Я забыла обо всем – об усталости, голоде, гложущем страхе, о том, что я навеки заперта под землей, где темнота казалась твердой, как стена, – так овладела мною мысль испытать свою волю. Такая неосязаемая, хрупкая вещь, как мысль, – что, если она окажется тем самым ключом?..

Ключ! Я воспрянула, словно очнулась от тягостного кошмара. Вот о чем говорил Нивор, а я все думала о дверях и замках – совсем не о том. Если я не ошиблась…

Я снова налегла плечом на стену, готовя себя к новой битве – с самой собой. Я обняла ладонями шар на груди, осмелилась отгородиться от всего внешнего, что лежало вокруг, сосредоточившись лишь на грифоне – на его красных глазках.

Я больше не пыталась дотянуться до Керована – нет. Здесь и сейчас было дело важнее – спастись самой. Если моя воля – моя неопытная воля – обладает хоть какой-то Силой, ее целиком надо направить на ключ.

– Прочь отсюда! – Не знаю, шептала я, кричала или эти слова прозвучали лишь в моем сознании, отвечая на внутреннее усилие. – Прочь!

Медленно – час назад я бы не поверила, что способна на такое усилие, – я представила в воображении ту стену, на которую опиралась, с одним отличием. В ней было отверстие, ход – наружу!

Шар полыхнул жаром, загорелся. Но я не выпустила его, а направила весь этот жар вовне. Нет у меня тела, нет боли – есть только воля, и эта воля требует повиновения.

– Наружу!

И снова шар взорвался огненной вспышкой, ослепил меня белым сиянием. Лучи двигались, хотя мои руки и шар в них остались неподвижными. Лучи сошлись в один луч, в удивительно толстый стержень жемчужного цвета – словно свет приобрел осязаемую плотность.

Я обернулась туда, куда указывал этот луч, – шагнула, каждой частицей своего существа удерживая мысленную картину того, что искала, что должна была найти. Ничего в тот миг не существовало для меня, кроме этого луча. Для подземных жителей я стала бы легкой добычей – решись они сейчас напасть.

Луч искривился, развернулся, ударил, как посланное в цель копье, – не в стену, а в трещину, в длинную вертикальную щель. В нее вонзилось мое сияющее копье, и я пошла за ним, спотыкаясь о камни и оскальзываясь на влажном щебне.

Как прежде устала моя рука, вновь и вновь хлещущая ремнем, так теперь начала сдавать воля. Луч рябил, уже не выглядел плотным. Узкая расщелина круто забирала вверх, мне пришлось карабкаться, и с каждым шагом свет чуть слабел, уходя из фокуса моей воли.

Мне уже чудилось, что я целую вечность заперта в этом дурном сновидении, обречена вечно карабкаться по скользкому склону, с трудом удерживая равновесие. Я в кровь разодрала пальцы левой руки, которой цеплялась за стену, а запястье другой, держащей шар, онемело и затекло. Свет все затухал, я исчерпала запас воли до предела.

Шар теперь светился немногим ярче, чем прежде, в пещере. А мне приходилось лезть все выше и выше, не зная, чем обернется неверный шаг. Наконец сквозь дымку изнеможения пробилось смутное ощущение, что пол вновь выровнялся. Пропала и вонь, заполнявшая подземелье внизу. Я приподняла голову, глубоко, со всхлипом вдохнула. Да, точно, моей щеки коснулся легкий ток воздуха – свежего воздуха!

Надежда помогла собрать остатки сил. Я рванулась вперед и почти вывалилась из трещины в совершено иное пространство, где и застыла, растерянная и изумленная.

Я все еще была под землей, хотя высоко наверху в круглом отверстии виднелось небо. Да, наверняка это темное пятно с точками света – не что иное, как ночное небо со звездами. Но подземную полость заполняло бледное свечение, какого не дает никакой факел, ни лампада, ни костер. Свет источали сами стены, и в этом бледном рассеянном сиянии я увидела…

Стены этой пещеры или зала сходились полусферой над ровным полом. Такое совершенство формы не могло быть созданием природы.

