Джойсан здесь, у дороги Древних, а не в жуткой подземной ловушке – ни о чем другом я думать не мог. А потом она оказалась в моих объятиях, и я прижал ее к себе так крепко, что никакое Темное Зло не вырвало бы, – и готов был держать так, сколько хватит сил.

Она плакала, слезы заливали лицо, руки стиснули мои плечи так крепко, что я чувствовал это даже сквозь кольчугу. Я забыл обо всем, что глодало меня эти долгие трудные дни, склонил голову, отыскал губами ее губы, ощутил соленый вкус ее слез. Огонь вспыхнул и забушевал во мне, и мы забыли обо всем на свете, кроме нас двоих.

Только такие мгновения не длятся долго. Я разжал руки, вспомнив, кто я такой и почему эта великая радость для меня запретна. Пора мне снова одеться внутренней броней – не ради себя, ради нее.

Но если я готов был ее отпустить, то она – нет. Она только отстранилась совсем чуть-чуть, так, чтобы заглянуть мне в лицо, и всхлипы ее перешли в неровное, рваное дыхание.

– Керован… И правда Керован! – почти шепотом вскрикнула она.

Керован… Это имя окончательно разбило чары. Я хотел отодвинуть ее от себя, но она не далась, а замотала головой, как ребенок, который отказывается отдать милую сердцу игрушку.

– Нет, больше ты меня не бросишь. Ты был здесь… и хочешь уйти? Так не уйдешь же!

Я был здесь? Как ее понимать? Но охватившее меня тепло объяснило все. В пустой оболочке Керована затеплилась жизнь. Все мои добрые намерения, все знание, что так нельзя, что я нечист… Все готово было отступить перед этим теплом, перед ее словами.

Стиснув зубы, я взял ее за запястья. Надо силой разорвать объятия, оттолкнуть ее от себя. Но она извивалась в моих объятиях, боролась со мной, как будто была одной из желто-коричневых кошек.

– Нет! – уже громче выкрикнула она. – Как ты не понимаешь? Нет тебе свободы от меня – нет и не будет. Мы… Мы должны…

Голос ее сорвался. Не знаю, что выражало мое лицо, но ее лицо заливало отчаяние. Затем ее плечи поникли, ее руки обмякли в моей хватке. Теперь уже она отодвинулась.

– Пусти меня, – тихо проговорила она. – Не буду больше так тебя донимать. Я думала…

Голос ее замер, она провела рукой по щеке, потом откинула голову, отбрасывая с глаз, с лица растрепавшиеся волосы.

Ответить я не сумел: все силы ушли на то, чтобы смирить свои взбунтовавшиеся желания. Я мог только держаться – один. Она вздернула подбородок, глаза решительно блеснули. Все в ней: осанка, голос – сколько в них было воли и уверенности в себе – одевали ее броней крепче стальных и кожаных доспехов.

– У меня больше нет гордости, – сказала она, хотя вся ее напряженно выпрямленная фигура говорила о гордости. – Я слышала твои слова: «Ты мне не жена. Я не хочу быть тебе мужем», но не сумела принять их, как положено женщине. И погналась за тобой, потому что… только с тобой, Керован, я могу верить в себя. И если ты опять отвергнешь меня ради службы Имгри – да разве такой, как он, смет говорить тебе: «Делай то, делай это»! – я последую за тобой. Даже если ты присягнул ему…

Она, прищурив глаза, всматривалась в мое лицо, а я все не мог найти слов для ответа. Как, не умея совладать с собой, я найду в себе мужество от нее отгородиться? Чувства мои грозили взбунтоваться.

Я покачал головой, радуясь, что можно ответить хоть на один простой вопрос.

– Я никому не присягал. – Эти слова дались легко. – Я сам решил ехать. Если бы не считал, что так надо, никто бы меня не заставил.

И наверное, чтобы уйти от ее вызова, я заговорил о своем деле – о полученных Имгри сведениях, что Ализон ищет Силу.

К счастью для меня, она заинтересовалась.

– И как, удалось тебе найти в Пустыне союзников?

Я рассказал о Всадниках-оборотнях.

– Так-так… А кого ты ищешь теперь? – спросила она.

Я судорожно вздохнул и покачал головой. И стал рассказывать, как вернулся в разоренный лагерь. Когда назвал имена Элис и Джервона, она вцепилась в мое плечо:

– Так они выжили! Удержались на земле! Я думала… Я так и надеялась.

Теперь уже я спросил:

– А ты куда пропала?

Она немного отодвинулась, пригладила волосы. Я только теперь заметил, что поднимается ветер, а солнце скрылось за тучами. Она хмуро взглянула на небо.

