избранник?

– Верно! Ее растила и объезжала Джонка, это Некия. На нашем языке это означает «глазастая». У нее острое зрение, особенно в темноте.

Я погладил мощную крутую шею кобылы:

– Ну, Некия, мы с тобой поладим?

Она согласно качнула головой, а потом так боднула меня, что я едва удержался на ногах и засмеялся. Редкостное рвение!

Обред улыбнулся в усы:

– Хорошее начало, господин. Сядешь на нее?

– Но ведь на ней ни седла, ни узды, как же мне править?

– Наши лошади слушаются движений коленей и наклона тела, Керован. Я не раз на целый день бросал поводья на шею лошади, и подбирать их никогда не приходилось.

Я для проверки провел ладонью по спине и шее Некии и, видя, что она стоит смирно, запрыгнул ей на спину. Очень непривычно было так править, и, когда Некия в ответ на движение моих ног двинулась вперед, я не сразу поймал равновесие. Но стоило нажать коленями или слегка откинуться назад, кобыла послушно отзывалась мне. По пути до лагеря я все дивился ее выучке.

И все же я не без облегчения получил из рук провожавшей нас Джонки легкое седло и сбрую. Пока я седлал лошадь и подгонял стремена, собрались остальные разведчики. Я насчитал вместе с Обредом пятерых мужчин, четверых мальчиков-подростков и семь девушек разного возраста. (Они меня удивили, ведь я привык к изнеженным женщинам Высшего Холлака, для которых подбирали самых смирных лошадок, а эти, как я скоро понял, считались самыми смелыми и искусными наездницами.)

Кое-кто привел дополнительных лошадей с легкими вьюками.

– Для охоты, – пояснил мне Обред. – На обратном пути, если позволит удача, задержимся поохотиться и привезем в лагерь свежее мясо.

Эти слова, как и солидные запасы, приходившиеся на каждого разведчика, свидетельствовали, что готовится не короткая вылазка на день или на два. Этот отряд собирался провести в пути много дней.

Я оглянулся на Джойсан. Сейчас мне очень хотелось остаться. Прошлая ночь во многом залечила созданный моей робостью разрыв, и мне хотелось теперь быть с ней, с ней одной…

Но, как она же мне и напомнила, я был связан словом, и мои желания – не причина от него отказаться. Пока отъезжавшие прощались, я склонился с седла к своей госпоже:

«Я бы лучше остался с тобой, Джойсан… Ты сама понимаешь…»

«Понимаю, – заверила она, и меня коснулось тепло ее мысли. – Я буду скучать. Но мне здесь есть чему поучиться, и Джонка так добра…»

Взяв обе ее ладони в свои, я коснулся ее лба губами, а потом поспешно отвернул Некию и больше не оглядывался, боясь, как бы не дрогнула моя решимость.

Двинулись мы к югу, чуть уклоняясь на восток. Земля всюду была ровной, только вдоль ручьев попадались рощи и перелески.

На мой вопрос, чего мы ищем, Обред ответил, что им нужны холмистые пастбища. Он объяснил, что многие поколения их лошадей были выведены в горах и лучше всего выживали на пастбищах с большей высотой.

– Лошадь, взращенная на косогорах, крепче на ногу и выносливее, – заметил он, поднимаясь на стременах, чтобы окинуть взглядом ровную линию горизонта. – На западе лежит большая пустыня, там только песок, колючая поросль и смерть. А вот дальше на восток мы надеемся найти холмы.

Заночевали мы у ручья. Я, утомленный дневным переходом, лежал на одеялах, подложив седло Некии под голову, да она и сама улеглась тут же, по обычаю скакунов киога. От ее бока веяло теплом, и мне было уютно смотреть на звездную россыпь и полную луну – но мыслями я устремился к Джойсан. И сам удивился, как остро мне ее недостает. Мы, с тех пор как осуществился наш брак, ни разу не расставались, если только она не отходила от меня к болящим, а это, оказывается, совсем не то, что уехать от нее на много верст. Думает ли она обо мне?.. С этим вопросом в мыслях я уснул.

На двенадцатый день пути наш маленький отряд выехал к большой реке, слишком широкой, чтобы переправиться без лодок или плотов. Обред повернул на запад в надежде найти узкое место, где наши кони могли бы переплыть.

