– Должен быть другой выход!

Я бросила отчаянный взгляд на черную кобылу, с довольным видом вылизывающую первого жеребенка, а мои пальцы рассеянно гладили мордочку второго. Малышка забрала их в беззубые десны, пробуя сосать. Янтарные глаза Керована встретили мой взгляд. Холод, таившийся в их глубине, пока он боролся с притяжением гор, исчез. Его место заняла такая печаль, что я поспешила тронуть его за плечо, утешить.

Я знала, что моему мужу животные всегда были ближе сородичей, потому что звери по своей природе не судят по наружности, а отзываются на скрытое внутри. Горе отвергнутой малышки глубоко задело его.

Эти янтарные глаза. Они притягивали меня, их золотой отблеск разбудил тень мысли… Янтарь…

Рука моя нащупала и сжала подаренный Цвайи амулет: спелый янтарный колос пшеницы, вплетенный в виноград. Гуннора!

Я повернулась к кобыле.

– Керован, надо добыть кобыльего молока и полить им шкурку этой малышки. Выдави немного в свои ладони и вотри в шерстку жеребенка.

Он помешкал, словно гадая, что я задумала, но послушался, не задавая вопросов. Я отошла немного в сторону, так чтобы одним взглядом охватить кобылу, двух лежащих жеребят и мужа. Закатное солнце потускнело, уходя на покой, а небо на западе окрасилось в почти янтарный цвет моего амулета. Над головой висел бледный призрак дневной луны. Я закрыла глаза, обратила лицо к этой лунной тени и представила себе Гуннору, как ее всегда описывали, хотя никто не утверждал, что видел ее воочию, потому что она с незапамятных времен была воистину духом.

Женщина… налитое тело, но с тонкой талией. Темные глаза и волосы, накидка сочного янтарного цвета, драгоценный амулет, точь-в-точь как мой… Я наполнила сознание ее образом, удерживая его всем напряжением воли. И беззвучно, мысленно произнесла слова, переполнявшие сердце:

«Гуннора… Ты, опекающая женщин, наша опора в боли и страхе… Ты, питающая посеянное зерно, поднимающая колосья… прошу твоей помощи: пробуди и укрепи материнскую любовь в этой матери, не дай погибнуть беспомощному. Да будет всегда твоя воля…»

Отсчитывая время лишь ударами сердца, я удерживала перед собой ее образ, тянулась к нему… коснулась…

Тепло зародилось у меня в ложбинке между грудями, окутало тело. Ее темные глаза – это был уже не образ, созданный усилием мысли, – они были настоящие! И долгий миг они смотрели прямо в мои глаза.

А потом связь оборвалась, тепло, только что разгоравшееся жаром, снова стало мягким. Я заморгала, оглядываясь, снова чувствуя щиколотками покалывание жесткой травы, а щекой – ласковое дуновение ветерка.

Керован круглыми глазами уставился на мой амулет.

Я, опустив взгляд, увидела, что знак колоса еще светится, пульсирует в такт биению моей крови.

Он облизнул губы.

– Джойсан?

– Я здесь, – отозвалась я. Что он увидел в те короткие мгновения, если смотрит на меня такими глазами?

– Мне было почудилось… – Он тряхнул головой, растерянно взъерошил свои непокорные темные кудри – шлем его лежал поверх сброшенной кольчуги. – Мне почудилась на твоем месте другая. Всего на миг, и я глазам не поверил.

Черная кобыла тихонько фыркнула. Склонив голову, она сделала шаг и встала нос к носу с отвергнутой малышкой. Я затаила дыхание – и вот она уже вылизывает вторую дочь. Кобылка, широко расставляя подгибающиеся ножки, добралась до материнского бока и стала жадно сосать, помахивая похожим на ершик хвостиком.

– Спасибо тебе, – прошептала я, ощущая в себе то же нелепое стеснение в горле, с каким смотрела на Утию с Акаром. – Да будет всегда твоя воля.

Керован обнял меня за талию, и мы постояли так – пока его рука не дернулась, сжав меня почти до боли.

– Что? Керован… – Но я уже слышала сама. Раскатистый грохот копыт.

Муж отвернулся от меня, нагнулся за мечом и встал, как был, без кольчуги, между мной и приближавшимися всадниками. Сердце у меня колотилось теперь не от радости, а от страха, и я тоже потянула из ножен свой клинок. Пальцы, крепкие, как оружейная сталь, перехватили мою руку и остановили.