Пол рассекался множеством низких перегородок, образующих безумный лабиринт остроугольных площадок. Я не находила в них плана и не могла вообразить, с какой целью так тщательно выложили на полу квадраты, треугольники и прочие странные фигуры. Одни были слишком малы, чтобы ступить ногой, другие, длиннее, напоминали короткие отрезки ведущей в никуда дорожки.

В поисках выхода я решила двигаться между стенами и перегородчатым узором. Добраться до проема наверху и мечтать не приходилось. Но между полусферой стен и лабиринтом на полу можно было протиснуться.

Только двинувшись вперед по этому узкому проходу (мне все еще приходилось держаться за стену, потому что ноги слабели все больше), я обнаружила, что стены не так гладки, как представлялось. Рука моя натыкалась на ровные ряды ложбинок. Присмотревшись, я узнала в них руны, но какому забытому языку они принадлежали, оставалось для меня тайной.

Ребенком я бывала с тетей в Норстедском аббатстве, и мне разрешали порыться в архивах. В некоторых манускриптах копировались надписи Древних из принадлежавших им мест. Язык их был неведом моему народу, но такие находки сохранялись, потому что каждая надпись отмечала то или иное место, оказывавшее влияние на наших людей.

Как сжигало меня желание прочесть здешние надписи! Может быть, у меня прямо под пальцами лежал ответ – как отсюда выйти. Но, даже будучи не в силах разгадать их тайну, я упрямо вела рукой по рядам загадочных значков.

Я обошла уже добрую треть круга, но не увидела ни единого проема, никакого выхода в мир, под небо, дразняще маячившее наверху. А я так устала.

Наконец ноги у меня подкосились. Я присела на стенку лабиринта и уронила руки на колени. Хотелось пить, мыслями я все возвращалась к тому прудику в темноте, к ледяной сладости его воды. Здесь все было бесплодно и мертво. Ни воды, ни пищи… Сбежав из плена, я попала в новую ловушку.

На новое волевое усилие, которое могло бы зажечь шар, меня не хватит. Силы вытекали из тела, как из глубокой раны вытекает кровь. И с ними уходила моя вера в себя. Я свернулась, где сидела, впав в какое-то бесчувственное равнодушие.

Уснуть я не могла, но, верно, оцепенела, потому что не мигала и не оглядывалась больше, пока не заметила, что серое свечение меняется. Подняв голову, я не увидела булавочных проколов звезд. Небо бледнело. Во внешнем, недосягаемом для меня мире близился рассвет.

Теперь этот клочок неба терзал меня тупой мукой. Отрастить бы крылья, как у грифона, взлететь к нему – а другого выхода здесь нет. И все же свет дня пробился сквозь охватившее меня равнодушие. Я неуклюже встала на ноги, пошатнулась. Во рту пересохло, глотку драло и саднило. Я готова была повернуть обратно в темноту, лишь бы оказаться у чаши с благословенной водой, с ее непрекращающейся капелью.

Не было смысла обходить полный круг. Стены теперь были видны мне целиком – и ни одного проема, кроме той рваной расщелины, что меня сюда вывела. А ковылять по этому безумному лабиринту, спотыкаясь о стенки, было бы уж полным безумием.

И все же я двинулась вперед – из последних сил, без надежды, а просто чтобы не сидеть, дожидаясь смерти. Свет наверху делался все ярче. Он не проник к серым стенам зала, но яркая вспышка посередине заставила меня повернуть голову.

Дневной свет зажег сверкающими красками те низкие перегородки, что лежали прямо под отверстием купола. И каким красками!

Я обомлела, взирая на искрящееся золото, на алые, сочно-зеленые, лиловые, янтарные, голубые блики еще недавно тусклых серых камней. Словно откинулась крышка сундука, а под ней – груда сокровищ, о каких в долинах не мечтал и самый богатый лорд.

И теперь я начала различать в этих переливах цветов определенный порядок. На одних участках цвет лежал гуще, на других тоньше, на третьих его не было вовсе. Быть может, цвета складывались в рисунок, но видеть его (эта мысль не сразу пробудилась в моем измученном мозгу) можно было только сверху.

Или, может быть, встав на одну из этих низеньких стен? Обдумывая эту идею, я прислонилась спиной к изогнутой стене. Какой смысл тратить последние силы? Новая неразрешимая загадка ничем мне не поможет.