В то утро я ехал рядом с юношей, почти мальчиком – на его смуглом лице едва пробивался пушок. (Здешние бородачи награждали меня удивленными взглядами, видя каждое утро за бритьем, а издали не раз по ошибке принимали за мальчишку.)

– Прекрасный рассвет, господин Керован.

Паренек глядел на меня с большим почтением.

– И тебе прекрасного рассвета, – ответил я, не сумев припомнить его имя, если мне его называли.

– Я Гарет, господин.

Когда я ответил воинским салютом, под его темным пушком на щеках пробилась краска.

– Благодарю, господин мой, но я еще не воин. Только готовлюсь к Празднику Перемены.

– К празднику?

– Да, до него еще месяц. Все, кто был избран в этом году, – он любовно потрепал по шее своего гнедого красавца, – должны будут доказать искусство охотников и табунщиков. Только после этого мы получим голос в Совете.

Мне припомнилось, как меня признали мужчиной: мой отец, Ульрик Ульмсдейльский, вручил мне тогда меч, который и сейчас был при мне. Я хорошо представлял, каково это – за один день превратиться из неопытного юноши в мужчину, – и помнил, как тяжело легла мне на плечи ответственность, как я под ее тяжестью сильнее прежнего почувствовал себя мальчишкой.

Гарет словно прочитал мои мысли и добавил сдавленным, еле слышным голосом:

– Иногда мне не терпится дождаться праздника, я был бы рад, случись он уже завтра. А в другой раз чудится, будто он несется на меня, как ужаленный оводом жеребец, а я застыл у него на пути…

Я долго молчал, размышляя, отвечать ли на скрытую мольбу в голосе подростка. Я ни с кем, кроме как с Джойсан, не советовался, решал все сам и держался ото всех особняком… Но можно ли прожить так всю жизнь? И, едва решившись промолчать, я услышал собственный голос:

– Сдается мне, те, что слишком спешат стать мужчинами, не понимают, что это значит. Те, кто, как ты, сомневается и задумывается, показывают себя мудрее и более зрелыми.

– Может быть, ты прав, господин, – задумчиво ответил он.

Мы ехали в тишине, шумели только воды большой реки. Мне пришло в голову, не впадает ли она в далекое море на юге. Эти земли были обширны, мы с Джойсан прошли лишь малую их часть.

– Откуда пришли ты и сера Джойсан, господин? – спросил мальчик.

– Из-за гор. – Я, повернувшись в седле, махнул рукой на вершины, которых уже не видел, но не переставал чувствовать, хотя стараниями моей жены непреодолимая прежде тяга ослабела.

– И мы тоже пришли с тех гор. – Гарет помрачнел. – Зимой Совет объявил, что пора двигаться дальше, хотя жатва была хороша и лошади отъелись. Погиб один разведчик – убит кем-то в горах. Тут мы и заспешили, хотя снега на перевалах было лошадям по брюхо.

Что-то в его словах кольнуло меня тревогой. Впервые за эти дни я вспомнил Галкура, чье прикосновение несло смерть и нестерпимое для человека осквернение души.

Меня вдруг пробрала дрожь, я невольно сжал колени так, что Некия подо мной заплясала.

– Какие они, страны за горами? Что за люди там живут? – Гарет ничего не заметил. – Я расспрашивал тех торговцев, что к нам заходили, но они так далеко не бывали. Хотелось бы мне изъездить те земли, повидать, что лежит за пределами нашей маленькой территории.

Я вспомнил жителей долин – тех, с кем сражался плечом к плечу и соседствовал на пирах, тех самых, что бросали на меня косые взгляды и почти не скрывали боязливого недоверия, когда я отказался от полученных от отца особых сапог, скрывавших мое «отличие». Но не делиться же такими воспоминаниями с этим нетерпеливым юнцом? И я вернул свои мысли к далекому прошлому, когда двое людей из долин принимали меня, как теперь приняли киога.