– Нет, Джойсан. Их слишком много.

Преодолев страстное желание обнажить меч, я сглотнула и опустила его в ножны. Муж был прав, и умом я признавала его мудрость, восхищалась хладнокровием. Он медленно, напоказ заложил большие пальцы за пояс и стоял, всем видом выражая уверенное спокойствие.

Я насчитала двадцать скачущих к нам всадников. Их скакуны принадлежали к той же породе, что и наша кобыла, только цвета разнились от серого до каурого в мелких белых яблоках. Не менее яркими выглядели наездники.

Когда они молча остановились перед нами, я с удивлением увидела, что группу составляли как мужчины, так и женщины, одинаково одетые в льняные блузы с широкими рукавами, украшенные яркой вышивкой. Их штаны, тоже полотняные, из грубого дикого льна, были заправлены в высокие мягкие сапоги, со шнуровкой из крашеной кожи. На некоторых были цветные узорчатые одеяла – проделанная посередине дыра позволяла носить их как плащи.

Все они были одного племени: темнокожие, темноволосые и темноглазые, носы с высокой переносицей и резкие скулы. Почти у всех волосы были заплетены в косы, а кое у кого из женщин косы были перевиты яркими шнурками. Медные ожерелья, украшенные грубо обработанными камнями, отражая лучи закатного солнца, вспыхивали разноцветными искрами – малиновыми, индиго и нефритово-зелеными.

В руках каждый держал короткое копье с угрожающе зазубренным наконечником.

После затянувшегося молчания передовой всадник – смуглый мужчина средних лет с густой щеткой усов над губой – тронул бока коня пятками и поставил его напротив моего мужа. Общий язык Арвона прозвучал в его устах непривычно и жестко:

– Как вы сюда попали? И зачем? Не думаете ли угнать коней?

Он слегка шевельнул короткими пальцами, и копье внезапно нацелилось на нас.

– Позволь сказать, киога такого не любят.

Керован мотнул головой:

– Мы не крали лошадей, а спасли одну… и ценную, как мне кажется.

Зубы вожака обнажились в усмешке, в которой не было и намека на веселость.

– Ты так говоришь, иноземец, и каждый пойманный как ты, так скажет. Но Бриата не отбилась бы от табуна даже для родов, если бы…

– Обред, гляди! – перебил его речь чей-то крик. Я, вздрогнув, нашла глазами кричавшего. Молодая женщина с красными и золотыми шнурками в длинных косах, глядя большими глазами, указывала… на меня.

Я в недоумении оглянулась, гадая, что ее так поразило. Всадники отряда заахали, перешептываясь.

Их вожак Обред вдруг коснулся ладонью лба и поклонился так низко, что его жесткие усы чуть не запутались в лошадиной гриве.

– Прости, сера. Я не узнал тебя. Прошу простить, Мудрая.

Муж тоже уставился на меня, вернее сказать, на мою кольчугу. Я поспешно опустила глаза.

Амулет Гунноры блестел уже не так ярко, но и солнце почти скрылось, так что виднее стал янтарный свет, нараставший и убывавший в такт биению моего сердца. У меня вырвался прерывистый вздох. Керован чуть кивнул, ловя мои мысли, и я поняла: он, как и я, считает, что опасность миновала.

Я облизнула сухие губы и сумела ответить ровным голосом:

– Волей Гунноры я сумела помочь Бриате, но она и жеребята все еще нуждаются в заботе. Мы с мужем оставим ее вам и пойдем своей дорогой.

– Жеребята? Двое?

Обред пошарил взглядом в высокой траве, нашел глазами старшую кобылку, уснувшую рядом с матерью.

– Воистину, сера, это чудо. Двойня – и оба живы? И Бриата приняла обоих?

– Да, благодаря моей госпоже.

В голосе Керована звучала такая гордость, что у меня вспыхнули щеки. Я отвернулась подобрать свой мешок, и Керован поднял одежду с кольчугой, но, едва он выпрямился, Обред, сойдя с коня, покачал головой:

– Ты ведь не уйдешь, сера, не дав нам выразить свою благодарность? Бриата – ведущая кобыла, без нее наши табуны не найдут дороги. Киога не забывают долгов, а этот долг воистину неоплатный. Но мы постараемся заплатить, сколько можем.

