При виде того, что черным и обугленным восстало из прошлого, мне почудилось, будто время описало круг. Это была она – та, что родила меня, но никогда не была матерью. Только сейчас она осталась одна, ей недоставало Роджера, хотя бы неумело и без понимания, но применявшего Силу. И знак ее могущества – ее жезл пропал, разбитый в нашем прошлом столкновении. Моя же поднятая рука вместо верно служившего мне браслета ощутила на себе тяжесть щита.

С моего языка рвались слова, но они принадлежали не мне, а тому, кто восставал сейчас во мне, кого я страшился. Но преградить дорогу этому захватчику я был так же бессилен, как сдержать вторжение Гончих Ализона в долины.

Произнося эти слова, я, как опытный колдун, обратил волю на браслет, призвав скрытую в нем Силу. Я говорил и действовал, не отдавая себе отчета, но только так до́лжно было встретить эту… это существо. Потому что – трудно поверить, но в умершую женщину вселили новую, злобную жизнь.

Копье света отозвалось на мой зов, ударило в голову видения и, наткнувшись на непроницаемый щит, обтекло его, чтобы проникнуть внутрь и поглотить эту ожившую смерть.

Я видел, как женщина превращается в призрак. Ее руки дергались, словно на привязанных к запястьям нитях. Напрасно – потому что она, созданная внушать ужас и отвращение, не вызвала во мне страха. Не находя опоры и помощи в моих чувствах, она сгорала на глазах. Старая ненависть вновь пожрала ее. Но кто же выставил ее против меня – и зачем?

От ее горящих рук в воздухе оставались смрадные черные полосы. Но и они были бессильны, не складывались в колдовские знаки. Во мне шевельнулось презрение. Если так проявляет себя Темная Сила, как же она ничтожна! Разве настоящий мастер выставил бы такого поединщика?

Или это видение было самой Тефаной? Что, если ее ненависть пережила саму смерть и сохранила видимый облик? Может быть, колдовство Пустыни усиливает и воплощает даже такой ущербный Дар, как у нее?

И все же – ничего у нее не вышло. Смерть поглотила ее вторично, или собственная ненависть разгорелась таким жаром, что пожрала носительницу. Ее не стало. Я долгую минуту смотрел на ее рассыпавшееся прахом подобие, ожидая второй попытки. Если это явление – дело Галкура, тот, несомненно, способен и на большее.

Я вздрогнул, услышав голос Джойсан. В стычке с воскресшей ненавистью я забыл о ее присутствии.

– Это была иллюзия? Ведь правда, иллюзия, Керован? Она… я знаю, она умерла.

Соображай я проворней, не будь так поглощен случившимся, ответил бы осторожнее, не коснувшись того, что вполне могло оказаться истиной.

– Она меня страшно ненавидела. Возможно здесь – в землях Силы – частица ее уцелела и заново укрепилась настолько, чтобы…

– Неужели правда, что ненависть живет и после смерти? – В голосе Джойсан слышалась дрожь.

Скорлупа, облекавшая меня со времени ночного сновидения, дала трещину, развалилась, освобождая меня для боя. Я шагнул к ней и обнял. Те, владеющие Силой, играли нами. Я сейчас ничего от них не хотел – ни помощи, ни угроз. Я желал битвы с ними – со всеми! И для этого, чувствовал я сейчас, было единственное средство. Я должен сохранить себя в настоящем мире – остаться Керованом. Джойсан была мне якорем. Якорем? Как видно, яд их Силы уже коснулся меня, если я готов увидеть в ней вещь, служащую моим целям.

Джойсан настоящая! Она – любовь, а не ненависть, даже если я не мог ответить ей таким же чувством, не верил, что способен на подлинную любовь. Но использовать Джойсан… не стану! И все же, споря с собой и сомневаясь, я крепко прижимал ее к себе.

Ее тело приникло к моему, словно две половинки сошлись – наконец-то – в целое. Я поцеловал ее – второй раз с тех пор, как ее узнал, как узнал ее отважную душу. Она – самое лучшее, самое верное, что дано обрести мужчине в мире, полном коварства, тайн и Темного Зла.