– Земли Высшего Холлака обширны, плавно спускаются к востоку, потому народ и называет их долинами. У каждой долины свой владетель – с малым войском для ее обороны. Среди воинов моего отца был Яго, он наставлял меня в искусстве войны и владения оружием. И не только биться на мечах он меня выучил…

Долины не всегда принадлежали людям нашей крови – в них, как и в Арвоне, немало следов другого народа, мы зовем его Древними. Они обитали в Холлаке в стародавние времена, но наши легенды гласят, что мы, придя в эти земли, застали их уже пустыми. Всё же следы остались, и находятся мужчины и женщины, которых жажда знания гонит на поиски старинных руин. Таким был Мудрый Ривал, он искал в Пустыне понимания – и немногого достиг, но не отступался. Я не раз сопровождал его в поисках, и однажды мы нашли чудесный талисман прошедших веков…

Я, увлекшись рассказом, пожалуй, сказал ему больше, чем намеревался, – уж очень жадно слушал меня Гарет. И когда я умолк, он стал горячо упрашивать продолжать.

– Да, расскажи еще, господин Керован! – звонко прозвучало сзади. Оглянувшись, я увидел девочку, колотившую пятками по круглым бокам мерина, чтобы не отстать от нас.

– Нита! – с нескрываемой досадой воскликнул Гарет. – Давно ты здесь? Ты же знаешь, что не след слушать разговоры, не предназначенные для твоих ушей.

Девочка с вызовом вздернула узкий подбородок, отчего еще заметнее стало ее сходство с мальчиком.

– Рассказывал лорд Керован, ему и упрекать меня, если он сердится.

Она обратила на меня темные глаза и вдруг насупилась:

– Ты сердишься, господин?

Я невольно хмыкнул и с серьезным видом, как мог суровее, ответил:

– Нет, не сержусь, но твой брат прав. Невежливо слушать разговор, когда люди не знают, что ты слушаешь.

– Ну, – безмятежно улыбнулась она, – тогда позвольте мне ехать рядом, чтобы можно было слушать, потому что твоя сказка, господин, лучше всех на свете.

Я покосился на угрюмого Гарета, но тут, к моему облегчению, Обред поднял руку, останавливая отряд.

– Пока сказкам конец. Может, в другой раз.

Вождь киога поманил меня к себе, и я, тронув пятками бока Некии, подъехал.

– Что скажешь, Керован? Попытаемся? Самое узкое место из всех, что нам попадались.

Я взглянул на бурую воду реки – рябь и водовороты выдавали сильное течение.

– Может быть, цепочкой по одному – и чтобы каждый всадник вел коня в поводу, пока не придется плыть.

– Хорошо.

Он громко дал указания остальным, и мы начали переправу.

Я шел первым, вел за собой Некию, пока дно не ушло из-под наших копыт. Тогда я поплыл, крепко держась за хвост кобылы и как мог спокойнее уговаривал ее:

– Спокойно, девочка. Еще немножко… спокойно.

Илистая вода подступила к подбородку и я, отплевываясь, сильнее забил ногами. Некия уже встала на ноги, вода струилась с ее седла и боков, а там и мои копыта нащупали опору…

Пронзительный крик разорвал воздух – сзади – и, не успел я обернуться, захлебнулся бульканьем. Я с силой шлепнул Некию по крупу и повернул назад, не сомневаясь, что кобыла легко доберется до берега.

Сам я греб к другому берегу, вытягивая шею, чтобы разобраться, что стряслось. Что-то большое билось на отмели, испуганно хрипело, и еще слышались крики. Мой взгляд нашел маленькое тело, увлекаемое течением вниз по реке. Я бросился следом, и очень скоро мощное течение подхватило и меня.

С трудом удерживая голову над водой, я опять нашел глазами слабо бьющееся тельце. И успел порадоваться, что кольчуга и оружие крепко привязаны к седлу Некии и сапоги не тянут меня ко дну. Много лет прошло с тех пор, как я плавал в тихих прудах с Ривалом, усваивал суровые уроки Яго, обучавшего меня держаться на воде, а бороться с течением мне никогда не приходилось. Мне бы самому выбраться из стремнины – куда уж помогать другому, даже если я сумею доплыть до него или до нее…

Собравшись с силами, я отогнал безнадежные мысли и поплыл дальше, но тут утопающий, бывший от меня уже на расстоянии вытянутой руки, скрылся под водой. Я не раздумывал – тело само изогнулось, уходя на глубину, обе руки протянулись вперед, шаря в мутной воде.

