Я не хуже Элис понимал, что эта дорога – не то, что дороги в долинах. На ней, еще яснее, чем на Дороге Изгнания, лежал след колдовства, а шла она к горам. Я, хоть и решился держать на запад, медлил ступить на этот гладкий путь. А вот мои спутники не колебались: Элис, снова сев в седло, вывела коня на мостовую, и Джервон без промедления подъехал к ней, обогнав меня вместе со взятым на повод вьючным пони.

Я, совладав с внутренним смятением, взобрался на свою кобылу. На этой дороге я буду открыт всем… кому? Разве я из тех, кто шарахается от каждой тени, обнажает меч на шорох в листве? Не мог я так опозориться! И тронул кобылу вперед, хотя цокот ее подков слишком громко отозвался в моих ушах.

Тот, кто прокладывал этот тракт, не смущался неровностями местности, не позволял силам природы сбить себя с прямого пути. Он прореза́л косогоры, сравнивал пригорки. Думается, соберись все работники долин вместе, все равно не осилили бы такого труда.

По ровной мостовой мы двигались намного быстрей. И не видели никаких признаков жизни, кроме редких птиц, пролетавших в вышине поодиночке, а не зловещими стаями. Либо места эти были совсем пустынны, либо здешние жители держались подальше от дороги.

Незадолго до заката мы наткнулись на ровную площадку, примыкавшую к дороге, как плод прилегает к ветви. Элис свернула на нее и впервые за много часов заговорила, повысив голос, чтобы он долетел ко мне, – я немного отстал по пути.

– Здесь можно устроить привал.

Почти всю овальную площадку занимал знак пятиконечной звезды, означавший, как я догадывался, что место это под защитой. Да, трактиров и других приютов вдоль дороги не встречалось, но строители позаботились о безопасном отдыхе путешественников.

Вокруг лежали поросшие высокой травой луга. Мы привязали лошадей к колышкам и оставили их пастись. Нашелся (в двух шагах от дороги) и бивший из земли родник. Вода, очень чистая и очень холодная, обладала собственным ароматом и… Бывает ли вода душистой? Никогда о таком не слышал, но, сполоснув руки и зачерпнув воды ладонями, я ощутил слабое благоухание – как будто от нагретых солнцем лекарственных трав.

Не пришлось и разводить костер, чтобы отпугнуть незваных пришельцев. С приходом ночи звезда, в которой мы устроили лагерь, тихонько засветилась. И воздух согрелся. Не знаю уж, кто сотворил такое чудо, но теперь я нашел бы что ответить людям, уверяющим, что от Древних исходит одно лишь Зло.

Элис, после того как мы подкрепились, уселась, поджав под себя ноги, в самом сердце звезды. Она не сводила глаз с дороги. Сперва мне подумалось, что на самом деле взгляд ее обращен внутрь себя, и мне сделалось не по себе от ее оцепенения. С наступлением темноты ощущавшаяся и под солнцем Сила окружила нас кольцом. Кожу кололо мурашками, волосы шевелились, как бывает перед грозой.

От замкнувшегося лица Элис я перевел взгляд на дорогу. Что-то во мне настороженно ожидало чего-то… Не обитают ли и здесь призраки? Не увидим ли мы этой ночью шествия тех, кого давно уже нет на свете? Эта мысль привела за собой другую. Нас окружает столько Силы – нельзя ли ее собрать? Что, если повторить гадание, – не сумею ли я увидеть Джойсан, узнать к ней дорогу?

– Та чаша… – заикнулся я, хоть и понимал, что вырвав Элис из такой глубокой сосредоточенности, скорее рассержу ее, чем добьюсь согласия.

Она не повернула головы, не повела глазами, даже не моргнула. Но ответила без промедления:

– Только не здесь. Здесь может отозваться такое, чего я не сумею сдержать. Меня не научили… – В ее голосе прорезались тоска и досада. – Нет, я не сумею подчинить собравшиеся здесь Силы. Из них давно, давно не черпали – но они от этого не ослабли, а скорее возросли.

К моему разочарованию примешалась капелька гнева. Хоть я и понимал, что Элис права. Не дело пробуждать Силу, которой тебе не сдержать. Каким бы благосклонным ни казалось все, что нас окружало, любое колдовство, даже с самыми благими намерениями, могло вызвать яростный отклик.

