Я был занят своими мыслями, искал решения, так что мы с Джервоном, стреноживая напившихся лошадей и оставляя их пастись на ночь, не обменялись ни словом. Когда взошла луна, я засмотрелся на нее, припоминая серебро чаши – чаши, словно вырезанной из этого чистого диска. И звезды в эту ночь светили необыкновенно ярко: мерцали самоцветами в безоблачном небе.

За руслом начиналась равнина – почти голая, не считая темных древесных кущ и редких кустов. Я-то привык к разгороженным хребтами долинам. И здесь, зачем-то взобравшись на крутой берег речки, застыл, глядя, как сгущаются тени, как островки темной зелени заливает темнота. Небо светилось – свежее, свободное, – но земля здесь хранила тайны, и не было на ней простых дорог для таких, как мы.

Меня продувал поднявшийся к ночи ветер. Я снял шлем, позволил ему трепать волосы, сушить пропотевшую подшлемную повязку, остудить тело – может быть, даже слишком. Вся эта земля была черной и серебряной: серебро наверху, чернота внизу. Нас скрывала темная половина.

Что-то шевельнулось во мне, пробудилось от долгого сна и ускользнуло, не дав себя ухватить. Воспоминание? Нет. Правда, я дважды заходил в Пустыню. Но в этой стороне не бывал. Не мог узнать этих мест. А все же…

Я решительно мотнул головой, отгоняя фантазии. Мне нужна была ясная цель, нужно было сосредоточиться на одном, что важнее всего на свете: найти Джойсан. Только как?..

Я нехотя вернулся в наш темный лагерь и встал перед спутниками.

– Ее надо найти, – просто сказал я. – Мои лошади пропали, мне придется взять ее кобылу.

– С утра выедем, – ответил Джервон так, словно это было ясно и без слов.

– Безопасного пути вам. Сердечно благодарю, что вы послужили моей жене.

– Ты не понял, – донесся из скрывавшей лица темноты голос Элис. – Мы едем с тобой.

На миг я напрягся из-за окутавшего меня чувства вины. Джойсан попала в эти опасные места из-за меня, а эти двое готовы рисковать собой, спасая ее. Я рад был бы рассердиться – обратить против других злость на самого себя.

А эта Мудрая добавила:

– Мы сами решили разделить ее путь – по вольной воле. И не собираемся с него сворачивать теперь, когда дорога привела ее сюда. Тебе решать, нужно ли тебе наше общество. Но поедем мы в любом случае.

Неужели Джойсан успела так привязать к себе этих двоих? Или – по проложенному гневом пути прокралось подозрение – они и в самом деле глаза Имгри и ищут случая отвратить меня от моего пути? Пусть даже так. Я буду настороже, буду ждать, буду вежливо благодарить, но с дороги не сверну. Хотя…

Эта Элис обладала Силой – что, если ее Сила откроет путь к моей госпоже? Я не мог отказаться даже от самой зыбкой надежды.

– Ты, – сказал я, – говоришь так, будто знаешь дорогу. Но куда она ведет?

Кажется, мои чувства, сколько бы я их ни сдерживал, пробивались наружу. Уж не ревную ли я к ним, ставшим друзьями моей жене, которую я так равнодушно – с виду – покинул? Я так сжал кулаки, что ногти врезались в ладони.

– Я ничего не знаю об этих тасах, кроме того, что они из-под земли. Но…

Вспомнил! Клянусь жаром Пламени и блеском заговоренного меча Гондера, я вспомнил!

– Горы! Вождь Всадников-оборотней говорил, что они обитают в горах!

Я обернулся, но даже блеск луны не открыл мне далеких хребтов на фоне неба.

– Значит, в горы, – сказал Джервон так просто, словно на рынок собрался, прицениться к шерсти. Уверен, на деле он не был так холоден, каким казался.

Ради Джойсан я не смел отказаться от помощи. Все, что предложено, приходилось принимать с благодарностью – с искренней благодарностью.

Я думал, что воспоминания и страхи не дадут мне уснуть. Но случается, что тело побеждает разум и подчиняет его себе. Я ощутил, как тяжелеют веки, и…

Нет, это был не сон. А если сон… но нет! Это был не сон и не чары, призванные Элис в надежде облегчить мне душевные муки. Я сел, вскинув руки ко лбу. Луна, звезды, кругом темно. В стороне лошади с хрустом щипали траву.

