Я протиснулась в оконный проем, высунулась подальше, чтобы видеть белую ленту дороги под склоном. С высоты и, конечно, издалека дорога эта выглядела совсем не тронутой временем. Она словно ждала всадников, путников. Только сейчас, сколько видел глаз, на ней не было ни души. И все же сам вид дороги меня приободрил. Если – или когда… конечно же, когда! – я решусь покинуть убежище и снова тронуться в путь (не имея, правда, ни малейшего представления, куда мне направиться), она укажет, куда идти.

Теперь я принялась рассматривать склон, спускавшийся к равнине, так дерзко рассеченной дорожной лентой. В грудах камня я узнала другие руины, больше этих уступившие разрушительному действию времени. Мне подумалось, не попала ли я в обширный укрепленный город. Узкие бойницы наружных стен намекали, что строители опасались нападения с севера. Впрочем, сейчас дорога для меня была важнее нагромождения древних каменных плит.

Я обошла окна по всем сторонам башни, высматривала расположение крепости и ту часть хребта, на которой она стояла. Со стороны двора густо разросшийся плющ не дал даже глазка проделать. Птицы так раскричались, так забились среди лоз, что я мигом оставила все попытки раздвинуть зеленую занавесь. С востока я увидела такой же обрыв – только подальше от башни. Под ним виднелось желтое пятно, напомнившее о голых землях на окраине Пустыни. К западу тянулся длинный гребень, сильно расширявшийся от того места, где стоял замок. Там виднелись огороженные поля, стены построек, остатки сада.

При виде сада я вспомнила про голод и жажду и прервала разведку, чтобы поискать себе воды и пищи. В то утро, пройдя вдоль ручейка, я вскоре вышла к облицованному камнем водоему. Тут я решилась сбросить кольчугу и одежду, окунуться, оттереть кожу пучком травы, а потом взялась выполаскивать комья земли из волос. Оставив волосы распущенными – пусть сохнут на ветру, – я, как могла, отчистила и отстирала одежду. Солнце ласкало нагое тело, и я поймала себя на том, что напеваю, как напевали наши прачки, стирая белье в речке.

Напилась я вволю. Потом натянула штаны и жилет, хоть они и неприятно кололи чистую кожу, и попробовала, безжалостно раздирая еще влажные пряди, заново заплести косы. Пропал даже бронзовый зажим, который удерживал волосы под шлемом, так что перевязывать концы пришлось свитым из прочных травинок жгутиком.

Перебросив кольчугу через плечо, я отправилась на поиски ягодных кустов. На сей раз мне досталась и другая закуска. Я узнала водное растение, корневища которого, если их хорошенько отполоскать, оказывались сладкими и хрусткими. Хрустя ими, я вспомнила – хоть и смутно – иную жизнь: те давние времена, когда такие же корешки летом подавали на стол в Итдейле. Тетя моя была искусницей в изготовлении сладостей и придумала рецепт хранения этих мелко нарезанных корешков в меду для зимнего употребления.

Я оглядела свои руки в пятнах ягодного сока и блестевшие на солнце складки кольчуги. Итдейл был давно и так далеко, что тамошняя жизнь представлялась легендой сказителей – к этой, теперешней Джойсан она не имела никакого отношения. Перекинув через плечо тяжелую кольчугу, я отправилась исследовать сад. Но спелых плодов там не нашлось. Зато, раздвинув длинные стебли, я нашла две золотистые спелые дыни, хоть и мелкие, одичавшие. С ними в руках я вернулась во двор, который уже считала своим лагерем.

В траве вокруг шмыгали мохнатые зверушки, но у меня не было ни ножа, ни дротикомета, да и не хотелось здесь думать об убийстве – даже ради пропитания. Кошкам здесь, должно быть, богатая охота – а может быть, и медведю тоже, если он из той породы, которая, кроме ягод и тому подобного, не прочь полакомиться мясом.

Жонглируя дынями, я через обвалившиеся камни забралась во двор. Взрезать кожуру я собиралась поясной пряжкой. Дыни меня не только накормят, но и напоят. Солнце уже жарило так, что кольчуга нажгла плечо.

Со времени пробуждения я успела привыкнуть к одиночеству в замке и теперь вздрогнула при виде лениво разлегшихся на солнцепеке кошек. Самка, жмурясь от света, вылизывала лапы. Кот на моих глазах перекатился на спину, задрал кверху лапы и заерзал по теплому камню, как будто и у него спина зудела, как у меня под кожаным жилетом.