Мы цеплялись друг за друга, и я готов был благодарить обрушившуюся на меня ярость матери. Потому что наше единство наверняка сильнее всего, что обратит против нас Пустыня.

Локон упал ей на щеку – я и его ласково поцеловал, ощутив аромат волос, словно вплетенная в косу цветочная гирлянда передала им свою жизнь. Ее ладони – легче пуха – снова лежали на моих плечах, и все же я чувствовал их сквозь кольчугу и кожаный подлатник – и всегда буду чувствовать.

– Керован, – чуть задыхаясь, выговорила она, – если, чтобы вот так привести тебя ко мне, требуются гнусные иллюзии, пусть являются почаще!

Я снова накрыл ее губы губами, в надежде, что она не видит меня насквозь. Потому что на несколько вырванных у времени мгновений я стал человеком – в полной мере человеком. Теперь же то, иное, что двигало мной, захватило меня крепче прежнего. Я целовал ее – но чувство ушло.

Она уперлась руками мне в грудь, высвободилась – и я сразу ее отпустил. В ее глазах было столько горя, что ее боль пробилась ко мне, уже теряющему способность чувствовать. Я больше не мог ответить ей, как мечтал, – да, несмотря на чары, я мечтал ей ответить.

– Ты… ты снова от меня ушел.

Она сказала это совсем тихо, и голос срывался, словно к горлу подступили слезы, и только гордость мешала им прорваться.

– Почему? Что во мне такое, что оставляет тебя холодным?

Она заломила обожженные солнцем, исцарапанные руки движением человека, дошедшего до края. Розоватый отлив ее перстня – даже его заливала тусклая серость.

Я отвернулся, не в силах видеть ее – ее светлого взгляда, прекрасных глаз, лица. Тот другой во мне еще бился за жизнь, и ярость этой борьбы сотрясала даже мое тело. Только у этого другого не было надежды. Я был обречен будущему, которого не желал и не понимал, в котором не было места Джойсан, потому что она, при всем величии ее сердца, не сумеет последовать за мной туда.

– Дело не в тебе – вовсе не в тебе, – хрипло выговорил я. – Не думай, что это из-за тебя. – Слишком жестоко было бы позволить ей так думать! – Это из-за меня – на мне лежит проклятие. Поверь, это правда. Верь мне!

Я заставил себя снова повернуться к ней лицом. Мне хотелось взять ее за плечи, трясти, пока не пообещает исполнить мою просьбу. Это ведь чистая правда – мне нечего было ей дать, а брать и брать, пока она не подернется пеплом, как кольцо на ее руке – не мной подаренное кольцо, – этого я не мог. Она должна понять!

– Я верю, – ответила она. И уронила руки. Стояла прямо, вскинув голову, и смотрела невесело, но тот рвущий сердце взгляд пропал. – Да, я верю. Только я еще верю, что где-то в тебе заперт мой муж, лорд Янтарь, и он ко мне еще вернется.

Лорд Янтарь… На миг я растерялся, а потом нить памяти натянулась. Так она назвала меня, когда я нашел ее в глуши во главе кучки беглецов, когда она приняла меня за Древнего, вздумавшего прийти им на помощь.

– Ты – он, и ты – Керован, – продолжала она, – и, может быть, кто-то еще. Но кем бы ты ни был, ни в одном из вас нет такой Силы, что оторвала бы меня от тебя. Этого не будет – никогда!

Что тут было возразить? Я уже знал, что воля ее несгибаема, как меч у меня на поясе. Мне было страшно – за нее. Мне хотелось ускакать прочь… бежать – но пришлось смириться.

Мы решили заночевать на том же месте, какие бы злые видения там ни являлись. В расщелине, куда уходила дорога, уже лежала тень, и мне не хотелось двигаться по ней в этих двойных сумерках. И вновь я, не в силах по-настоящему отдохнуть, следил за мерцанием следов – вот оно затемняется и разгорается снова, словно по ним, невидимые и неслышимые в этом мире, ступает множество ног. Как далек был от меня сон! Да я и сам, стоило вспомнить поджидавшие меня сновидения, не захотел бы ему поддаться. Хватит с меня видений!