Керован колебался, разглядывая невысокого мужчину и явно сомневаясь, принимать ли предложенную помощь. Тогда вождь киога выдернул из поясных ножен кинжал и протянул его моему мужу:

– Клянусь на клинке, господин. Мы обязаны облегчить вам путь и о вас позаботиться. Надеемся только, что вы задержитесь достаточно, чтобы мы успели возместить часть долга.

Керован не отводил взгляда от лица предводителя, но меня коснулась его быстрая мысль:

«Согласна, Джойсан? Мне кажется, он не кривит душой…»

«И мне тоже», – отозвалась я.

Муж кивнул и, хлопнув ладонями, поднял правую в воинском приветствии:

– Твоему дому привет. За гостеприимство у ворот благодарность. Спасибо тебе, Обред.

Вскоре мы, верхом на конях киога, оставили позади Бриату с ее жеребятами. Одолжившие нам скакунов всадники остались с ведущей кобылой, чтобы позаботиться о ней до утра, когда она с малышами оправится для долгого пути.

Заходящее солнце купалось в багрово-золотых переливах, окрашивая пурпуром изнанку облаков. Обред не сдерживал коней на ровном плоскогорье, и я радовалась ровной побежке своего мерина, потому что после Высшего Холлака ни разу не садилась в седло. Мышцы, привычные только к пешей ходьбе, скоро заныли, и мне пришлось только надеяться, что становище киога не слишком далеко.

– Вчера, идя пешком, я почувствовал, что размяк. – Я повернулась и увидела, как Керован скорчил печальную гримасу. – А сегодня, скача верхом, я уверился в этом!

Я рассмеялась:

– Вы вторите моим мыслям, господин. Тем не менее, если сравнить с лошадьми Высшего Холлака, таким, как эти, надо радоваться.

– Красавцы, – согласился Керован, поглаживая лоснящуюся шею своего скакуна. – Горячие, с легким ходом, а при том ласковые и спокойные.

– Наши кони – наша жизнь, как и мы для них, – обернулся в седле Обред. Уже темнело, и его лицо виделось смутным пятном. – Без наших быстроногих и мудрых скакунов не было бы киога. В стародавние времена они унесли нас от гибели к новой жизни – каждого и каждую на своем избраннике, и каждый взял с собой лишь то, что мог вынести конь. Наше созвездие – Кобылица. – Он указал на южный край неба, где начинали проступать звезды. – Весной за ней следуют ее Близнецы. – Он придержал коня, понизив голос, чтобы его слышали только мы. – Говорят еще, что, когда Кобылица с Близнецами сойдут на землю этого мира, наступит конец скитаниям киога, мы обретем свой дом.

Мне подумалось о странных Воротах, сквозь которые мы три года назад попали в Арвон, – не такие ли привели к «новой жизни» и народ киога? Они совсем не похожи на всех, кого мы здесь встречали, – ясно, что родом не из этих краев. А как легко они приняли нас с мужем, стоило только увидеть родившуюся двойню? Я с беспокойством соображала, не ждут ли они теперь, что «свой дом» сам собой вырастет перед ними… хотя мне так понятна была их тоска по месту, которое принадлежало бы только им, и желание покончить со скитаниями.

Темнота сгущалась, так что ехали мы теперь медленнее. Я отпустила поводья, позволив коню самому выбирать путь, – его ночное зрение было много острей моего. Обред несколько раз выезжал вперед и тихо советовался о чем-то с передовой всадницей – той самой женщиной, что указала ему на меня. Как видно, киога в поисках ведущей кобылы сильно удалились от своих пастбищ, и меня при этой мысли кольнула тревога. Обред верно сказал: Бриата не должна была так далеко забрести, даже если искала уединения для родов. Ее как будто привели… туда, где мы ее нашли.

Я задрожала. Не в первый раз нас с мужем так направляли случайные (с виду) события, вынуждая вмешаться в противостояние Света и Тьмы. Что, если его страхи оправданны? Что, если Галкур и вправду пытается вернуть того, кого считает своим?

Мы подъехали к роще серебристых в лунном свете деревьев. Вблизи стало видно, что роща, как ударом великанского меча, рассечена надвое. Рассечена прямой и гладкой дорогой, блестевшей, как речная вода. Смутно, приглушенно звучали крики ночных птиц. Обред повернул коня на эту дорогу, и я, со встрепенувшимся вдруг сердцем, уже готова была последовать за ним…

Темноту расколол крик:

– Обред, стой!