Я замолчал и отвел взгляд от дороги, которая обещала так много и все же не внушала мне доверия. Мне не было дела до проходивших по ней призраков. Они мне не родня – я не желал такого родства. Я был один… сам по себе… как всю свою жизнь. Хотя иногда, с Джойсан…

Мысль о ней отозвалась болью – не в теле, а внутренней болью, как если бы я голодал всю жизнь, а теперь понял, что буду голодать и до смерти. Джойсан…

Я нечаянно уперся взглядом в браслет на запястье, но видел не его. Нет, перед глазами вставало девичье лицо – загорелое, тонкое… Наверное, с первого взгляда ни один человек не назвал бы ее красивой. Ни один человек, но я не совсем человек, и для меня она светлее сказочных красавиц из баллад сказителей – тех, ради которых мужчины совершали подвиги, сражались с чудовищами и встречали смертельные опасности, добиваясь внимания и восхищения.

Как она отважна, эта смуглая девочка, как велико и глубоко ее сердце, если в его тепле нашлось место даже изгою, «чудовищу». Мне стоило только найти верные слова, и она сама пришла бы ко мне. Но пришла бы, покоряясь чувству долга, а я хотел…

Я хотел иного: не жалости и не верности долгу. Даже того товарищества, которое рождает общая битва со Злом, мне было мало. Сам не знаю, чего я хотел, – только знаю, что не умел ни найти это, ни назвать по имени.

Окутанный жалостью к себе, я все же расслышал тихий вздох Элис и вырвавшееся у Джервона восклицание. Вздрогнув, я поднял голову. Дорога светилась в ночи. Каждый выведенный на ней знак загорелся серебряным пламенем, хотя луна еще не взошла.

И еще – может быть, от игры света, мне показалось, что некоторые знаки шевелились. Те, что выглядели отпечатками птичьих, звериных, человеческих ног мерцали, словно ступающие по ним ноги на миг затемняли свет, и тут же загорались снова. Да и символы в лучах звезды стали ярче, и от них пламенем свечей поднимался светящийся туман.

Не сознавая, что делаю, я протянул руку и нащупал пальцы Элис. Я, и не видя, знал, что другая ее рука так же сошлась с рукой Джервона. Мы были не одни! Невидимые для нас, по дороге проходили путники – как те призраки, что давным-давно ушли в изгнание. К нам они не приближались. Быть может, они пребывали не в другом измерении пространства, а в другом времени. Непостижимая для нас великая забота вела их вперед. Мы только смутно ощущали эту заботу – по крайней мере, я.

Дважды что-то касалось меня, и от этого легчайшего прикосновения я вздрагивал, как от удара. Казалось, совсем немного, и я узнаю, пойму. Да, вот-вот пойму… Но смысл ускользал, оставляя ту же пустоту, что поселилась во мне, когда я, отстранив Джойсан, один уехал из Норсдейла. Только сейчас дело было не в Джойсан – нет, это было приветствие, встреча с теми, кого я мог понять, кто знал и принимал меня, но я был не в силах удержать их внимания, потому что был лишь частью того целого, какое составляли они.

Не знаю, долго ли мы просидели так, сцепив руки и наблюдая незримое для человеческих глаз. Наконец следы перестали мерцать, померкли, а потом засветились ровно, и мы больше не ощущали спешащих мимо прохожих. Пальцы Элис выскользнули из моей руки. Ладонь бессильно упала на камень.

Мы не заговорили друг с другом. Все ли мы видели, ощущали одно? Этого я так и не узнал. Мы разошлись в молчании, обессиленные, измотанные увиденным, и каждый лег, завернувшись в свой плащ. Снов я в ту ночь не видел.

И все же проснулся я позже моих спутников. Джервон уже подвел и оседлал лошадей, собрал вьюки. Элис, стоя на коленях, деловито делила припасы на две части. Увидев, что я сел, она кивнула на отложенные в сторону дорожные галеты, а пакет с остатками отдала Джервону.

Тот остался возле лошадей, а Элис подошла к месту, где я жевал галеты, мечтая о миске горячей каши: нечасто она доставалась мне со времени отъезда из Ульмсдейла.

– Керован, – резко сказала она. – Здесь нам придется расстаться.

Я не сразу понял. А когда понял, застыл, разинув рот. У нее под глазами лежали тени усталости, и лицо осунулось, словно она только что выдержала тяжелый бой. Руки ее шевельнулись – не призывая Силу, а выражая бессилие.

– Мы… Нам запретили.

Я, забыв о еде, вскочил на ноги. Что произошло, что я проспал этим утром? Кто запретил?

Она теперь смотрела не на меня, а на прямую, белую под солнцем дорогу. Я увидел в ее лице такую же разрывающую сердце тоску, какую носил (быть может, так же худо скрывая) в себе. Словно все чудеса мира лежали перед ней, а коснуться их было нельзя.