Как видно, и Джойсан не было покоя. Она сидела со мной рядом и тоже следила за дорогой, крепко прижимая к груди шар с грифоном.

– Они идут… – Она нарушила затянувшееся молчание тихим голосом – немногим громче шепота. – Знать бы: это невидимки, живые, но зачарованные, обреченные вечно идти этой дорогой? Или только тени прошлого, сохранившиеся воспоминания?

Я, хоть и нечему было удивляться, удивился, что она тоже видит это мерцание следов.

– Я думаю, – добавила Джойсан, – что их влечет какая-то цель, но только их время, их мир – уже не наш мир. Керован… – Она так быстро свернула на другое, что добилась ответа, давать который мне не хотелось. – А твой сон? Вдруг и он из другого мира и времени?

– Не знаю. Я… – Словно чья-то рука ударила меня по губам, заставив умолкнуть. Этот сон я пересказать не мог, даже если бы и хотел. И если это был сон.

– Керован! – Джойсан схватила меня за плечо, хотя с тех пор, как я закрыл от нее свое сердце, тщательно избегала прикосновений. – Гляди!

Впереди, в расщелине, где дорога белой лентой пролегла меж двух высоких гладких стен… вот на что она указывала! Кроме пробужденного приходом ночи свечения символов, звезд, переливающихся следов – там возникло что-то новое.

Темные комья валились сверху на дорогу, разбиваясь на ней зловещими кляксами. Это зрелище напомнило мне действие виденных в лагере Имгри военных машин, предназначенных метать камни в ряды врагов.

В то же время усилилось свечение самой дороги. Падение камней (мы слышали резкие удары) и комьев земли не прекращалось. Словно кто-то пытался засыпать дорогу, скрыть светящиеся лунным светом защитные знаки.

Я вскочил и потянул за собой Джойсан:

– Надо идти – сейчас же!

Если дорогу перекроют, мы пропали! Во мне снова, будто того и ждало, встрепенулось чужое знание.

Джойсан ответила мне ровным взглядом и кивнула:

– Если надо – идем. Оставь вьюки. Я сяду на пони, а ты на Бураль.

Мы похватали припасы, что были под рукой, и фляги с водой, а остальное бросили. Животные, как и прежде, не проявляли страха перед дорогой – поначалу. Впереди громоздились черные кучи, но держались они недолго, таяли на глазах, растекаясь грязными ручейками. Словно, прикоснувшись к дорожной мостовой, твердая материя обращалась в жидкость.

– Запах… это тасы! – вскрикнула Джойсан.

Я тоже чуял вонь, как от их земляной ловушки, только здесь она сильнее ударяла в нос. Теперь моя кобыла визгливо заржала, вскинув голову, и пони ей ответил. Животные отказывались идти вперед, я с трудом совладал с кобылой. Джойсан не позволила своему малорослому коньку отстать – я слышал, как она ласково уговаривает пони.

Наваленная земля и вправду стекала с дороги, как струи дождя, а вот выворачивающая наизнанку вонь делалась все сильнее. Я уловил движение наверху, на боковых стенах, но не сумел разглядеть, кто там так лихорадочно возился, спеша отрезать нас от гор земляной плотиной. Даже когда тасы сползли ниже, подкапывая стены, чтобы спустить на нас оползень, их не было видно. Может быть, не совладав с дорогой, они собирались теперь сами на нас броситься – захватить, как раньше поймали Джойсан, используя как оружие послушную им землю.

Переднее копыто кобылы ступило в первый черный ручей. Такого крика я никогда в жизни не слышал от лошадиного племени, и рванулась она так, словно наступила в горящие угли. Ручей жирно чмокнул, выпуская копыто.

– Вперед… быстро! – бросил я через плечо Джойсан и обнажил меч.

Ее не надо было торопить – она сама лупила пони ладонью по крупу, погоняя его. Черная жижа уже залила копыта наших коней и, казалось, затягивала их, как трясина. И тут я заметил, что грифон в шаре разгорается ярче и ярче. Из него расходились лучи яркого света. И браслет на моей руке горел холодным огнем.