Я замедлила шаг, снова почувствовав себя нарушительницей их покоя, незваной гостьей. Кошка только взглянула на меня и снова принялась водить язычком по лапе. А вот кот сел прямо и хорошенько встряхнулся.

Я стояла с дынями в руках, нерешительно поглядывая на них. Даже в этой стране я не ожидала встретить таких удивительных созданий. Однако, собравшись с духом, я выговорила слова, какими у моего народа гость приветствует хозяина. Передо мной были не звери… Явно что-то большее.

– За привет у ворот, – услышала я собственный голос, – моя благодарность. За угощение на столе, – хотя я сама его собрала, а считать ли кошек хозяевами сада – еще вопрос, только задать его я не решилась, – добрые пожелания. Хозяину этого крова доброй судьбы.

«Хозяину этого крова? – эхом моих слов прозвучал ответ в голове. Если мысленная речь способна передавать усмешку, то это была она. – Красиво говоришь, женщина из долин. Как это у вас водится… Дай вспомню. Ах, да: „Путнику на дальней дороге добро пожаловать под эту крышу, и да будет судьба благосклонна к тебе в пути!“»

Так в долинах приветствовали незнакомого хозяевам гостя. Я в который раз изумилась: откуда бы коту знать точные слова приветствия. Неужели обитатели Пустыни научены нашей вежливости? Кот между тем продолжал: «Хорошо, что ты нас послушалась – и осталась здесь». Теперь в его мысленной речи не было усмешки. И следующие его слова меня не так уж удивили: «Зашевелилось что-то новое».

Не дождавшись продолжения, я села, скрестив ноги, на подсыхающую траву своей постели (в конце концов, он же признал меня гостьей!). Пристроив дыни на камень (сейчас мне было не до еды), я не задержалась с вопросами.

– Кто зашевелился? Тасы?

До сих пор я только от них видела угрозу, вот мои мысли и обратились в эту сторону. На миг во мне пробудился страх перед их зловонным подземельем. Воображение нарисовало, как рушатся стены (даже те, что устояли под грузом веков), как взбаламученная земля затягивает древний замок и нас всех вместе с ним.

«Может, и тасы – среди прочих».

Кот не то чтобы по-человечески пожал плечами, но что-то в его тоне намекало на этот жест.

«Нет, не то, о чем ты подумала, – не здесь. Старинная защита, наложенная на Карфаллин, еще держится и будет держаться не один год. Однако прошлая ночь видела всадников – ищущих, высматривающих. Что-то пробудилось, рыщет, вынюхивает, ведет охоту. Хотя мы еще не знаем наверняка, чего они ищут и когда начнется охота».

– Вы думаете, это из-за меня? Но если тасы уже проложили свои ходы под этими землями, значит начали они задолго до моего появления, – возразила я.

Мне показалось несправедливым сваливать на меня пробуждение Темных Сил – ведь я ни к какой Силе не взывала, разве только для спасения жизни. И, кроме той битвы в темноте, не обращала ее против обитателей Пустыни.

Да, тасы бежали от света, но вряд ли его лучи причинили им большой вред. Нет, я отказывалась принимать его обвинения!

Однако кот совсем по-человечески помотал гладкой головкой:

«Нет, даже с этим… – Он указал мордой на грифона у меня на груди. – Не такое грядет, что можно было бы расшевелить одним талисманом. Движутся Силы, отчего – мы не знаем… пока. Только все, что движется, от Тьмы. Давным-давно были установлены границы, созданы замки, наложены чары. В своих границах Свет и Тьма были вольны – всегда порознь. Сейчас эти сдерживающие чары пробуют на разрыв: там тронут, здесь дернут – проверяют, крепко ли держатся. По какой причине?.. Кто знает?»

– В долины вторглись враги. – Я ухватилась за единственное, что знала точно, хотя не сумела бы объяснить, с какой стати жителям Пустыни принимать это в расчет. У них, без всякого сомнения, имелась защита, какую не пробить никаким захватчикам. Стоит им воззвать хоть к наименьшей из этих Сил, и можно спокойно возвращаться к прежней жизни. – Я не знаю, как там идет война, только до сих пор мой народ отступал. Гончие Ализона проникли далеко – у них войско больше и оружие лучше. Не могла ли эта война затронуть и ваши земли?

Кошка презрительно вздернула губу.

«Одни люди… Им не призвать Силу. Ради них наша земля не шевельнется! Из нас любой легко обратит их в бегство или убьет. Нет, корень нынешнего движения в прошлом: пробуждается то, что давно уснуло. Те, спящие, еще не до конца проснулись, а то не ты одна – все живое между горами Арвона и морем знало бы об этом. Но они ворочаются во сне, и окутавшая их дремота тает. Быть может, их спячке конец. Мы – наш род – не знали, когда им назначено пробудиться. Грядут великие перемены…»

Она еще разок лизнула лапу и подобрала ее под себя.