Легкие взбунтовались, кровь билась в ушах – воздуха! Мне нужен воздух! Я судорожно ударил ногами, забил руками…

И нащупал! Пальцы зацепили ткань, ухватили, а я уже плыл вверх, к воздуху и жизни, крепко зажав в кулаке скомканное полотно.

Самое лучшее вино на самом богатом пиру не сравнилось бы со вкусом воздуха, встретившего меня на поверхности. Я потянул за собой и добычу – казалось, что в руках у меня просто ком тряпья, – и наконец увидел лицо. Неловко загребая одной рукой, я стал продвигаться к далекому берегу.

Очень скоро тот воздух, что я глотал так жадно, стал жечь легкие. Мышцы рук и ног отяжелели, ослабли, помутившийся взгляд уже не различал берега.

Закрыв глаза, я отчаянно бился, чувствуя, как тянет вниз бессильная тяжесть чужого тела. Упрямо сжимая хватку, я бился, бился… пока вода не сграбастала меня, утаскивая ко дну.

Не сразу до помутившегося сознания дошло, что на моем плече лежит живая рука, а потом рук стало много, и они вырвали меня из смертоносных объятий реки.

Подняв глаза, я взглянул в лицо Обреду, смутно расслышал призывы о помощи. Еще лица… Меня подняли, понесли… понесли в темноту.

Что-то сдавило мне ребра, и я, слабо задергавшись, попробовал приподняться.

– Тише, Керован. Лежи смирно. Ты чуть не выпил всю проклятую реку, – проговорили надо мной; я с трудом узнал голос Обреда.

Я лежал ничком, чувствовал щекой жесткий пучок травы. Ребра снова сдавило, и на этот раз я пополз, как червяк, и тотчас скорчился – на сей раз от рвоты. Если судить по тому, сколько из меня вытекло, я и в самом деле выпил чуть ли не полреки. Большая жесткая ладонь Обреда бережно поддерживала мою голову.

Наконец я сумел оглядеться по сторонам более или менее осмысленным взглядом – хотя голова еще кружилась и больше всего на свете хотелось провалиться в сон.

Кучка людей сбилась вокруг распластанной на траве фигурки. На миг мне подумалось, что все было зря, что утопавший погиб, но тут ноги его дернулись. Я, шатаясь, подошел ближе.

Над маленьким телом склонялся Гарет – и у меня болезненно перехватило дыхание. Это его сестренку я вытащил из воды. Какая-то женщина яростно растирала ей грудь, потом нагнулась к лицу и вдохнула воздух в ее посиневшие губы. Среди общего молчания слышались только ритмичные выдохи: один, другой, третий… Я потерял счет, а женщина все не оставляла стараний.

Промокшая груда тряпья тихо охнула, затем еще раз. Киога взволновано зашептались, а потом, когда девочка задышала, разразились сдержанными криками радости.

Подождав еще, я наконец отвернулся, почувствовав, что если не сяду, так упаду. Обред обнял меня за плечи:

– И опять мы перед тобой в неоплатном долгу. Ты бросился за Нитой, хотя знал, что сам можешь расстаться с жизнью. Я еще не видел подобной отваги.

Сев, я отрицательно замотал головой:

– Не хвали меня, Обред. Я даже задуматься не успел – а если бы подумал, мог и не решиться. Такое не называют отвагой.

– Мои уста не назовут это по-другому, господин.

– Как это случилось?

Сейчас, когда я сидел на траве, слыша только шум реки и тихие голоса людей, все представлялось сном. Если бы не мокрая одежда, вполне мог поверить, будто ничего не было.

– У Ниты лошадь поскользнулась на камне и упала, сбросила ее в реку. Наших не случилось рядом, не успели подхватить.

Я слышал шаги за спиной, но от усталости не стал оборачиваться, пока голос Гарета не доложил Обреду:

– Она наглоталась воды, но должна оправиться.

Мальчик упал передо мной на колени и, не дав мне времени воспротивиться, взял и прижал ко лбу мою руку:

– Господин, я твой должник. Прими мою клятву верности и служения.

– Я приму твою дружбу, Гарет, и буду ею гордиться. – Голос у меня звучал хрипло, горло саднило. – И не более того. Я рад, что Нита поправится.