Джойсан сдернула цепочку и принялась раскачивать шаром. Так машут факелом, чтобы разгорелся сильней. Черный прилив отступал от этого сияния, как живая плоть сжимается от болезненного ожога.

Когда свет залил головы наших животных, они успокоились. Теперь моя жена ехала первой. Перемешанная с камнями масса черной земли таяла перед ней, и падающие сверху снаряды тоже отклонялись с нашей узкой, но безопасной тропы.

Я слышал голоса врагов. Прежде они молчали, укрываясь в темноте, теперь же с обеих сторон доносились их утробные вопли. Темные силуэты метались по стенам, и я не сомневался, что враги высылают отряды нам наперехват. Но вот на дорогу они не могли или не смели ступить.

Наши лошади потели. Резкий запах их пота отчасти забивал смрад тасов. Кобыла и пони то и дело встряхивали головами, но уверенно шли вперед, пока мы не достигли дальнего края завала.

Суета по сторонам дороги усилилась. Я уже готовился отразить отчаянную атаку. Но тут Джойсан подбросила шар в воздух, как бросают мяч. На миг в широко разлившемся сиянии я увидел этих созданий: они заслоняли глаза лапами-обрубками и с визгом разбегались, цепко, как ящерицы, карабкаясь по стенам. Над волосатыми телами торчали округлые головы, бледные диски глаз, метнув на нас последний взгляд, спешили обратиться к темноте.

Теперь нам не грозили ни обстрел, ни лавины, и лошади наши ускорили бег. Мы не пытались сдержать их тряского галопа. Лишь бы подальше убраться от засады тасов. Я надеялся, что этим тварям за нами не угнаться: неуклюжие коротышки едва ли способны к долгой погоне.

Перед нами, прямая как клинок и такая же светлая, лежала дорога. Ее свет пришелся кстати, потому что сияние в шаре Джойсан шло на убыль, а стены по сторонам вырастали с каждым шагом. Словно мы въезжали в глубокое ущелье…

Ущелье? Мне стало холодно… Расселина из того сна! Только сейчас я был на дне, а не летел над ней в небе – или что там было над ней. Я завертел головой. Теперь стало видно ночное небо – россыпь бледных звезд, таких далеких… Я ощутил себя в ловушке, взаперти и жадно глотнул воздух – вдруг стало так душно, будто оставшаяся позади жидкая земля меня все же накрыла.

Оглянувшись на Джойсан, я встревожился. Она поникла в седле и обеими руками цеплялась не за веревку, которой мы заменили узду, а за гриву пони.

– Джойсан!

Я повернул к ней кобылу. На мой крик она приподняла голову, обратила ко мне лицо – для меня оно было просто бледным пятном. Я едва успел подхватить ее обмякшее тело, прежде чем она, с закрытыми глазами, соскользнула со спины пони.

– Джойсан!

Я обхватил ее за талию, не обращая внимания на фыркающего пони и норовившую оттолкнуть его кобылу. Не знаю, как я сумел перетянуть ее к себе, и она замерла, припав головой к моему плечу, запрокинув лицо и не открывая глаз.

– Джойсан! – настойчиво позвал я в третий раз.

Шар на ее груди потух, не было даже того слабого огонька, что обозначал его Силу. Выгорел? Неужели отважная защита от тасов окончательно его истощила?

А Джойсан? Чем обернулось для нее такое перенапряжение воли? Мне вспомнился ее рассказ: как она заставила грифона вывести ее из подземелья и как после того обессилела. С тех пор прошло совсем мало времени – что, если второй раз добил ее? Меня бесила собственная беспомощность. Джойсан в одиночку вывела нас из этой схватки с Тьмой – моей заслуги в том не было. И чем я теперь мог ей помочь – как утешить?

– Джойсан!