– Этот путь не для нас. Рано… Еще рано.

Какая печаль в глазах, как срывается голос!

– Но ты же… ты говорила… – Я понял, что захлебываюсь обидой, будто ребенок, допытывающийся у взрослых, почему те вдруг отказались от обещания.

– Я говорила, что мы поедем с тобой, – и сама тогда этому верила. Быть может… Должно быть, нас, Джервона и меня, взвесили и нашли недостаточными. – (Больно было видеть ее разочарование.) – Поверь мне, этот путь не для нас. Это только твоя дорога, Керован. Нам, как видно, назначено быть твоими спутниками только до этого места, как прежде мы сопровождали твою жену. Какова бы ни была наша роль, она теперь сыграна. Но если мы хоть как-то послужили тебе… тогда не забудь нас, Керован, в дни, когда вступишь в права наследника. Может быть, мы еще… Нет, ты поедешь один, потому что тебя впереди ждет судьба – веришь ты в нее или нет. Если настанет когда-нибудь время… – Ее лицо не переменилось, но в голосе я различил звон надежды. – Когда мы вольны будем пройти этой дорогой и никто нам не запретит, тогда, когда настанет это время, жди нас, Керован, и не сомневайся, что мы придем к тебе с радостью. С этого дня мы будем ждать – и бороться, и учиться, – пока не откроется путь.

Я сжал ее руки – ледяные руки. Не прибавив ни слова, она села на коня. Тогда я пожал руку и Джервону. Тот все поглядывал на Элис, словно рад был бы, если бы мог, взять на себя ее ношу. Они уехали молча, а я остался стоять рядом с кобылой Джойсан и вьючным пони, на которого они, позаботившись обо мне напоследок, нагрузили бо́льшую часть своих припасов.

Они уехали назад по дороге, оставив мне огромное одиночество, режущую все сильнее тоску. И все же в словах и лице Элис было столько силы, что я не нашел доводов ей возразить.

Я не сразу двинулся в другую сторону по этой дороге, принадлежавшей, по словам Элис, мне одному. Нет, когда они скрылись из виду, так ни разу и не оглянувшись, не махнув рукой, я сел на пятки. Я только теперь понял, как много значило для меня в последние дни их общество. Уезжая в Пустыню, я верил, что сам себе хозяин (хоть и выполнял поручение Имгри) и что во всем Высшем Холлаке нет человека, чьей дружбы я стал бы искать, кто пришел бы мне на помощь в беде. Кроме моей госпожи – а она, верил я, в безопасности, насколько возможна безопасность в нашей угрюмой, растерзанной войнами стране.

Я думал, что ничем больше не желаю владеть, ничего не стремлюсь удержать, ничего не хочу знать. Тот, кто звался Керованом из Ульмсдейла, умер – ходила, ездила в седле, говорила его пустая оболочка.

Я всегда знал, что не похож на других. Мне с детства говорили, что мать видеть меня не могла, оттого меня и отослали на самую окраину отцовских владений, отдали на воспитание чужим людям. Там для меня нашлось всего двое друзей: Ривал, которого как магнитом притягивали тайны Пустыни, и Яго – увечный воин, учивший меня искусству войны, – его позже изменой сгубили враги, с которыми я, в свой черед, повстречался и вступил в бой.

Нет! Даже тот бой с Темными вел не Керован из Ульмсдейла – меня заполнил тогда кто-то Иной, из иных мест (или из иных времен), и эта заполнившая меня Сила владела мною как оружием, как я владел бы мечом. А достигнув своей цели и удаляясь, эта Сила унесла с собой ту часть Керована, что вмещала тепло, любовь к жизни, веру в себя. Теперь я был пуст, но только с уходом Элис и Джервона (осознав, как крепко к ним привязался) я понял, насколько пуст.

Пальцы мои нашли браслет Древних – так сестры из обители Норстеда перебирали молитвенные четки. Только я не повторял молитв, потому что, хотя как всякий разумный человек признавал существование непостижимых для нас Сил, призывать их не хотел. Да и не знал бы, к которой взывать. Какой Силе еще есть дело до пустой оболочки человека, затерявшегося во внутренней пустоте, как и в подвластном им мире?

Оставаясь на месте, я не нашел бы ответа. Не то чтобы я до конца поверил словам Элис, будто эта дорога ведет меня в будущее, к неведомому предназначению. Но дорога была безопасна и обещала привести в горы. Я сел на кобылу Джойсан, прикрепил повод пони к седлу и тронулся наконец в путь.