– Джойсан! – Я вскочил, сделал шаг, другой, протянул руки, нашаривая в воздухе что-то… кого-то… кого здесь не было. – Джойсан!

Она там… или здесь… или…

Я растерянно потер лоб. В темноте что-то двигалось, кружило вокруг.

– Джойсан!

– Нет.

Одно слово отрицало все. Я жарко заспорил с ним:

– Я… я ее видел. Говорю вам, она была здесь!

– Его околдовали? – раздался в темноте более низкий голос Джервона. Ему ответила Мудрая:

– Не могли – на нем сильная защита.

На моем запястье блеснула лента голубого льда. Конечно, это не колдовство. Я видел Джойсан – она стояла с непокрытой головой, волосы перепачканы землей, лицо чумазое. В ее глазах застыло удивление, а между нами… грифон! Я ее видел.

Должно быть, я повторил это вслух, потому что Элис ответила:

– Истинное послание. Наверняка истинное послание.

Послание! Я замотал головой – не хотел верить, что явившееся мне было лишь внушенным видением. Однако мой рассудок уже сказал свое слово. Я сел, где стоял, обхватил голову ладонями, а потом переложил руки так, чтобы ко лбу прижимался браслет на запястье. Закрыв глаза, я собрал всю свою волю, чтобы дотянуться… коснуться… увидеть. Только ответа не было: ничего, кроме луны в вышине и черной земли под ней.

Мне на плечо легла ладонь. Я хотел ее стряхнуть, но не сумел.

– Брось это! – повелительно проговорила Элис. – Не такое здесь место, чтобы открывать Ворота. Брось – ты же не совсем дурак!

И в самом деле, она еще не договорила, когда я ощутил, как моя отчаянная воля задела нечто такое, чего разумный человек тревожить не станет. Или показалось – словно зимний ветер пронесся по ущелью и бичом хлестнул мои плечи. Я уронил руки, вонзил взгляд в темноту, понимая, что мгновение минуло, а мое безрассудство, как вовремя напомнила Элис, ничем не поможет Джойсан.

Наверное, я еще никогда не знал такой гонки – разве что когда гнался через Пустыню за Роджером. Два дня подряд нетерпение подстегивало меня и гнало вперед. Останься я один, забыл бы про еду и сон – пока не упал бы замертво с загнанной лошади. А горы впереди как будто и не становились ближе. Страх сидел со мной в седле – страх, что мы ошиблись и не приближаемся к ней, а уходим все дальше.

Не этот ли неотступный страх вызвал прежние сновидения? В этих видениях я больше не возвращался к покоящемуся человеку-грифону. Меня окружали существа с неразличимыми лицами, переговаривались непонятными словами, а мне во что бы то ни стало надо было увидеть, понять. После таких сновидений я просыпался слабым и липким от пота, словно после целого дня бега.

Спутникам я о своих видениях не рассказывал. И вообще мало говорил.

Элис была из Мудрых – и не только: она привычно носила кольчугу воина и с мечом обращалась так, словно училась этому искусству не один год. Странное сочетание: я не слыхал, чтобы Мудрые ладили с оружием.

Впрочем, она и видом не походила на женщин долин; верно, и Дар в ней был сильнее. Между тем они с Джервоном были очень близки и легко уживались. А ведь Джервон, по всей видимости, был обычным воином из замка, без метки Древних, – не думаю, чтобы он разделял мое проклятие. Они нечасто переговаривались между собой, но мне чудилось, что эти двое понимают друг друга без слов.

Мне больше всего хотелось понять Джервона. Люди долин примирились с Мудрыми – на свой манер. В нашем народе рождаются одаренные девочки, и Дар их развивают учением. Такие с малых лет идут в ученицы к травникам, обучаются понемногу обращению с Силой. И с детства покидают семью, забывают всякое родство, не вступают в брак, не растят детей, пока, в свою очередь, не берут учениц. Вся их жизнь – в познании.

Искусство Мудрых – мирное, целительное. Они не носят оружия, не говорят о сражениях, а Элис рассказывала о стычках, расспрашивала меня, как Имгри готовит новые войска. В ней сочетались две противоположности. Как такое возможно?

И как Джервон, в котором не было и тени Дара, сумел принять ее целиком, как изжил воспитанное в каждом мужчине долин отвращение – или опаску, потаенный страх перед неведомым, порожденный сознанием, что земля наша не вполне нам принадлежит?