– Будет буря. В воздухе чувствуется. Там, наверху, – она махнула рукой на крутой каменистый откос, – есть где укрыться… Идем.

Я не нашел причин для отказа. Пошел за ней и повел за собой кобылу и пони. Только теперь я вспомнил про кошек. Они куда-то скрылись.

Подъем был нелегок, а тучи становились все гуще и темнее. Когда мы обогнули стену и вошли во внутренний двор, начали падать первые капли дождя. Небо на западе прорезали вспышки молний. Раскат грома был тяжелее, чем грохот ализонских боевых машин, толпящихся в горле какой-то узкой долины.

Я расседлал кобылу, освободил от вьюков пони. Джойсан подхватила часть груза, унесла в темный промозглый зал. При виде маленького вьюка она заметила:

– Элис позаботилась. Как я рада! Но где же она? И Джервон? Ты их отослал… Или они сочли меня погибшей и?..

– Это дорога. Только нынче утром она отказалась ехать по ней дальше, сказала, что для них это запретный путь. Мудрая, не расстающаяся с мечом, – я о таких и не слыхивал. Наверняка она не из долин…

– Если этот путь не для них, она, конечно, должна была знать. Нет, она не из долин и не из Пустыни, ее родителей выбросило на наш берег море. Сама она родилась здесь, но по крови чужая.

Когда на замок хлынул ливень, внутри совсем потемнело. Ее лицо виделось мне смутным пятном.

– В ней Сила, – продолжала Джойсан. – А Джервон… – Она запнулась, но сразу продолжила ровным голосом: – Он принял ее такой, какая она есть. Она ценит его не ниже себя, и он ее – не выше. Они – две половины, сложившиеся в одно целое, что сильнее каждого поодиночке. Это непросто и не часто случается, но когда случится… Да, им обоим досталось сокровище, о каком другим и мечтать не приходится.

В ее голосе мне послышался вызов. Не желая препираться с ней о том, что тяготило нас обоих, я снова спросил, что произошло, когда ее поглотила земля.

И услышал странную повесть о темном подземелье тасов. И о спасшем ее грифоне.

– Не знаю, что пробудило его мне в помощь. Сила ли моей воли или мое отчаяние вернуло его к жизни. Его свет открыл мне выход в… очень странное место.

И она описала зал с перегородчатым лабиринтом и то, как, разобрав сложенный перегородками рисунок, пробралась в его середину. Там она притулилась и уснула или попала под действие новых чар, чтобы проснуться под стеной этого замка.

– Здесь есть плоды и вода…

Она вдруг спохватилась, выскочила во двор, но тут же вернулась, со смехом стряхивая капли с волос, и положила на пол между нами дыню.

– Дай-ка мне свой нож. Мой… все мое оружие пропало в темноте.

Вытянув мой нож из поясных ножен, Джойсан принялась резать дыню на ломтики. Один кусок она сунула мне в руку.

Мякоть была сладкой и сочной – вкуснее лакомства я не припомню. Я достал свои дорожные галеты, и мы их тоже поделили: Джойсан сходила ополоснуть руки под стекающей с притолоки струей и обсушила их, встряхивая в воздухе.

– Здесь еще много всего – и ягоды, и водяные коренья… Я здесь не голодала.

– А кошки?

Джойсан сидела совсем рядом, легко могла бы коснуться меня рукой, только руки она держала сложенными на коленях. И ни разу не протянула ко мне.

– Да, кошки… Ты не поверишь, Керован, только они совсем не такие, как наши животные. Они понимают мысли и умеют мысленно говорить. Еще здесь есть… был, я его после первого раза не видела – маленький медведь, и он тоже это умеет. Кошки велели мне ждать, мол, кто-то придет. С башни я увидела дорогу. Вот только знать бы… – Она приподняла ладонь и принялась ее разглядывать. Потом протянула ладонь ко мне и задала вопрос: – Керован, ты лучше меня знаешь долины. Ты такое когда-нибудь видел?

На ее пальце, даже в грозовой мгле, я увидел кольцо. И против воли – я боялся прикосновения – я взял ее ладонь и поднес ближе к глазам.

Камень в перстне был неправильной формы. Странное дело: едва я взял ее руку в свою, этот камень – если то был камень – стал лучше виден, и я различил его цвет: желтый в нем сливался с розовым оттенком.

– Керован!

Я не нуждался в предупреждении. Ее рука лежала на моей правой ладони. С полускрытого рукавом кольчуги браслета потянулся к перстню отчетливый яркий луч и словно напитал камень. Тот в ответ разгорелся ярче.