Мой мерин шарахнулся и заплясал на месте: это Керован, вскачь обогнав маленький отряд, поставил свою кобылу поперек дороги. Зеленовато-голубой свет, освещавший его лицо, исходил от браслета Древних на руке.

– Стой! Кто дорожит своей душой, не ступайте на эту дорогу. – Он развернулся в седле лицом к нам. – Смотрите! Посмотрите на нее сквозь свет моего браслета! Хорошо смотрите!

Я, щурясь, снова вгляделась в прямой как стрела тракт.

Правдивый талисман моего мужа сорвал с глаз чародейский морок. Дорога в его свете виделась мерцанием, лежащим поверх мертвой темноты, как плесень блестит на гнилом пне.

Стало слышно, как кого-то рвет. Обред свесился с седла, и я тоже почуяла смрад, всегда выдающий Место Тьмы. Сдерживая тошноту, я отвернула коня от страшной ловушки.

Мы, сделав крюк, поехали дальше, но уже в другом порядке. Мы с Керованом и вождем киога выдвинулись вперед на случай, если впереди поджидает еще что-то подобное. Обред обернулся к моему мужу:

– Благодарю за спасение моих людей, господин. Не захочешь ли ты вместе с нами поискать новые весенние пастбища для жеребых кобыл? Твой талисман в этой колдовской стране – великое благо!

«Что ты думаешь, Джойсан? Я бы поехал – вдруг узнаю что-нибудь, что пригодится в пути?» – явственно дошла до меня мысль Керована.

Я сомневалась и не слишком хотела одной остаться среди незнакомцев… Но мужу с этими людьми, видимо, было легко и спокойно. В наших странствиях у него не было товарища, кроме меня, и если здесь он найдет друзей…

«Я не прочь ненадолго остаться с ними… и разведать путь было бы неплохо», – ответила я.

– Я поеду с вами, Обред, – согласился муж.

– Благодарю тебя от всего народа. Где ты нашел такой браслет? – спросил вождь.

– В ручье неподалеку от Места Древних. Он мог пролежать там несчетные годы – наши люди туда не заходят, и они давно заброшены. Но мне он пришелся, словно для меня сделан, хотя и ковался за века до моего рождения. – Помолчав немного, он засмеялся, будто что-то припомнил. – Тебе это должно понравиться, Обред. В сущности, его нашла моя лошадь, Хику. Вывела меня прямо туда, где он лежал.

Обред тоже хмыкнул и тут же стал серьезным:

– Он и прежде тебя спасал?

– Много раз… – В голосе Керована сквозила грусть. – Обычно он всего лишь предостерегает, хотя по некоторым признакам в нем скрыто большее – Силы, которых я не знаю, я ведь таким делам не обучен. Я воспитывался как воин, и воинское умение успел испытать, потому что за горами, в Высшем Холлаке, идет война.

– Мы слыхали о ней от торговцев. Киога мало с кем общаются, но война в соседних землях не позволит о себе забыть. Вы с женой бежали из разрушенного дома?

– Да, в Пустыню, вместе с нашими людьми. Но в Арвон ведет немного дорог, и других выходцев из долин мы в пути не встречали.

– Зимой поговаривали, что в эти земли вернулись природные уроженцы Арвона и привели с собой невест из долин. Торговец клялся, что Всадники-оборотни получили девушек в уплату за помощь долинам.

Кобыла под моим мужем запнулась, словно наездник слишком сильно сжал ее бока коленями.

– Всадники-оборотни? Они заключили союз с долинами?

– За такую цену они продали свои мечи. И сражались за долины, хотя своим отрядом и по своему обычаю – о том, каков этот обычай, немало шепчутся, – но, как видно, цели достигли. Торговец Кларет рассказывал, что войне в Высшем Холлаке конец.

Конец войне! Я покосилась на Керована и увидела его обращенное ко мне лицо. Это была радость, хотя радоваться приходилось только за других – меня нисколько не тянуло возвращаться в долины, к руинам взорванного Иткрипта, отстраиваться… Хотя я радовалась за тех из моих людей, кто хотел, а теперь сможет вернуться.