По меркам долин такой союз, как у них, попросту невозможен. Я в самом начале нашей бесконечной скачки на север понял, что Джервон ей не слуга и не телохранитель. Они были равны – при всех своих различиях. Можно ли из двух таких разных людей – как из двух разных металлов – выплавить единое третье, прочнее, чем каждый был поодиночке?

Джервон принял Элис такой, какая она есть. Возможно ли, что кто-то так же примет… меня?

Оба они говорили о Джойсан – не из желания отяготить мое бремя, а естественно, как если бы она стала для них своей. Однажды (неужели мое лицо так явно выдавало внутреннюю борьбу) Элис ворвалась в мое молчание неожиданной фразой:

– Она желала большего.

Вспыхнувший во мне гнев сменился растерянностью. Чего – большего? Земель? Наследства? Война лишила этого нас обоих. И я дал ей полную свободу – освободил от всех обещаний. Чего же больше?

Если эта ясноглазая воительница в самом деле способна проникнуть в сумятицу моих мыслей, как она не понимает, что для меня Джойсан – нечто особенное, драгоценное, что нельзя привязать к себе. Будучи тем, что я есть, я ни о чем не просил. Не все умеют принимать, как она… как Джервон.

– Мужчины страшатся неосязаемого, а лучше бы смотрели глазами и думали головой, – продолжила Элис. – Джойсан рассказывала о твоем происхождении – и что ты видишь в нем мрачную неизбежность. Но разве ты уже не встретился с ним лицом к лицу – и не победил?

– Ничего я не победил, госпожа, – вспыхнул я. – Если мне что и удалось – против врагов, захвативших мою жену и подчинивших ее волю, – так я справился не в одиночку. Там вмешалась другая Сила – и она использовала меня, как я использую меч. За что меня хвалить? Я, такой, каков есть, всего лишь послужил дверью…

Воспоминание… Кем – и чем – был я в тот миг, когда не мной призванная Сила обратилась против Роджера и моей матери? Я был тогда не Керованом – другим. Тот, другой, сильный, благородный и цельный, ушел, и я не надеялся на его возвращение.

– Не спеши спорить, – возразила она. – Многие умения дремлют в нас, пока судьба – и нужда – не заставят их проснуться и проявиться. Ты плохо думаешь о себе, и… – Что-то в ее тоне вызвало краску на моих щеках, и резкий ответ зашевелился на языке, хотя я не позволил себе ее прервать. – И может статься, ты еще поймешь, что такими мыслями защищаешься, отстраняешь то, что тебе от роду предназначено совершить. Но против судьбы бороться бесполезно.

Мне нечего было ответить – выскажи я то, что считал правдой, она бы снова сказала, что я ищу оправданий. И эти двое мне перестали нравиться (я все больше убеждался, что они видят во мне если не чудовище, как жители долин, то слабодушного труса, не стоящего внимания Джойсан). Пожалуй, мне следовало радоваться такому приговору – он давал мне лишний повод уйти в сторону, когда – если – мы найдем мою госпожу. Только вышло наоборот – во мне росло желание доказать, что я умею принимать необычное не хуже, чем Джервон. Хотя принимать пришлось бы не мне – Джойсан.

На второй день местность стала меняться, как раньше, голые земли уступили место травянистым лугам, хотя до возвышенностей, казалось, было все так же далеко. Зато деревья стали расти гуще, пусть и не сливались в такую безмолвную густую чащу, как в убежище оборотней. И еще нам пришлось перебираться через настоящую реку – по обломкам каменного моста, позволившего перейти, не замочив ног.

Заметно стало, что эти земли когда-то возделывались и, может быть, приносили богатый урожай. Кое-где пашни ограждались искусно выложенными стенками, дважды мы замечали сторожевые вышки. Мы их не обследовали: эти башни выглядели давно заброшенными, а сжигающая меня лихорадка требовала спешить вперед.

К вечеру второго дня мы подъехали к третьей такой башне, только эту окружали темные деревья (многие среди лета стояли без листьев, но ветви их сплетались плотной стеной). Мой браслет нагрелся. Отвернув рукав кольчуги, я даже на солнце различил, что он лучится голубыми искорками. Элис натянула поводья, оглядывая башню, как вражеское укрепление. Она сосредоточенно прикусила губу, свела брови.

– В сторону! – вдруг приказала она, рукой указывая налево. – Разве вы сами не чувствуете?

Наверное, от долгой задумчивости я перестал замечать, что творится вокруг. Ее приказ привел меня в чувство. Я сгорбился в седле и так дернул повод, что кобыла подо мной заплясала. На меня словно из пустоты обрушился удар, против которого у меня не было защиты.