«Плохо придется таким, как ты, если те проснутся по-настоящему, – заметила она. И я разозлилась, уловив в ее тоне нотку злорадства. – Разве что вы способны чему-нибудь научиться и отыщете в себе не только отвагу, но и волю к жизни».

Я решила не давать ей спуску. Не собиралась претендовать на Дар, которым не обладала, и все же, взглянув на нее в упор, ответила:

– Мы всю жизнь учимся. И я, если надо, научусь. – Мне вспомнилось обещание Элис, не исполненное из-за той земляной ловушки. С другой стороны, и ловушка меня кое-чему научила. Мне сразу пришло на ум, как трудно было сосредоточить волю на грифоне. – Что до отваги и воли, не нам мерить, сколько их в нас скрыто, но сколько есть, мы вложим в ожидающие нас испытания.

В голове у меня мелькнуло воспоминание о тете Мэт – мне почудилось даже, что последнюю фразу произнес ее голос. Что-то в этом есть, решила я. Когда-то слово госпожи Мэт было для меня законом. Я откинула назад кое-как причесанные волосы и, наверно, вздохнула.

«Приближается еще один твой сородич, – нарушил молчание кот. – Может, тот, кого ты искала. Во всяком случае, он смеет ехать белой дорогой. Ни руны, ни чары его не остановили, хотя его спутников обратили вспять. У него на уме одна цель – или он так думает. Я же думаю, что он и для другой пригоден».

Я вскочила, уронив дыни:

– Керован? Но откуда вам знать?

Затем в голову пришла новая мысль. В этих землях могли встретиться и другие люди: старатели, разбойники, мало ли кто. Напрасно я так уверена, что это и вправду Керован.

На мой вопрос снова ответило молчание. Я, скрепя сердце, ждала, пока эти двое совещались между собой. Добиваясь ответа, я только унизила бы себя в их глазах. Странно было чувствовать себя нетерпеливым ребенком перед такими существами. Во мне на миг вспыхнул гнев. Однако я подозревала, что в пределах Пустыни гневаться опасно, если только не умеешь подчинить себе гнев и обратить его в оружие, а мне такой подвиг был не по силам. Пора мне было научиться сдерживать себя.

Если обещанный ими путник был Керован, если он ехал сюда, прежде всего надо было подготовиться к встрече – к тому, чтобы вынести его гнев. Если в той скорлупе, которой он себя окружил, еще горят такие жаркие человеческие чувства. Я должна все обдумать, запастись ответами на каждый его довод. Разобраться с тем, что нас разделяет, для меня это было важнее, чем пробуждение спящих и шевеление каких-то там Сил.

Я, сев на свою кучу травы, постаралась совладать с нетерпением, сдержать частое биение сердца, принять по примеру этих кошек внешне невозмутимый вид. Дотянувшись до ближайшей дыни, я острым краем пряжки принялась неловко срезать кожуру, а сама думала, что, когда поем (не то чтобы мне сейчас хотелось есть, но неторопливая трапеза станет первым шагом к вожделенному самообладанию), надо бы разведать еще не осмотренные части руин. Хоть они и выглядят голыми, но где-нибудь могло найтись оружие.

Дыня созрела в самую меру, и я, забыв о хороших манерах, стала лакомиться ее розоватой сочной мякотью, сплевывала косточки в ладонь и складывала их кучкой подле себя. Косточки были лаково-черными. Маленькая, я, бывало, все утро нанизывала такие на длинную льняную нить, мастеря себе ожерелье из оставленных для меня кухаркой Хартой семечек.

Харта… Ее не было среди тех, кто ушел с нами через холмы после гибели Итдейла. Скольких мы потеряли! Я задумалась, есть ли в мире разумная Сила, решающая, кому жить, а кому пропадать, или нашими жизнями играет слепая судьба?

Я сходила умыться к ручейку, вытерла лицо и руки теплой от зноя травой, а на задремавших на солнышке кошек старалась и не глядеть. Уже без той робости, что сковывала меня в первый день, я снова вошла в большой зал с удивительными лавками-кошками. На сей раз я не стала подниматься в угловую башню, а прошла вглубь.

Там, в полумраке, темнел огромный закопченный очаг. Значит, обитателям этого замка, как и людям, требовалось тепло, чтобы согреться в зимнюю стужу, и в это время года Пустыня была не гостеприимнее приморской окраины долин.