Джойсан вырвала ладонь из моих невольно сжавшихся пальцев и прижала руку с перстнем к груди, почти касаясь хрустального грифона. Но скрытая в талисмане Сила не отозвалась.

Она приподняла другую руку, словно готова была сдернуть кольцо с пальца, но передумала.

– Думаю, в нем нет ничего плохого, – нерешительно заговорила она. – Ты, может быть, не разглядел, а ведь камень вырезан в виде кошачьей головки, хотя человек так вырезать не мог. Эти кошки…

– Ты уверена, что они настоящие?..

– Не померещились? Ты же сам их видел – они такие же настоящие, как он… – Она снова протянула ко мне руку с перстнем. – Ты что, когда они остановили тебя на дороге, принял их за наваждение?

– Нет. – Кем бы ни были те два зверя, кому бы они ни служили (если служили), в их реальности я был уверен. Элис не ошиблась, меня привели сюда с какой-то целью. Я рад был бы отказаться от этого вывода, да не мог. – Где ты его взяла?

Она рассказала, как обыскивала руины, как открыла запертую – запертую снаружи – дверь, как она сказала, «впустив внутрь время», и как успела увидеть уцелевшее за ней прошлое. И как все на глазах рассыпалось, оставив только перстень в солнечном пятне.

История была из тех, что сочиняют сказители, но я поверил каждому слову.

– Никогда таких не видел, – медленно начал я. – А он… – я тронул пальцем свой браслет, – указывает на связь твоего перстня с Силой.

– Пустыня много чего скрывает – разве не так говорят наши легенды? Мне почему-то кажется, что ему и было предназначено… – Она взглянула на меня или, по крайней мере, повернула ко мне лицо – глаз в темноте было не видно. – Предназначено, – повторила она, – достаться тому, кто откроет дверь. На зачем наложили такое заклятие, что оно значило…

– Он не от Тьмы.

– Знаю, – просто согласилась она, погладив грифона на груди. – Он бы меня предупредил. Очень красивый перстень… и очень необычный, а уж как он мне достался… Я чувствую, что он мне подарен.

И опять в ее тоне послышался вызов, словно Джойсан опасалась, что я стану уговаривать ее выбросить находку. Но я о таком и не думал. Джойсан, с тех пор как бежала со своими людьми из Итдейла, так мало видела красоты – да и раньше, пожалуй, немного. Мне нечем было ее одарить, кроме грифона, а он так же случайно попался мне на глаза в Пустыне. Мне только стало грустно, что я не сумел бы подарить ей и колечка – такого, каким бы она дорожила.

Я вслепую искал Джойсан, и не моя была заслуга, что нашел. В такую удачу верилось с трудом. Легче было поверить, что меня направляла или вела некая разумная Сила. Горькая мысль, и признавать ее не хотелось. Меня… или нас… затянула какая-то сеть. Чья? И зачем?

Приходилось смириться и с тем, что мы пока останемся вместе, потому что некому было вывести нас из Пустыни, а оставить ее одну я не мог – да она и не осталась бы.

А значит, надо быстро восстанавливать внутреннюю броню, внушить себе, что все наши чувства – ошибка, что, если я сейчас им уступлю – как легко было бы это сделать! – ей будет плохо.

Я не позволял себе поддаться своему внутреннему побуждению. Я вел жестокий бой со своими желаниями, с заново зародившейся во мне болезненной тоской. Меня так тянуло снова обнять Джойсан!

Она сама, без моей помощи, выбралась из беды, с какими я давно не сталкивался. О будущем думать не хотелось: нас обоих, может быть, несло навстречу новым опасностям. Пока я разбирался в путанице своих мыслей, сводя их к жестокому решению, Джойсан снова заговорила:

– Здесь не место покоя, какие попадаются в долинах. Я в таком однажды бывала, Керован, когда Торосс выхватил меня из рук захватчиков после падения Итдейла. То было чудесное место… и он там умер. Я верю всем сердцем, что он ушел легко. А здесь только вековая пыль, ничего больше. Однако кошки дали слово, что здесь нам ничто не угрожает. Ты тоже это чувствуешь?

Ее рука с кольцом нашла мою руку. Я не удержался, переплел ее пальцы со своими. Джойсан здесь, со мной… в безопасности, а бушующей снаружи грозе до нас не добраться. Я не чувствовал здесь движения Древней Силы. Даже после ее рассказа о заколдованной комнате – здесь было только тепло, исходившее от нас двоих, а не от чужих чар.

В эту ночь, которую мы с Джойсан вместе коротали в разрушенном замке, мне вновь приснился сон – не менее яркий, чем тот, что несколько дней назад показал мне спящего. Только в этом видении не было света – совсем. В полной темноте (или это я был слеп?) я мог только чувствовать – и слышать.