Мы еще немного поговорили, потом я уснул, а Обред отошел распоряжаться переправой. Проснувшись, переправился и я – к счастью, без новых злоключений. Заночевали мы на том берегу. Сидя на одеялах, я слушал, как женский голос ведет длинное напевное сказание о духе реки, что в обличье выдры пошутил над двумя юными звероловами. История была забавная, и я смеялся вместе со всеми.

Я обернулся на прикосновение к плечу. Гарет стоял рядом, обнимая за талию Ниту. Девочка еще не совсем оправилась от потрясения, но в глазах появился прежний блеск.

– Лучше бы ты рассказывал, господин Керован. Про шутки выдры все слышали, а про грифона в хрустальном шаре, которого твоя жена носила на шее, не подозревая, что он живой, – только мы с Гаретом.

– Нита! – Я поспешно усадил ее возле себя. – Где ты была?

– Я последней переправилась. Обред натянул веревку, меня обвязал петлей и переправил через реку, как корзину с камнями. Я говорила, что переплыву с лошадью, как все, но он и слушать не стал. Сказал, что ты уже на том берегу и чтобы я не искушала реку вернуть то, что уже побывало в ее власти.

Она помолчала, глядя на меня в упор, и ее голос дрогнул.

– Я обязана тебе жизнью, господин. Я… – Она быстренько утерла глаза и нос и начала заново: – Я благодарю тебя…

Тут она расплакалась. Я тронул ее за плечо: тяжело было видеть отважную Ниту в таком расстройстве. Ее всю трясло от рыданий.

– Это оттого, что она побывала близко к смерти, – беспомощно обратился я к ее брату. – Я и мужчин такими видал после сражений.

Я неловко, опасаясь обидеть, обнял девочку и притянул к себе. Она не противилась, и мы долго сидели так, слушая тихие всхлипы Ниты.

Наконец Гарет заговорил – так, чтобы слышал один я:

– Господин? А ты взаправду человек? Или из тех Духов Сна, с кем говорит Ниду, когда, заворожив себя ударами барабана, уходит в Иные миры?

Я взглянул на него через голову сестры:

– Взаправду человек, и ничего больше, Гарет. Хотя временами… – (Темные глаза мальчика не давали солгать.) – Иногда в меня входит другой, из прошлого. Он не… не от этого мира. Он из древности.

– А это? – Паренек указал на мои копыта – я, садясь, подобрал их под себя.

Знакомый холод пробрал меня, но я сумел ответить ему ровным голосом:

– Я… таким родился. В моем роду течет Иная кровь – так говорят предания. Мы связаны с Древними.

– Так вот откуда у тебя Сила!

– Кто тебе это сказал?

– Всякому видно, что ты особенный, и Обред, когда вы к нам приехали, рассказал, как ты предостерег отряд от смертельной ловушки Тени. И еще у тебя это, – кивнул он на мой браслет. – У кого нет Силы, не мог бы его носить.

– Может, ты и прав, – неохотно признал я, – только меня такому не учили. И не надо мне такого, по правде сказать. Хватит с меня, что я внешне иной, а изнутри не хочу отличаться.

Темные глаза блеснули в свете костра.

– Не о том ли ты говорил мне утром? Кого не беспокоит ответственность – или Сила, – тому ее и не причитается.

Улыбка у меня вышла мрачноватая.

– Ты вернул мне мои же слова – но, пожалуй, это нас обоих касается.

В ту ночь я не мог уснуть среди спящего лагеря. Перед глазами помимо воли вставали картины спасения Ниты. Я как со стороны видел себя, бурную стремнину, ее маленькую фигурку, свои движения – они казались невероятно замедленными, бессильными. Пот проступал на коже, стоило представить, как близка была смерть ко мне – и к Ните. А против смерти, думал я, дрожа в теплой ночи, нет у человека никакой защиты.

Неправда, возразил я сам себе, мужчина передает свою кровь другому и в нем продолжает жить. Мне вспомнился ясный взгляд Гарета, задорная привязчивая Нита, и я вдруг позавидовал их родителям. Каково это, когда у тебя есть сын или дочь, собеседник и утешение?

Мы с Джойсан уже три года были в истинном браке. Насколько я знал, она никогда не прибегала к искусству Мудрой, чтобы предотвратить зачатие, но детей не было. Наверняка это означало, что она не может понести от меня, – я снова оказался слишком не похожим на чистокровного человека.