Не сумею подобрать слов, скажу только, что на меня обрушилась волна чистого Зла. Для такой мерзости иного слова не подберешь. Холод, в котором не ощущалось никакой жизни – уж во всяком случае, жизни, родственной человеку. Что-то слабо толкнулось в мое сознание – так слабо, будто нанесшая удар Сила (если это было преднамеренное вторжение) иссякла за века до слабой тени. Что-то свернулось там, под деревьями, в груде камней, отравляя душу, как полная яда гадюка отравляет плоть.

Мы обогнули это недоброе место широким кругом. Но недалеко ушли (хотя то давление на мой разум уже пропало), когда услышали скрежещущий крик. С башни гигантской змеей взвилась стая птиц и развернулась, словно готовилась ужалить.

Стая неслась прямо на нас. Вблизи я узнал в птицах тех же пожирателей падали, которых видел над трупом в пустыне. Их убийственные кривые клювы на лысых головах были копьями нацелены на нас.

Они закружили над нашими головами – визгливые вопли резали уши. То одна, то две, то три разом ныряли вниз. Я, заслоняясь, невольно вскинул руки, и от браслета полыхнуло вверх пламя. Наши лошади бились, обезумев от страха, словно ждали, что гнусные твари выклюют им глаза. Нечего было и думать их сдержать. Мы отпустили поводья, и кони рванулись прямо на запад, унесли нас под кроны ближайшей рощи. Птицы догнали нас, расселись на ветвях, выкрикивая на своем языке страшные угрозы.

Впрочем, обнаружив, что ветви нас надежно защищают, они еще громче завопили от бессильной ярости. Пробираясь между деревьями вглубь леса, мы обнаружили, что эти твари не смеют продвинуться дальше опушки.

Оставалось только надеяться, что мы, пробираясь без тропы под нависающими ветками, не заплутаем в чаще. Я впервые испытал такую яростную атаку с воздуха и только дивился, как это птицы не подрали нас когтями и клювами. Они походили на обученных – так в долинах приручали охотничьих коршунов – или сами обладали злобным разумом и преследовали нас в своих целях.

– Надеюсь, – заметил Джервон, отводя ветку от лица, – что они не поджидают нас по ту сторону. Кого-кого, а птиц я никогда не боялся. Но эти, дай им волю, оставят человека без лица.

– Сильная у тебя защита, – обратилась ко мне Элис, кивнув на браслет. Он еще светился, но не так ослепительно, как рядом с башней. – А там… там были не только птицы.

Она, прислушиваясь, чуть склонила голову.

Я слышал только смолкающие вдали крики пернатых охотников. А на металл Древних взглянул с той же благодарностью, с какой воин, выстоявший в отчаянной схватке, смотрит на свой меч. С тех пор как случай подарил мне этот браслет, он хорошо мне послужил.

– Да, – продолжала между тем Элис, – там не одни птицы таились. Не знаю, хватит ли у обитателей башни сил покинуть логово и выйти на белый свет… Создания Тьмы чаще укрываются в ночи, если только не владеют злыми искусствами. Та… Сила со временем ослабела. И все же до ночлега нам лучше уйти от нее подальше.

Двигались мы медленно, но все же добрались наконец до края леса. К нашему облегчению, птицы не ждали в засаде. Зато мы увидели нечто своем иное – широкую дорогу, куда лучше дорог в долинах и почти не разрушенную временем, кроме как по краям гладкой полосы.

Тракт тянулся с юга, но в том самом месте, где мы на него вышли, круто сворачивал на запад. Деревья по обе его стороны были вырублены, отчего всякий проезжающий этой дорогой, оказывался на виду, что меня сейчас не слишком обрадовало.

Я не в первый раз видел такие дороги. Так же выглядела Дорога Изгнания, уходившая в Пустыню недалеко от Ульмсдейла. По ней Древние покидали долины, уходя в неведомое нам будущее. Не забыл я и случая, когда мы с Ривалом укрывались от грозы в придорожных руинах; мне тогда привиделись уходящие по дороге Древние – я их едва видел, зато чувствовал – еще как чувствовал! Груз беды, погнавшей их в скитания, исходил от призрачного шествия, касался меня и погружал весь мир в пучину неизбывного горя.