– Напрасно стараешься, – прорезал эту тьму надменный и резкий, как удар, голос. – Различия между нами установились давным-давно.

– Различия? – Этот простой ответ был окрашен суховатой насмешкой. Первый голос переполняла Сила, однако она не произвела впечатления на второго говорящего. – Странное слово для того, что встало тогда между нами, Галкур.

Теперь я ощутил гнев, раскаляющийся до багряной ярости и заливающий меня в этой слепой тьме, угрожая сжечь дотла. Ярость взметнулась высоко – и пропала. Я чувствовал: тот, от кого исходил этот дикий гнев, подчинил его, запер за стеной, какую не проломишь внезапным штурмом.

– Ты играешь словами.

На сей раз он – или оно – излучал ледяное презрение – или обещал его?

Я понял, что каким-то непонятным мне образом не только слышу слова, но и способен взвесить силу чувств, а они здесь были важнее.

– Ни с чем я не играю, – ответил тот легкий, усмешливый голос, выказывавший лишь поверхностный интерес к спору. – И уж никак не с людьми. Они в лучшем случае весьма несовершенные орудия. Неужели ты этого до сих пор не понял, Галкур?

– Ты называешь имена! – прорычал первый голос – точь-в-точь снежный кот, каким оборачивался Херрел. Но я точно знал, что говорящие – не из оборотней и не из людей.

– Почему бы и нет? Не унизился ли ты до нелепой людской веры, будто имя дает одному власть над другим? Ха, Галкур, не думал, что ты, даже потрепанный годами, до такого дойдешь.

– Годы меня не тронули! – Жаркая ярость полыхнула и снова погасла, мгновенно обузданная говорящим. – Я тот же, кем был всегда, – и таким останусь!

– Вот это любопытно, Галкур. – Второму, как видно, нравилось повторять это имя. – Ты, наверное, очень гордишься тем, кто ты есть и кем останешься. А кем ты был в ту ночь, когда какая-то женщина из долин своим крошечным Даром призвала тебя? Она считала свой план обдуманным и тайным. Она задумала перелить тебя в собственного мужа, как воду наливают в чашу. Чтобы ты через него породил сына, которого она (бездарно и неумело) задумала использовать в своих целях. Ты ведь всегда был неглуп, Галкур? Как же ты не предвидел, что сотканное столь мелкой тварью заклятие не удержит и частицы Силы – ни Темной, ни Светлой. Неужто ты так стосковался по телесной жизни? Ты и сейчас, после того, как с тобой обошлись, скажешь, что остался прежним?

Нота жалости жалила больно. Может быть, подумалось мне, потому, что это не настоящая жалость, а ее тень, коренящаяся в презрении.

– И вот, – продолжал второй голос, – ты отдался (или пытался отдаться) грубому заговору женщины, которая в своем племени, почти как ты в своем, выделялась гордостью и высокомерием. И что из этого вышло?

Вместо внятного ответа первый дал волю ярости. Я услышал мощный крик, ощутил пылающий огонь его гнева.

– Ты проиграл. Ты, Галкур, в прошлом двигавший горы, как игрок двигает фигурки на доске, – ты не сумел исправить ошибки в заклинании. И то, что ты в своей гордыне считал забавой, обернулось большим поражением. Начатая тобой игра еще не сыграна. Ты думаешь, спящий не ощущает нового твоего хода? Ты снова вздумал использовать людей в своих целях? Но он проснется, и новой встрече с ним ты не обрадуешься, Галкур. Как ты не понимаешь? В задуманное тобой зачатие вошла не вся его суть. Тебя вытеснила из семени лишь малая частица его Силы. Он, даже не повернувшись на другой бок, одним движением своей воли разрушил твой план. Лорд той долины получил сына – правда, не совсем обычного. Впрочем, всякий, кто обращается к нам за помощью, получает метку в душе или на теле – след нашего вмешательства. Та женщина, едва родив, поняла, что на ее зов ответил не тот, кого она призывала. И она ведь поплатилась за свою ошибку, Галкур? А тебе теперь придется принимать в расчет спящего, потому что он на сей раз не ограничится простым претворением сна в жизнь. Ты заварил кашу и должен расхлебывать последствия. И не думай, что новые твои пешки окажутся крепче прежних.

И снова взрыв гнева опалил меня пламенем ненависти.

– Наши дороги не сходятся. Где тебе понять, что лежит на моей!

– Думаю, ты и сам не понимаешь, Галкур. Тебя всегда губила торопливость.