«А ты, Керован? – безмолвно спросила я. – Не думаешь вернуться в Ульмсдейл?»

Он отозвался без заминки:

«Сама знаешь, что нет. Тот я, что сражался с проклятыми ализонцами, рад их поражению, но у меня там нет дома».

Я в душе согласилась с ним, но последние слова напомнили, что своего дома у нас, по правде сказать, нет нигде. И я со вздохом приказала себе благодарить судьбу за временное гостеприимство киога.

Это гостеприимство и встретило нас через несколько минут. Огни, люди – после скачки сквозь тишину и темноту лагерь киога (их кожаные шатры подтвердили то, о чем я и так догадывалась: это кочевой народ, следующий за своими стадами) словно вскипел с нашим приходом. Главной здесь была, надо полагать, невысокая коренастая женщина, потому что Обред, спешившись, сразу подошел к ней и завязал негромкий разговор. Керован помог мне сойти с коня, и мы остановились в свете стекающихся к нам факелов.

– Джонка, глава племени. – Женщина милостиво склонила голову и улыбнулась. – Обред рассказал, в каком мы перед вами долгу, и я с радостью признаю этот долг, потому что Бриата – моя избранная. Все, что есть у киога, ваше. Оставайтесь у нас желанными и почетными гостями.

По ее знаку юная девушка поднесла нам чашу привета.

Я омочила губы в темной жидкости, а потом с удовольствием глотнула сдобренного травами и медом вина, ароматного и крепкого. Серебряную чашу я передала Керовану, и он тоже выпил. Джонка завершила обряд приветствия, глотнув из чаши и выплеснув оставшиеся в ней капли к полной луне, а самые последние – на землю.

– Валона, – обратилась она к подносившей чашу девушке, – покажи гостям, где они могут отдохнуть и освежиться. Я же позабочусь о пире.

Какое было блаженство стянуть тяжелую кольчугу и умыться благоухающей травами водой. Валона принесла в шатер наши мешки. Ей помогала девочка, которая почтительно поклонилась, прижав ладонь ко лбу, но заговорить стеснялась. Я вытащила из мешка чистый дублет и поморщилась, заметив, как он измялся.

– Как почетной гостье мне бы надеть лучшее платье и парадную накидку, – буркнула я рывшемуся в мешке Керовану.

– Да и мне тоже… то есть я про накидку. Но они же не ждут, что мы, после того как пересекли равнину и принимали роды у кобылы, будем благоухать духами?

– Надеюсь, – пробормотала я, раздирая гребешком сбившиеся волосы.

Через несколько минут мы, умытые, причесанные и наряженные в лучшее, что нашли (как ни беден был этот наряд), вслед за своей юной проводницей прошли между шатрами в ту сторону, где звучал смех и пахло съестным.

Ели мы сидя, скрестив ноги, прямо на бурой слежавшейся траве. Богатство стола и мастерство поваров противоречило простоте обстановки. Рыба и водяные курочки, рис с орехами и ранним луком, плоды и хлеб – после двух дней на дорожном пайке угощение киога затмило величайшие пиршества, какие устраивал мой дядя Кьярт в своем Большом зале.

За едой никто не разговаривал – пока наши чаши снова не наполнили медовым вином. Джонка сидела справа от меня, одетая теперь в простое полотняное платье с вышитым лифом и рукавами. Юбка была с разрезом для верховой езды. На ее высокое положение указывала только серебряная подвеска на груди – полумесяц со следом лошадиной подковы, но взгляд темных глаз говорил о мудрости и привычке командовать.

– Расскажи нам, сера, как ты нашла и спасла Бриату.

Я, запинаясь, пересказала события этого дня, не забыв упомянуть о помощи мужа при родах, но прежде всего подчеркнув, что жеребята родились и были приняты матерью волей Гунноры.

– Гунноры? – Джонка смахнула прядь длинных темных волос и вопросительно подняла брови. – Это ее знак ты носишь? – (Я согласно кивнула.) – Много у нее Имен, и все Истинные. Для киога она – Великая мать, Мать Кобылиц…

– И я в пути видела ее знак под разными Именами, – согласилась я, – и я благодарна, что она сегодня отозвалась на мой призыв.