А блеск красок все усиливался. Мне даже мерещилось, что над полом встает цветной туман, как пламя поднимается над горящими дровами. Да, это не просто отблески света в воздухе, там что-то другое.

Все еще уговаривая себя, что без толку ломать голову над загадкой без ответа, я, перелезая от площадки к площадке, стала пробираться через перегородки к источнику этого сияния. Подобравшись поближе, я взобралась на одну из перегородок и, расставив для равновесия руки, встала на ней в полный рост.

С первого взгляда мне показалось, что, если рисунок и существовал, с такой высоты мне его не различить. Однако, вглядываясь в переходы цветов, в сочетания блистающих перегородок, я начала узнавать очертания знакомого символа – такой был тщательно выведен на очень древнем пергаменте из библиотеки аббатства.

В целом он напоминал крылатое создание, но не птицу и не какое-нибудь летающее чудище с герба. Распростертые крылья – кончик одного почти достигал той стенки, на которой я сейчас стояла, – были голубыми. Этот цвет придал мне бодрости. Все знали, что этим цветом отмечены те места Древних, что безопасны или хотя бы безвредны для моего народа.

Между крыльями, в самом центре лабиринта, покоился шар. Он сиял янтарным золотом. А от него расходились полосы других цветов, обозначая двойную корону – по обе стороны круга, в котором можно было увидеть то ли голову без тела, то ли тело без головы.

С каждой минутой узор становился яснее, а цвета – яркими до боли в глазах. Я пошатнулась на своем насесте, воля понемногу уступала усталости. Только вот словно могучие чары не позволяли мне отвернуться и двинуться обратно.

Руки мои сжали шар с грифоном – я не удивилась бы, запылай он в ответ представшему перед моими глазами зрелищу. Наверное, я слишком обессилела, слишком большую часть его Силы потратила в пещере, потому что грифон не пробудился.

Но и связавшие меня чары не слабели. Они теперь не только удерживали, но и притягивали. Все же прямой дорогой к центру я не пошла, а двинулась в сторону, словно подчиняясь чужому приказу. И почему-то не увидела в том ничего странного или пугающего.

Путь мой между перегородками был странен: я то описывала круг, то отступала на шаг, на целый квадрат или до предыдущего поворота, а потом сворачивала под другим углом. Будь у меня достаточно сил, я бы засмеялась от мысли, что со стороны мое движение походит на танец, – таким строго выверенным танцем мы отмечали общее собрание рода в середине года.

Вперед, назад, в сторону, прямо – ноги переступали, иногда с трудом втискиваясь между разделительными перегородками. Но все на свете когда-нибудь кончается, и наконец я, переступив через последнюю стенку, шагнула в золотую сердцевину, не зная зачем, но в твердой уверенности, что так надо.

Свет сгустился, словно хлынул вверх, облек меня непрозрачной вуалью. Вокруг меня сомкнулся занавес, но я не пыталась отвести его: я стояла теперь там, где должна была стоять, и идти отсюда было некуда.

Вот теперь я в полную силу ощутила усталость ума и тела, и колени подогнулись, будто кости стали не тверже облекавшей их измученной плоти. Жажда, голод, страх… Здесь мне и конец – я рассталась с надеждой вернуться в знакомый мир.

Я свернулась в золотой сердцевине, как засыпающий после долгого плача ребенок. Мысли тускнели: не осталось страха, ушло удивление, а за ним и память. Я сонно, ничему уже не удивляясь, смотрела, как густеет и густеет золотое сияние.

Мне уже не видно было испускавших его низких перегородок. Светящаяся стена заколебалась, пошла кругом. Сперва медленно, затем быстрей, быстрей. Голова закружилась, и я закрыла глаза, чтобы не видеть этого вращения.

Потом был миг холода, такого острого, что у меня вырвался крик. И еще глубинный ужас: я не здесь, я там, куда мне подобным нет хода! Меня несло, и влекло, и толкало сквозь пустоту. Нечто просачивалось мне в голову, ужасом изгоняло то, что я называла собой. Мое внутреннее «я» бежало перед этой угрозой, и больше я ничего не запомнила.

Я открыла глаза. Золотой занавес исчез. Вместо него меня заливал солнечный свет, такой теплый, что кольчуга нагрелась и кожу щипало от легкого ожога. Я села.