На широкой тяжелой панели над очагом – там, где владетель долины поместил бы герб своего дома, сохранился глубоко врезанный символ, я такой уже видела. Округлое тело с распростертыми крыльями. Только здесь знак был тусклым от времени и с трудом различался в скудном свете. С двух сторон его сторожили кошачьи фигурки.

К очагу намело сухих листьев, от приветливого огня не осталось и следа. Я постояла немного, блуждая взглядом и пытаясь представить, как все выглядело, когда здешний народ пировал в этом зале, придвигая кресла и табуреты поближе к огню. Какими историями очаровывали их здешние сказители? И водились ли среди них такие, кто повествовал о подвигах героев, оживлял их в песнях и сказаниях?

Я подняла руку, хотела коснуться знака, но оказалось, что, даже встав на цыпочки, мне до него не дотянуться. Сначала крылатый шар показался мне почти невидимым на тусклом камне. Теперь же… Я заморгала и протерла глаза. Кошки… Разглядеть их было куда легче. Не огонь ли блестит в их пристальных круглых глазах?

Обманывает ли меня зрение в слабом свете, или у одной голова вправду крупнее, тяжелее, чем у другой? Переводя взгляд с фигурки на фигурку, я уверилась, что ошибки нет. Это не просто кошки, а портреты. И не их ли живые, дышащие тела дремлют сейчас на теплом камне двора? Ваятель запечатлел в камне кота и кошку – тех самых? На какие бы чудеса ни была способна Пустыня, поверить, что вижу портреты тех двоих, я не могла. Пусть время для Древних идет медленнее (а были ли среди Древних животные?), но не до такой же степени! А если так, здесь я вижу далеких предков той пары, и сходство, как видно, сохранилось через поколения.

Я шагнула в пещерное устье очага, разбросала ногами листья, надеясь наткнуться на обломки металла: крючья, которыми когда-то ворошили горящие поленья, или еще что-то, похожее на оружие. Нет, ничего не сохранилось.

Дверь справа вела на другой конец уцелевшей части здания. Покинув очаг с его настороженными котами-хранителями, я прошла туда. Зал за этой дверью можно было назвать галереей, и здесь нашлась обстановка побогаче каменных котов-лавок. То самое, что я искала!

Я с криком бросилась вперед, схватила потускневшую рукоять меча. Увы, потянув за нее, я вытащила из мусора на полу зазубренный обломок. Металл шелушился под пальцами. Под стеной лежало и другое оружие, словно свалившееся с уцелевших до сих пор каменных колышков. Но все было негодным. С досады я пнула эту груду, осыпав с железа ржавую пыль.

Дальше я попала в квадратную комнату, из которой поднималась лестница наверх – такая же, как в сторожевой башне. Я решила, что она ведет во вторую замеченную мной башенку – ту, что вместо знамени лорда украшало живое деревце. Ступеньки, жавшиеся к левой стене, показались мне достаточно надежными, и я полезла наверх.

Лестница привела меня к дверному проему. Ступеньки тянулись и дальше, но я, рассудив, что это помещение приходится прямо над оружейной галереей, вошла в него.

Этот зал был гораздо у́же – просто коридор, где могли, пожалуй, разойтись двое моего телосложения, и в его стене виднелись три двери.

Да, здесь уцелели дверные створки. Две, как и та, во дворе, превратились в гнилые деревянные лохмотья, но третья, между ними…

Эта выглядела и целой, и прочной. Я не сумела высмотреть ни щелки в старых досках, ни ржавчины на металлических петлях. И на ней был металлический засов – снаружи! Наткнись я на такой запор внизу или в погребе (если здесь и были погреба, мне не хотелось их искать), сочла бы это тюремной камерой. А так… Может быть, это было хранилище, где хозяева замка на время отъезда запирали самое ценное свое имущество? Хотя на таких обычно прилаживали сложные замки, а не обходились простым засовом.

Я осторожно подошла, коснулась доски над засовом, ожидая, что она рассыплется под пальцами. Потом нажала сильнее, но под ладонью ничто не шелохнулось. Никто не запрещал мне отодвинуть металлический стержень, свободно лежавший в петлях. Немного поколебавшись (не дело поддаваться страхам!), я решила, что обязана выяснить, почему во всем здании уцелела нетронутой одна-единственная дверь, между тем как остальной металл и оружие рассыпаются от прикосновения. В долинах рассказывали немало историй о любопытных, попавших в беду из-за желания открыть тайны Древних. Сейчас я хорошо понимала тех неудачников, потому что и меня нестерпимо тянуло отодвинуть засов. Так я и сделала.