Мне вспомнилось детство: отец, не отказывая мне в пище, одежде и воспитании, достойных его сына и наследника, всегда держал меня на расстоянии, не допускал близости. Только после его смерти – слишком поздно – я узнал, что такое отчуждение отчасти объяснялось колдовством моей матери, стремившейся отвратить его от «чудовища». Вспомнил я и детские свои клятвы: оскорбленный холодностью Ульрика, я поклялся тогда, что, будь у меня сын, я никогда с ним так не поступлю… И еще я вспомнил, с какой лаской и тоской говорила Джойсан о ребенке Утии.

Я глубоко вздохнул, почувствовав, как ногти впились в мякоть ладоней. Усилием воли заставляя себя расслабиться, я засмотрелся на новорожденную луну и яркие-яркие звезды. Здесь, на равнине, ничто их не загораживало, и звездный свод сверкал так, что голова шла кругом. Я внутренне съежился, и все мои печали показались глупой слабостью перед лицом их вечного безразличия. Но что-то во мне не давало принять такой приговор, признать себя мелким и ничтожным.

– Я человек! – сказал я равнодушно взирающим на меня звездам. – Я человек, и сегодня я спас жизнь.

Эта мысль меня немного утешила. Закрыв глаза, я приказал себе спать.

Еще десять дней мы ехали, все больше забирая к юго-востоку и высматривая на горизонте желанные горы. Наутро одиннадцатого дня я заговорил с оказавшимся рядом Обредом: спросил, отчего киога покинули те горы, что перешли мы с Джойсан, и правда ли, что его народ происходит из тех нагорий.

– Отвечу сперва на второй твой вопрос – нет. Я был еще так мал, что едва мог сам усидеть на лошади, когда мы пришли в эти земли. Ниду открыла нам путь… – Поймав мой удивленный взгляд, он кивнул. – Да, та самая Мудрая, ты ее видел. Мы все живем долго, а Сила Ниду продлила ее жизненный срок, как мало кому выпадало. Она стара, но как будто не старится… Владеющим Силой лучше не задавать вопросов. Она била в барабан и пела, а мы ехали сквозь серый туман… И когда он рассеялся, мы очутились здесь, в этой земле.

– А отчего покинули прежнюю? – спросил я, отметив про себя, что подтверждается догадка Джойсан: не пришел ли его народ через Ворота из Иного мира или времени.

– Я был слишком мал, чтобы понимать, а старшие никогда о том не говорили… Но помню, как прятался в фургоне и, выглянув в щелку, видел, как молодые мужчины и женщины уходят, скованные цепью за ошейники. Среди них была моя мать. Высокие худые люди со светлыми волосами и глазами погоняли их кнутами. Так в Арвоне оказалось странное племя – старики да дети и лишь несколько всадников в расцвете сил.

– Тяжелое воспоминание, – медленно проговорил я, подумав, что его судьба, пожалуй, суровее моей. – Ты, должно быть, тосковал по матери.

– Наверное, поначалу. Я многое забыл. Только одна та картина сохранилась. А здесь все стало иначе. Мы были свободны, вольно бродили по горам, ничего не боялись, пока прошлой зимой… то есть пока тот… – Он запнулся, подбирая слова… – Пока то, что носится по хребтам, не забрало жизнь Джервина. Мы с Гаретом были среди тех, кто это видел, и этого зрелища нам хватило. Мы свернули становище и ушли, чувствуя спинами дыхание Дракона, и нам очень повезло, что на перевалах нас не засыпала лавина, но никто из видевших это не думал повернуть назад.

Его слова, словно минуя разум, проникли прямо в нутро, укололи его ледяными иглами.

– Это? – перехваченным горлом переспросил я.

– Все видевшие увидели его по-разному, господин, но все согласились, что это недоброе создание, противное природе. Мне оно представилось желтоватым склизким и холодным – холоднее смерти и зловоннее падали. Оно неслось по древней горной дороге с проворством охотника, а молодой Джервин попался на пути. Он… окаменел… стоял и смотрел, хотя мы кричали ему, чтобы бежал. Его лицо… – У Обреда сорвался голос, и он не сразу продолжил: – Джервин, видишь ли, был сын моей сестры. Его впервые взяли в разведку. А меня преследует мысль, что смерть, которую он встретил, еще не окончена… нечистая смерть… нескончаемая смерть.