Нет, это не тепло поднявшегося по небосклону солнца вливалось в пещеру сквозь верхний проем. Я больше не видела круглого зала – я снова была на воле!

Не снится ли мне это? Я крепко ущипнула себя для проверки – больно, но видение не исчезло. Вместо каменных стен – пучки жесткой травы и кусты. Невдалеке стайка птиц жадно склевывала богатый урожай алых ягод – кусты шевелились под их весом от вершины до самых корней.

Очень медленно, страшась разбить чары – несомненно, добрые чары, – я повернула голову. Нет, это не Пустыня. Рядом поднимались стены – вернее, остатки стен. Искрошенные временем, заросшие мхом. на маленькой башенке даже проросло деревце, заняло место знамени здешнего лорда.

Как я сюда попала?

Вот уж что меня сейчас не волновало! А притягивали меня к себе ягоды. Я такие знала. Разве не собирала я их много-много раз, перетирая излишки в густое варенье на зиму? Правда, в долинах они никогда не росли такими крупными и в таком изобилии. И сейчас мой горячий сухой язык с наслаждением предвкушал сладкий, немного терпкий вкус. К кустам я подобралась на четвереньках – встать на ноги не было сил.

Птицы взвились в воздух и сверху сердито бранили соперницу, покусившуюся на их кормушку. Я горстями сдирала ягоды с веток, набивала рот, утоляя разом и жажду, и голод. Ела, забыв обо всем на свете, даже об осторожности. Если это все же сон – я еще не видела таких радостных и сытных снов.

Когда голод и жажда притупились, я дала себе время осмотреться кругом. Кусты, на которые я так напала (и обирала уже третий куст), были высажены рядами и с равными промежутками – теперь они разрослись, но порядок был еще заметен.

Дальше, тоже рядами, стояли деревья. Ближнее ко мне было из плодоносных, хотя плоды пока только начинали розоветь. И такие деревья в долинах тоже знали: каждый садовник, обнаружив такое на своей земле, ревниво стерег находку и бережно за ней ухаживал.

Итак, я попала в сад. Дальше я перевела взгляд на стены и увенчанную деревцем башенку: конечно, развалины замка. С изумлением обнаружив, что наелась досыта, я поднялась на ноги, продолжая ломать голову над вопросом, как сюда попала.

Ведь только открыла глаза – и уже здесь, лежу на травке!

Вернее, на поросшей мхом каменной плите. Вернувшись к ней, я увидела, что часть мха неровными клочьями свисала с камня. Походило на то, что я приземлилась – или прибыла иным способом – довольно жестко. Встав на колени, я отчистила остатки мха. Там, где лежала моя голова, виднелся знак: шар с распростертыми крыльями.

Я откинулась на пятки и попыталась рассуждать здраво. Я уснула или потеряла сознание глубоко под землей, посреди такого же рисунка, только выведенного в трех измерениях. А спустя какое-то время… какое время?

Я взглянула на небо. Солнце на западе, день клонится к вечеру. Того же дня? Или следующего? Или прошло еще больше? Откуда мне было знать?

Ясно одно: какая-то Сила вынесла меня из подземелья, тем самым спасая мою жизнь. Оставалось неизвестным, было ли это преднамеренным поступком некой разумной и более дальновидной, чем я, Силы, или я случайно совершила нужные действия и запустила ход событий, который так же подействовал бы на любого счастливчика. Я склонялась ко второму варианту – может, потому, что он выглядел более успокоительным. При мысли, что за мной наблюдают, что мной распоряжается воля какого-то Древнего, у меня волосы встали дыбом и среди жаркого дня пробрал озноб.

Хорошо, пусть – пока не важно как – я выбралась из круглой пещеры. Тогда где я теперь, в какой стороне от места, с которого меня утянуло в земляную воронку? Где мне искать моих спутников? Я не сомневалась, что остаюсь в границах Пустыни – одна, без оружия, лошадей, провианта, в незнакомых местах, без проводника. От такого набора всякий бы дрогнул душой. Полагаться я могла только на собственную смекалку. Близилась ночь, а мне вовсе не хотелось оставаться без защиты перед тем, что носится по здешним хребтам и ползает по здешним землям. Самым очевидным укрытием выглядели, конечно, руины. Может быть, среди разбитых стен найдется норка, в которой можно переждать до утра.