Когда пир подошел к концу, Джонка с Обредом отошли обсудить завтрашний поиск новых выпасов для жеребых кобыл. Я отдыхала, прихлебывая вино и разглядывая новых друзей. В свете факелов блестели камни ожерелий и браслетов, всюду сверкали яркие краски. Киога одевались согласно своей веселой говорливой природе, так не схожей с молчаливостью рыбаков Анакью. Куда ни глянь, я встречала улыбки и откровенное любопытство…

Нет, не только.

В тени одного из шатров сидела женщина, и ее темные пытливые глаза словно не отражали света костров – глаза больше напоминали провалы на каменном лице. Ее взгляд я чувствовала щекой, как холодную руку, коснувшуюся тебя ночью.

Мне нелегко было отвести от нее взгляд. Отвернувшись, я обратилась к застенчиво улыбавшейся Валоне:

– Кто это, Валона?

Девушка послушно завертела головой, разглядывая толпу:

– О ком ты, сера?

– О той… – Я указала рукой, но в тени шатра было пусто. – Она только что была здесь… женщина в темном плаще.

– С глазами, которые скрывают все внутри?

– Да. Кто она?

– Ниду, шаманка. – Девочка придвинулась ближе ко мне. – У нее великая Сила…

Вспомнив темное худое лицо, я легко поверила ее словам.

За спиной прозвучали мягкие шаги, голос Джонки сказал:

– Вы с мужем, верно, устали, сера. Я провожу тебя в гостевой шатер.

Мы прошли за ней в большую палатку, где недавно умывались. Шатры киога делали из лошадиных шкур и расшивали косичками из окрашенного конского волоса. Узорчатое одеяло отделяло место для сна. Джонка указала нам на кувшин с водой и полотенца на резном сундуке. Рядом стоял табурет с плетеным сиденьем, на нем лежала чистая ночная сорочка.

– Путь труден, сера, и всего, чего хочется, на спине не унесешь. Я надеюсь, она тебе подойдет. Мы почти одного роста, хотя я пошире в кости.

– Какая красивая! – восхитилась я, погладив тонкое полотно с изящной светлой вышивкой. – Спасибо тебе, Джонка.

Она глазами указала на верх палатки:

– Мы привыкли в хорошую погоду откидывать полог, чтобы видеть восход Кобылицы. Но если хочешь, я опущу его…

– Я привыкла ночью видеть звезды, Джонка. Пусть остается открытым.

– Тогда доброй тебе ночи и прекрасного рассвета, сера.

– И тебе, Джонка. Еще раз спасибо!

Керован вслед за мной пожелал ей доброй ночи и, приподняв одеяло, скрылся в спальной половине. Я еще раз умылась и через голову натянула сорочку. Джонка не ошиблась, она висела на мне свободно, но, шнуруя лиф, я все задерживалась пальцами на тонкой ткани и прекрасной вышивке. Давно я не одевалась по-женски и, распуская волосы, чтобы их причесать, радовалась забытому ощущению.

До полнолуния оставался один день, луна, когда я задула свечку на низком столике, раскрасила палатку черными и светлыми полосами.

Луна… свет…

Я подняла голову, остановила взгляд на повисшем в небесах знаке Гунноры – в несказанной дали, но, как мне сейчас показалось, только руку протянуть.

Луна… свет…

Я заметила, что стою, раскинув руки и расставив ноги, запрокинув голову, всем существом устремившись к этому свету и тому, что он обозначал. Ощутив тепло на груди и распустив шнуровку, я увидела, что амулет снова светится.

Он словно втянул в себя весь свет луны, преломил и отразил ее янтарное сияние. Что-то во мне шевельнулось в ответ на почти неосознанное прикосновение – зато тело отозвалось на древний и неподвластный времени призыв.

Ноги уже несли меня к спальной половине. Царапнув ногтями по шершавому одеялу, я откинула его в сторону. Керован лежал на тюфяке, опустив темноволосую голову на руку. На мои шаги он широко распахнул глаза:

– Джойсан… этот свет.

Мои губы закрыли ему рот. Его руки обвили мою талию, губы прижались к ладони.

– Джойсан…

Само имя прозвучало лаской, и эхо его шепота заполнило мое сознание. Его прикосновения были как шепот крыльев, но сейчас он был самим собой и дал себе полную волю – ни сомнения, ни страхи нас не разделяли. И я была вольна в его тепле – вольна отдавать и принимать, как никогда доселе… вольна делиться…

Наполненные, насытившись единением, мы наконец отдались сну.