– Понимаю, – шепнул я, вспоминая свое. – Я тоже это видел.

– Ты? Когда? – не скрыл изумления Обред.

– Когда мы с Джойсан только вступали в ваши земли. Это была лишь тень… видение, если хочешь. Ужасное видение.

– О да. – Обред огладил поникшие усы – видно, задумался. – Оно и тебе представилось, каким я описал?

– Да. Красные полосы в желтоватом тумане… гудение, как от рассерженных пчел, или, может, какая-то безумная музыка.

– А я ничего не слышал. И у всех у нас так было: что-то виделось одинаково, но у каждого были и отличия. Одна Ниду видела ясно – или ей так казалось.

– Что она увидела?

– Охоту. Люди и чудища в погоне за существом из легенды. Противоестественная помесь женщины и птицы… нелепая и ужасная. Вроде гарпий из старинных арвонских легенд.

Гарпии? Перебирая воспоминания, я выхватил наконец одну крошечную фигурку из тех, что собирал мой друг Ривал в своих скитаниях по Пустыне, и услышал, как он, пытаясь приделать к туловищу отломленную ногу, говорит: «Правда, Керован, тело человеческое, а ноги похожи на птичьи. Но подходит точь-в-точь, а? Видишь? Жаль, что вторая нога потерялась». Я дивился одноногой фигурке: женское туловище с головой и конечностями плотоядной птицы. Хищное выражение крошечного лица нагоняло дрожь и заставляло попятиться – словно чудище вот-вот щелкнет клыкастым клювом и ринется на меня.

– Страшные твари эти гарпии, – сказал я, живо представив эту картину.

Обред кивнул:

– После ужасной смерти Джервина – после того, как это по нему прокатилось, нечего было ни хоронить, ни сжигать, – мы решили уйти. И ушли, и теперь снова ищем горы – безопасные, не замаранные Тенью.

Мы оба, не сговариваясь, оглядели плоские равнины.

Я, прищурившись, вскинул руку к Обреду:

– Гляди! Там, на западе, – что это?

Мне виделся поднимающийся из травяных волн горбик.

– Я ничего не… Да, вижу!

Дав знак остальным, мы повернули к тому взгорку.

На таких однообразных равнинах трудно определить расстояние. Очень скоро выяснилось, что примеченный мною пригорок был куда ближе, чем подумалось, и, соответственно, куда меньше. Некия перешла с рыси на плавный галоп, и вот приметное место уже перед нами.

– Колодец! – воскликнул Обред. – Но откуда он здесь, в такой дали от всякого жилья?

Я разглядывал выложенные из грубого камня стенки. Из глубины слышалось журчание воды. Под стенками теснились кустики с яркими и крупными оранжевыми цветами.

Обред, наклонившись, сдернул притороченный к седлу мех для воды.

– Ну что же, хоть пополним запасы и напьемся вволю. Надоело вечно беречь воду.

Он хотел уже слезть с коня.

И тут мне кольнуло запястье. Опустив глаза, я даже на ярком солнце увидел сине-зеленое сияние браслета. По нему бежали, свиваясь, золотисто-красные руны. Я не поверил своим глазам – колодец выглядел таким обычным, домашним, и трудно было представить…

Браслет полыхнул опаляющим жаром. Дар речи вернулся ко мне.

– Обред! Стой!

Вождь киога медленно приближался к колодцу и даже не повернул головы. Я оглянулся на отряд. Почти все застыли в седлах с остановившимися пустыми взглядами. Лишь немногие смотрели с беспокойством. Я выхватил в рядах знакомое лицо и всю волю вложил в крик:

– Гарет! Его надо остановить! Сюда!

Мальчик оторвал неподвижный взгляд от колодца, темные глаза обратились ко мне. И он, ударив пятками по бокам жеребца, расталкивая остальных, в мгновение ока очутился рядом.

Я, развернув Некию, поманил его за собой – вслед за широкой спиной Обреда. Тот уже почти касался кустов…

Склонившись, сдерживая Некию нажимом коленей, я обеими руками ухватил вождя за рубашку. Гарет вцепился в него с другой стороны.

– Направо! – выкрикнул я, и наши кони, приседая на задних ногах, развернулись от колодца.