Этот невозмутимый второй голос… Я вслушивался в него, улавливая не только слова – что-то еще? Воспоминание? Наверняка я слышу его не в первый раз. Гребень холма… Мужчина в серой одежде дарит мне коня… Человек с пронзительным взглядом, заглянувшим в самую душу, читавшим каждую мысль, и добрую, и дурную.

Нивор! Он сказал, так его кое-кто называет. Он…

Джойсан – она тоже его видела. Он обещал ей – обещал ей… Силясь поймать еще один обрывок воспоминания, я вдруг ощутил перемену. Эти два голоса из темноты – единственное, что убеждало меня, что я не один… мысль о Ниворе выдала им меня!

– Сасссссс!

Темноту разорвала молния, обожгла мне глаза и снова оставила в темноте. Я повис без всякой опоры над пропастью, куда, сорвавшись, падал бы вечность и вечность! Меня, ощутившего на языке горький вкус страха, швыряло туда-сюда коловращение двух Сил, схватившихся за трофей – за меня!

Я ничем не мог себе помочь. Я был беспомощной жертвой этих сцепившихся в бешеной схватке Сил. Никогда я не знал такого ужаса. Оборвись я в ту пропасть, и все, чем я был – что звалось Керованом, – пропало бы. Это будет конец безнадежнее обычной смерти тела.

А потом…

Словно брошенная из темноты веревка охватила меня кольцом. Уверенная поддержка увлекала меня от места, где Сила билась против Силы. Темнота рассеялась не сразу. А потом далеко внизу (не в пропасти – пропасть теперь осталась позади) затеплился мерцающий свет. Ослабев от минувшего ужаса, я висел в объятиях этой новой Силы и глядел, как ширится, растет сияние.

И снова меня увлекло в многоколонный зал. Теперь я очутился у самого помоста. То, что удержало меня и перенесло сюда, отстранилось.

Я оглядел тело спящего. По человеческим понятиям – уродливое, но оно виделось мне во славе могущества. Оно меня не пугало. В этом спящем воплотились милость и великодушие, до каких не возвыситься людским владыкам.

Стоя так, еще слабый после жестокого испытания над бездной, я увидел, как веки спящего дрогнули, медленно поднялись. И я встретил его взгляд.

Потом… не помню! Не могу вспомнить! Вот что мучит меня все сильнее, потому что в тот момент сновидение прервалось. Во мне осталась лишь потребность, сильнейшая потребность узнать… что узнать? Я даже этого не мог понять, лишь сознавал свою малость, не способную удержать и запомнить то, что следовало.

Я проснулся в свете дня, в разрушенном замке, под взглядом Джойсан – она смотрела так озабоченно! Мне не того было надо – я рвался обратно, чтоб узнать…

Джойсан… Одиночество, заполнившее меня при вести, что она попала в одну из страшных ловушек этих мест… Взрыв облегчения, когда она вчера оказалась в моих объятиях, – мало того что в безопасности, но и позволяет обнять себя…

Куда подевались все эти чувства? Пожалуй, они еще слабо шевелились – где-то. Да, они не пропали, но владевшее мною побуждение загнало их вглубь и подавило, оставив одно желание – скорее ее спровадить.

И я, мучимый жаждой взяться за главное, стал торопить ее в путь. Но не успел закрыть рот, как понял, что она не оставит меня, а если бы и решилась вернуться в долины, я не сумел бы проводить ее до границы Пустыни – не мог терять время на такое долгое путешествие. Теперь мною владела эта земля. Я не верил, что когда-нибудь сброшу ее чары, – вздумай я теперь ее покинуть, я оказался бы недостоин даже нынешнего своего звания получеловека.

Мы выехали из замка, спустились на дорогу. Я не сумел выдавить ни слова объяснения. Джойсан, верно, решила, что я обезумел – или околдован. Я то и дело ловил на себе ее озабоченный взгляд, и держаться она старалась поближе ко мне.

Но Джойсан теперь виделась мне тенью в мире теней. Настоящими были два голоса во мраке – Нивора и Галкура. Второй – я не сомневался – был из числа тех повелителей Тьмы, которых мы так страшились. А еще… спящий… Что я увидел в его открывшихся глазах? Какие узы нас связывали? Быть может, непрочные, но они могут – и должны – упрочиться, в этом я был убежден.

За все утро мы так и не обменялись ни словом – или я ни слова не запомнил. На привал остановились у начала ущелья, пробитого Древними через взгорья, по его дну все так же ровно и гладко тянулась испещренная знаками и символами дорога. Я, даже укрывшись в безопасности звездного островка, ощущал угрозу. Да, верно – неведомый мне враг уже сделал свой первый ход.