Должно быть, каким-то ухищрением строителей на этом засове держалась вся дверь. Стоило потянуть его в сторону, створка качнулась ко мне, по ней пошла трещина и на глазах стала расширяться. Раздался скрежет, наружу вырвался застоявшийся воздух. Дверь косо повисла на одной петле, а другая, напугав меня громким треском, обломилась.

Приоткрывшись, дверь мигом достигла того же прискорбного состояния, в каком пребывали другие, по сторонам от нее. Куски досок распались, обваливаясь на каменный пол.

Когда дверь стала распадаться, я было шарахнулась, но все быстро кончилось: лязгнув напоследок, упал и переломился стержень засова, и тогда я шагнула вперед, заглянула в комнату.

Мне выпало одно мгновение – один взгляд на то, что было укрыто от времени, пока я безрассудно не впустила годы внутрь, позволив им с яростью обрушиться на заклятие (да, я уверена, что сняла защитное заклятие).

Эта комната не была голой. На стенах висели гобелены – я с первого взгляда ахнула, не веря, что подобное чудо могла вышить человеческая рука. Была здесь кровать под высоким балдахином: столбики изображали сидящих котов, каждый выше меня ростом. Кровать устилали пышные покрывала желтого, как кошачьи шкурки, меха, и они тоже рассыпались седым пеплом, как и ковры на полу. У стены стоял стол и на нем зеркало, его резную рамку украшала кошачья головка. Шкатулки на столе… Этих богатств я не успела рассмотреть. Все рассыпалось прахом.

Были ли там кресла, сиденья, высокий гардероб с платьями, которым позавидовала бы хозяйка любого замка? Наверняка были. Я даже помню, что успела скользнуть по ним взглядом. Я не переступала порога – стояла и смотрела, как до боли поразившая меня красота обращается в ничто. Открылись окна – шторы с них опали быстрее, чем опадают под жарким солнцем лепестки увядшего цветка.

Из этих окон внутрь хлынул свет (здесь плющ не заплетал проемов). В лучах заплясали тысячи пылинок. А потом… ничего, совсем ничего не осталось.

Нет, не так.

Посреди одного из солнечных пятен что-то блеснуло, отразив солнце, – вернее, не жестко блеснуло, а мягко засветилось. Я медлила войти. И все же как раньше не могла устоять перед искушением открыть зачарованную дверь, так и теперь не удержалась.

От густой пыли я закашлялась, замахала руками перед лицом, в надежде очистить воздух, и придвинулась к пыльному солнечному лучу. Когда носок моего сапога коснулся светлого пятна, я наклонилась и подняла перстень.

Он не рассыпался хлопьями, как остальной металл в этой комнате. Ободок кольца казался твердым, словно только вчера выкован. А такой оправы и камня я в жизни не видывала. Мы, в долинах, бедны драгоценностями. В реках намывают немного золота, попадается янтарь – его высоко ценят. Самые богатые лорды в праздничные дни украшают себя заморскими каменьями. Но и те обычно мелкие, отполированные, а не ограненные. У меня в руке было совсем иное.

Камень, если то был камень, был огромным, с мой большой палец, хотя державшее его колечко явно делалось для тонкой женской руки. Этот камень, вернее, самоцвет не был ни отполирован, ни огранен. Небывалая игра природы придала ему подобие кошачьей головы, и он был не розовый и не желтый, а сочетал в себе оба этих цвета, по которым при движении кольца разбегалась радуга. Я надела перстень на палец. Он пришелся точно в пору, словно для меня делался, и мне показалось, что он наконец попал на свое законное место.

Придвинувшись к окну, я так и этак поворачивала руку, дивясь такой красе на моей потемневшей, исцарапанной колючками коже. Что он такое, я не знала – но он был мой! Я знала это так же верно, как если бы кто-то торжественно надел его мне на палец, вручая подарок. Я снова подставила камень солнцу, и тут услышала…

За стеной взвыли – вопль раздался прямо под моим окном. Выходило оно на тот откос, что спускался к дороге. Оба кота, прыгая с камня на камень, виляя между кустами, затерялись среди развалин под обрывом.

А внизу… по дороге ехал всадник. Всадник! Я издали различила голубоватый блеск кольчуги. Не тот ли, о ком говорили кошки? Керован?

Забыв про все, кроме того, что правило мною много дней, я, поднимая тучу пыли, бросилась бежать. Я должна знать, кто едет по белому тракту. Догадки, надежды – этого мало. Я должна знать!