На четвертый оклик у нее дрогнули веки. Она вздохнула, но на меня не смотрела и не заговаривала. Мне подумалось, что кобыла недолго выдержит двойную ношу. За это время надо отъехать подальше, потому что на пони Джойсан сейчас не удержится. А останавливаться под тенью этих земляных стен – безумие. Тасы способны повторить попытку и со второго раза добьются своего. Надо прорваться сквозь эту расселину – если у нее есть конец, в чем я, поглядывая вперед, начинал сомневаться.

Я привязал мою госпожу к седлу кобылы – Джойсан легче меня, меньше отяготит животное. Мой вес пони бы не выдержал, но у меня самого были крепкие копыта – пусть выносят. Дорога под ними была совсем гладкой на ощупь. Я перешел на рысь и понял, что легко угонюсь за кобылой. Пони жался ко мне с другой стороны, а я держался рядом с Джойсан – боялся, как бы она не упала, если веревка ослабнет.

С виду казалось, что она крепко спит, покачиваясь лишь вместе с движением кобылы. Нехотя отрывая взгляд от нее, я посматривал на стены по сторонам. И вслушивался, ловя посторонние звуки за топотом копыт. Но ничего не слышал.

И вонь уже не била в ноздри. Однако если этим тварям повинуется сама земля, они сумеют нанести нам новый удар. За край дороги я не смел ступить.

Остаток ночи (это был не сон – сны мои казались больше похожи на явь, по крайней мере те, что осаждали меня в последнее время) наконец миновал. Я двигался как в бытность разведчиком, когда, застигнутый зимней бурей, должен был дотянуть измученное тело до лагеря.

Ноги при каждом шаге простреливала боль. Кобыла понемногу перешла на шаг, тяжело дыша, и пони приотстал, повесил голову. Но упрямо тащился за нами.

Мои потухшие глаза улавливали перемены. Стены понижались, уже не казалось, будто они достают до самого неба. Я приостановился, дал кобыле отдышаться. Нашарил у седла флягу и сделал глоток – от него еще сильней захотелось пить. Но мы захватили из лагеря одну эту флягу, а Джойсан тоже нужна вода.

Она лежала, свесив руки по сторонам лошадиной шеи и спрятав лицо в жесткой гриве. Я не пытался ее растормошить. Пусть лучше поспит, пока мы доберемся до безопасного места, – если это сон. Я потрогал ее свисавшую руку – теплая. Не лихорадка ли у нее? Но сейчас, пока не выедем из расселины, мне нечем было ей помочь.

Я погнал кобылу вперед – она едва передвигала ноги и то и дело останавливалась, заставляя меня тянуть ее за повод или шлепать по крупу. Я так был занят, погоняя ее, что, только увидев посветлевшее небо над земляными кручами и меркнущий свет дороги, понял, что эту ночь мы продержались.

Хромой довел хромых до места, где расселина выходила в долину, и тут…

Дорога оборвалась!

На шатких ногах я пересек ложе долины и уставился на скалистый обрыв – склон горы, вставшей прямо перед нами. Дорога упиралась в него, словно гору эту выдернули со своего места нарочно, чтобы поставить у нас на пути.

Я с трудом снял Джойсан с седла. Дальше ходу не было. Долина была достаточно широка, чтобы издалека увидеть подступающего врага. И я, и наши лошади выбились из сил. Невдалеке протекал ручей, берег его порос травой. Я уложил Джойсан, поудобнее устроил ее голову на мешке.

Она была бледна и расслабленно лежала под моими руками. Если спала, то спала крепко. Расседланная кобыла нашла воду, вместе с пони глубоко погрузила морду в ручей. Я прилег рядом с Джойсан, спрятал ее руки у себя в ладонях и тоже уронил голову, хоть и помнил, что должен стеречь лагерь.

Не было уже сил гадать, что ждет нас впереди. Предстоящее восхождение вынуло из меня душу. Как нам победить горы – без припасов, без сил в этой мрачной стране… нет, не могу…

Голова моя упала на грудь.

И тогда…

Зов… огненный приказ обрушился на меня и заполнил целиком, вытеснив все, за что я цеплялся: Керована, человека, тянувшегося к Джойсан и к знакомой ему жизни. Я стал… Иным.