Солнце пробудило в узорчатом камне дорожного полотна серебряные блики. Знаки менялись (хотя следы лап и ног неизменно оставались во множестве). Я заметил, что все эти следы вели в одну сторону – вперед, и никогда обратно, словно все движение по этой дороге шло только к горам. Еще одна тайна в мою копилку.

Я пустил кобылу шагом. Меня не покидало чувство, что я здесь не один (вчера это чувство, возможно, разгоняли мои спутники) и едва ли остался незамеченным. Я поймал себя на том, что больше обращаю внимание на следы, чем на саму дорогу. На солнце следы не менялись, не было впечатления, что по ним ступают ноги невидимых существ.

Сосредоточившись на дорожных знаках, я как бы отстранил все тревоги и принимал действительность, как принимают сон. Отметив вдруг это состояние, я испугался. Не овладевают ли мной Древние чары?

Я нарочно вывел кобылу на обочину, заставил ее ступать по траве. Но она вдруг заартачилась, тряхнула головой, зло закусила удила – уперлась, не желая повиноваться. Что же это? Ей больше по нраву каменная мостовая? Или ее ведет кто-то другой, хотя поводья у меня в руках? Что, если напугавшие меня чары уже завладели ею?

Я и сам уже не удивлялся, когда, прикрывая глаза, ощущал (переставая видеть пустоту вокруг), что еду среди других, хотя спутники мои меня как будто не замечали. А если замечали, я ничего для них не значил – у них имелись свои важные и срочные дела.

И мне стало казаться, что надо спешить. Кобыла сама собой перешла с шага на рысь. Она высоко держала голову, помахивала хвостом: так горделиво, бывало, выступали лошади на параде. И вьючный пони догнал ее, держался голова в голову.

По ровной дороге мы, разумеется, стали продвигаться быстрее, но те темные высоты на западе приближались слишком медленно. Казалось, они отступают перед нами.

И руин, как те башни, мне больше не попадалось. Как будто эта часть Пустыни и раньше пустовала, пока ее не пересекли дорогой. Временами на ней встречались овальные площадки вроде той, где мы провели ночь. При каждой была ключевая вода, и добрая трава для коней так и манила путника на отдых. В полдень я остановился в таком месте, позволил кобыле с пони попастись, сам поел галет и запил их водой. А потом остался сидеть, ни о чем больше не думая: что будет, то будет.

Лорд Имгри, долины, Всадники-оборотни, даже Элис с Джервоном поблекли и затерялись в памяти. Я крутанул браслет на запястье и этим вызвал (поначалу смутное, но вскоре такое ясное, словно у меня открылся внутренний взор) видение Джойсан. Оно было таким ярким, что почудилось: она сама стоит где-то впереди, ждет меня, смотрит серьезно и вопрошающе – сколько раз я ловил такой ее взгляд в последние дни в Норсдейле.

– Джойсан! Джойсан!

Сорвавшееся с моих губ имя пробудило меня, и пальцы соскользнули с браслета.

Во мне… Нет, все же я не был пустой оболочкой! Владевшая мной сонливость разбилась вдребезги, сокрушенная тем, что шевельнулось внутри. Я снова увидел взрытую землю и Джервона, раскапывающего ее мечом; я смотрел, как наполняется до краев чаша и в ней туманно возникает лицо моей госпожи, окруженное тяжкой тьмой, но подсвеченное сиянием грифона в ее руке. Я торопливо подозвал кобылу и пони, взметнулся в седло. Элис верно угадала – во всем этом есть цель. Я только начинал ее постигать, но со временем…

Что тогда случится и чем я так важен для будущего, я все еще не постигал. Но осознание срочности целиком завладело мной, и мысли больше не блуждали. Я мигом стал тем, кем был: разведчиком войска долин, занятым не узорами на дороге, а страной, по которой эта дорога пролегала. Только теперь я заметил, как далеко продвинулся за это утро. До первых предгорий оставалось уже не так далеко.

На ближних холмах я заметил странные выходы камня – они здесь выглядели неестественными. Не так давно я отметил, что в этой части страны нет руин, зато теперь видел их во множестве: как если бы впереди лежали развалины нашего большого портового города.

Однако подъехал я к этим нагромождениям камней только перед самым закатом. Над ними, над протянувшимся к востоку языком высокой горы, высились башни и стены – явно остатки замка. Самое подходящее место для укреплений. Видно, и Древним жизнь не всегда представлялась такой уж безопасной, так что они не оставили без внимания такую удобную позицию для обороны.