Я погонял Некию, вжимая пятки в бока и одновременно держась за нее, потому что вождь был тяжел. Руку мне пронзила резкая боль – это Обред зубами вцепился мне в пальцы левой руки. Белки его глаз быстро наливались кровью. Корчась от боли, я еще крепче сжал пальцы, моля все слышащие меня Силы: «дайте удержаться, пока мы не утащим безумца подальше от колдовского места».

Еще несколько шагов, и Обред разжал зубы, обмяк в наших руках.

Я нажатием коленей остановил Некию. Обред, едва я его отпустил, ничком растянулся на земле.

– Позаботься о нем, – велел я Гарету, разворачивая свою кобылу обратно к киога. Из них один… и второй, и третий, а там и четвертый всадник сползали с седел, направляясь к гибельной ловушке. Я вскачь обогнал их.

– Стоять! – Развернувшись, я обнажил клинок, решив, что для них лучше чистая смерть от меча, чем темное рабство.

Двое при виде блеска стали замедлили шаг, а там и остановились, моргая глазами. Припомнив полузабытое предание, я замахал сталью между всадниками и колодцем – и, в самом деле, холодное железо отвратило их взгляды от ловушки.

– Назад – все назад!

Я теснил их конем, не переставая взмахивать клинком между ними и колодцем. Несколько лошадей, словно почуяв приказ своих наездников, стали отступать. Нескоро, по одному, все киога отъехали от колодца шагов на сорок – и там чары разом иссякли. Люди смешались, кто-то без чувств повалился с седла, кто-то кричал, хватаясь за голову…

Подошел, поддерживая шатающегося вождя, Гарет. Я спешился, предупредив его:

– Не поворачивайся в ту сторону. Тот, кто едва не попался, легче уступит во второй раз.

Обред содрогнулся:

– Думаю, второй раз мало кому выдался бы, господин. Это же… экая дрянь!

Он сплюнул, всем видом показывая, что его тошнит от самого упоминания о колодце.

Я повернулся к этому каменному капкану в окружении огромных, неестественно ярких цветов. Посоветовав Обреду с Гаретом оставаться на месте, я, заслоняясь от колодца мечом и сверкающим браслетом, шагнул ближе. С большой опаской обошел кругом, рассматривая цветы и камни. В чем кроется угроза? Неужели его жертвы сами бросаются вниз? Что-то хрустнуло у меня под ногой, я опустил глаза и увидел олений череп с приставшими к белой кости остатками шкуры. Чуть дальше лежали кости вилорога и другого зверя вроде маленького дикого кота. Я зачем-то опустил защищавший меня меч…

И сразу ощутил его зов, хотя и приглушенный Силой браслета. В ушах раздавалось журчание воды – воды жизни, воды вечности. Испей этой воды, и станешь бессмертным… неуязвимым… обретешь мудрость веков.

Я уже занес ногу, чтобы шагнуть, когда понял, что чуть не попался. Отскочив назад, я снова вскинул меч – и тут увидел, как шевельнулась поросль у колодезной стенки. Цветы…

Я моргнул. Почудилось или и вправду цветы уклонялись от стали? Снова опустив меч, я проследил, как они тянулись ко мне, извивались, раскачивались, лепестки, завораживающе прекрасные, раскрывались жадными ротиками…

Я поспешил поднять меч – и вот уже передо мной снова просто цветы. Я осторожно замкнул круг, перешагивая через все новые кости: они валялись в высокой траве, словно отброшенные пирующими.

Когда я вернулся к Обреду с Гаретом, вождь киога подвел мне Некию:

– Садись, Керован. Надо уезжать, пока нас снова не заманило. Мне уже почудилось, что он и тебя заполучил.

Я покачал головой и не взял протянутых поводьев:

– Пока не могу. – Обернувшись к ловушке Тени, я сдавленным от страха голосом продолжал: – Должен постараться его запечатать. Иначе он так и будет приманивать людей и животных.

Гарет ухватил меня за локоть:

– Керован, ты же сам сказал, что не учился обращению с Силой! Разве ты сумеешь?

– Не знаю. – По чести, мне приходилось с ним согласиться. – Но и не могу так уехать, не могу допустить новых убийств.

Я выдернул у него руку и направился обратно к колодцу.