Но эта дорога была другой, светлой. Дорогу Изгнания окутывала пелена веков, здесь же дорога казалась проезжей: вот-вот покажется отряд воинов или купеческий караван.

Элис соскользнула с седла, а Джервон подобрал брошенный ею повод. Женщина подошла к дороге, ступила носками сапог на искрошившийся край дорожного полотна. Так она простояла долго: не глядя по сторонам, а склонив голову, шаря вокруг взглядом, словно что-то потеряла.

Я из любопытства последовал за ней, подвел кобылу в поводу. И тут же увидел, что привлекло и не отпускало ее внимания.

Да, лента дороги казалось цельной и гладкой. Но в нее было вделано множество символов, расположенных так, что каждый проходящий поневоле должен был на них наступать.

Часть знаков явно была рунами, прочесть которые не мог, сколько я знал, никто из ныне живущих. Они снова напомнили мне о Ривале – тот полжизни бился над разгадкой рассеянного по Пустыне знания.

Среди рунных знаков попадались другие, не похожие на письмена. Я узнал звезду Силы – ее пять лучей всегда заполнялись символами. Были там и серебряные очертания следов – не только человеческих (или схожих с человеком существ), но и звериных: следы копыт, огромных кошачьих и птичьих лап.

Птицы, если судить по следам, были гигантами среди своих собратьев. И следы, и звезды сверкали на солнце, как будто выложенные блестящим металлом, а то и крошечными драгоценными камнями, но красок, кроме зеркального лунного серебра, в них не было.

Элис опустилась на колени, ладонью провела над лучами ближайшей к обочине звезды. Поверхности дороги она не касалась, а только водила рукой туда-сюда. Я сам не знал, отчего меня потянуло тоже встать на колени и повторить ее движение. Я тоже протянул правую руку.

Браслет мой отозвался ласковым теплом, но без огненной вспышки, какую он выбросил вблизи птичьей башни. И мою душу, мой разум окутало спокойствие. Как если бы кто-то дружески опустил ладонь мне на плечо. Ясно, это было колдовство, но в нем не крылось ужаса, оно не грозило бедой – а может быть, и творило добро для нашего будущего. Я так и сказал.

Элис легко поднялась на ноги.

– В самом деле, это наш путь, – серьезно проговорила она. Если и ее коснулась дружеская рука, это не выразилось ни в лице, ни в голосе – она держалась, как перед предстоящим испытанием. – Дорога наделена Силой защищать путников. Может статься, нас сюда привели без нашего ведома. У Древних хватало тайн и секретов; возможно, нас избрали служить им руками и ногами, исполнять их волю. Если так, эта дорога обещает нам безопасность.

Мне сразу захотелось возмутиться: я никому не слуга – ни Силам, ни лордам! Впрочем, я, хоть и по своему выбору, исполнял здесь поручение Имгри. Но о том, чтобы меня так же использовали другие, я и думать не желал.

Меня заботила только Джойсан. Я уже вернулся к своей кобыле, готов был вскочить в седло и скакать – не по, а прочь от этой дороги, на которую, если Элис не обманулась, нас вывели. Только куда мне скакать? И… Джойсан…

Элис оглянулась, встретила мой взгляд:

– Сопротивляясь, ты попусту растрачиваешь силы: смирись и копи их. Не подумай: я тоже знаю, каково быть чужой среди сплоченного племени. Это знание далось мне трудом и печалями. И тебе надо найти свою дорогу и ее держаться. Для таких, как мы, нет легких путей.

Видно, что-то в моем лице заставило ее замолчать. Она еще немного посмотрела на меня и отошла, а я не стал ни гнаться за ней, ни заговаривать. Это мой бой, мне его и вести.

В долинах я привык встречать недоверие – и ненависть – к самому своему существу. На время мне удалось оставить их за спиной – вместе с Имгри и его войском. Но сейчас мне – какой-то части моей души – хотелось ускакать прочь, прочь от этой дороги и всего, к чему она вела. Покинуть даже этих двоих, открывших секрет жизни, в котором мне было жестоко отказано, – да и так ли мне нужен этот секрет?

Это говорила моя человеческая половина. Не забыл ли я, кто такой Керован? Что за путь лежит теперь передо мной? Так ли он прям, как эта дорога к далеким горам, уведет ли меня от прошлого?

И от Джойсан… но нет. Джойсан невозможно оставить в прошлом, нельзя забыть. Она – перед собой я должен был признаться в том, о чем молчал с другими, – она была единственной твердой опорой в моей жизни.