Натянув поводья, я поднял голову, удостоверяясь, что замок в самом деле заброшен и разрушен, а не скрывает какую-нибудь опасность наподобие тех, что мы благоразумно объезжали стороной. Что-то ярко блеснуло на гребне развалившейся стены пониже башни. Поднимая руку, чтобы заслонить глаза, я почувствовал тепло браслета.

Браслет накалялся. Мне даже почудилось, что с него срываются язычки пламени.

Я бросил руку к рукояти меча, хоть и знал, что затаившихся здесь не возьмешь клинком – пусть даже выкованным из металла Пустыни.

В этот миг в уши мне вонзился пронзительный вой. Из кустов, отделявших дорогу от возвышенности, на которой стоял замок, вырвался желто-коричневый зверь и огромными прыжками помчался ко мне. За ним показался второй.

Очень слабо и отдаленно, почти заглушенный боевым кличем животных, послышался человеческий крик. Я уже обнажил меч. Звери летели сквозь высокую траву золотистыми стрелами. Мой вьючный пони фыркнул, натягивая повод. А вот кобыла не выказала страха, только переступила ногами, разворачиваясь им навстречу.

Оба зверя остановились на самом краю тракта, застыли, поводя боками после такой гонки. Я готов был к тому, что оба взовьются в воздух, кинутся на меня, как прыгают хищники на добычу. Я видел, что звери эти – из семейства кошачьих – не так велики, как коварный и грозный снежный кот, но тоже серьезные противники.

Я разглядывал их, а они, к моему удивлению, не двигались с места. Их можно было принять за дальних родичей домашних кошек из долин, только эти были много крупнее, и такой желто-коричневой расцветки я прежде не встречал. На мордах между большими глазами и на грудках у обоих отчетливо выделялись темные стрелки.

Видя, что звери мирно уселись у дороги, я почувствовал, что с мечом в руке выгляжу довольно глупо, и вбросил его в ножны. Обычные животные так себя не ведут. Пришлось снова напомнить себе, что я в Пустыне. К тому же они наверняка не так опасны, как…

«Ты так уверен?»

После того первого воя кот не издал ни звука. Да и эти слова не прозвучали. Они возникли прямо у меня в голове как ответ на мою мысль. Сколько я ни готовил себя к любым неожиданностям, а все же опешил, когда в мой разум вторглось ясное послание – причем явно исходящее от этого, уставившегося на меня круглыми глазами животного.

– Что тебе от меня надо? – Я попытался сложить вопрос мысленно, но сразу обнаружил, что вслух говорить куда проще.

«Ничего», – коротко и ясно ответили мне.

– Ничего? Но вы кричали… Вы бросились.

Меньшая из двух, кошка, покосилась через плечо на склон, с которого сбежала вместе со своим супругом.

«Нам ничего не надо. Жди – увидишь, кому надо».

Ждать? Кого? Разумно предположить, что эти кошки в союзе с каким-то другим обитателем Пустыни. Я бросил взгляд на браслет. Металл не совсем остыл, но почудившееся мне пламя пропало. Наверняка он предупреждал не о близости Зла, а говорил о чем-то другом: может быть, узнал другую Силу.

Я спешился и потянулся, разминая затекшее тело. Седло Джойсан мне было маловато. И пони, и кобыла разглядывали кошек, но без того страха, с каким мои пустынные лошадки встретили Всадника-оборотня.

– Долго мне ждать? – спросил я чуть погодя.

Теперь и кот повернул голову к склону. Кусты на нем раскачивались, как если бы кто-то пробивал себе дорогу сквозь заросли. Выбравшись на открытое место, этот кто-то бросился бегом, спотыкаясь о камни древних руин. С такого расстояния он вполне походил на человека. Но это еще ни о чем не говорило. Известно, что многие из Древних наружностью походили на людей настолько сильно, что вступали в браки с народом долин и порождали потомство – вроде меня. Таких предков слухи приписывали и клану моей матери; мое тело исказило не только ее колдовство, но и ее кровь.

Спешащее ко мне существо уже выбежало на траву, такую высокую, что в ней лишь иногда мелькали колени. На солнце блеснула кольчуга. А выше… По узким плечам бились небрежно заплетенные косы. Женщина!

Элис? Но каким образом?.. Я сразу отбросил первую догадку. Эти волосы – не черные пряди мудрой воительницы. Они были глубокого красно-коричневого цвета, как осенняя листва горных дубов. Только раз я видел волосы такого цвета – только…

Я уже бежал и только тогда заметил, что бегу, когда чуть не растянулся на подвернувшемся под ногу корне. И собственный крик показался мне громким, как вопли тех черных зловещих птиц.

– Джойсан!