Удобный пролом в ближайшей стене избавил меня от необходимости искать ворота. Через него я пробралась на каменный крепостной двор. В стенах внутренних строений виднелись пустые окна и дверные проемы: края одного окаймляли остатки дверных досок. Из этих черных дыр за мной могли следить, а я бы и не увидела наблюдателя. Кругом было полно птиц, и мне припомнилось, как скучала по ним Элис на краю леса.

Наверное, птиц приманили сюда ягоды. Так или иначе, плющ на стенах бывшей главной башни трепетал от взмахов птичьих крылышек, – должно быть, в глубине ее скрывалось множество гнезд.

Я не слышала ни шагов, ни шороха нанесенной на плиты двора листвы, но, медленно поворачиваясь кругом, всматриваясь в развалины, обнаружила, что за мною и вправду наблюдали.

У прогнившей двери сидела кошка – но не такая, каких держали в долинах против грабивших амбары крыс и мышей. Эта была раза в полтора больше наших худых полосатых охотниц. И шерстка у нее была желто-коричневая, а между глазами – обращенная книзу стрелка темной шерсти. Такое же пятнышко виднелось на светлой грудке под горлом.

На расстоянии вытянутой руки от кошки я увидела второго зверька той же породы – чуть меньше и стройней, но похожего на нее окраской и расположением пятен. Птицы словно не замечали своих природных врагов, спокойно пролетали у них над головами по своим делам.

Не только кошки! Перед второй дверью присел на задние лапы и тихонько раскачивался взад-вперед маленький медведь. При виде рыжевато-бурого зверя я опешила. Руки сами собой потянулись к оружию, только вот оружия у меня больше не было.

Конечно, он был невелик ростом – для медведя. Но если это медвежонок, а поблизости его мать – я попала в ловушку пострашнее той, из которой выбралась. Мало ли я наслушалась охотничьих рассказов? Не было в долинах зверя страшнее медведицы, вообразившей, что кто-то грозит ее отпрыску.

Обе кошки сверлили меня теми неподвижными взглядами, которыми их родичи иногда удостаивают моих родичей – подчеркивая пропасть между нами (они, казалось мне, всегда уверены, что мы созданы ради их блага), – а медведь удостоил меня лишь беглого взгляда. Он щелкнул зубами на пролетавшую муху и принялся почесывать когтистой лапой круглое брюшко. От такого невинного зрелища я наконец выдохнула – впервые с тех пор, как увидела зверя.

Шевельнуться было страшно, но я все же осмелилась попятиться к тому проему, что привел меня в этот слишком населенный двор. Я чувствовала себя лишней, лучше было уйти. И я всем сердцем надеялась, что меня отпустят с миром.

«Самка… совсем молодая… совсем глупая…»

Я застыла, выпучив глаза. Некому было сказать это! Слышались только крики и чириканье птиц. Никто не говорил. Но… кого же я слышала, кто так пренебрежительно обо мне отозвался? Что сказанное касается меня, я не сомневалась. И лихорадочно дергала ременную пряжку, решив отбиваться поясом, как тогда в темноте. Только… кто здесь враг?

«Все когда-то были молодыми. А эта, думаю, не глупа – просто не обучена. Это совсем другое дело».

Я проглотила крик удивления. Волосы у меня расплелись, и не было шлема, который удерживал бы их на месте. Я подняла руку, отбросила локон, чтобы не мешал разглядывать эту троицу: две кошки – большие – и медведь-недоросток. Я готова была поклясться чем угодно, что другой жизни здесь не было – кроме птиц. А тех я в расчет не брала.

Та кошка, что поменьше, лениво поднялась и направилась ко мне. Я не шарахнулась и даже руку с пряжки убрала. Сев так, чтобы мне ее чуть-чуть было не достать, она приняла ту же величественную позу, что большой кот, картинно обернувший хвостом передние лапы. Желтые глаза встретили – и удержали – мой взгляд. И я поняла!

– Кто… кто ты?

Пришлось смочить губы языком, да и язык плохо слушался. Мой голос эхом отдался в дырах окон и мне самой показался жалким и дрожащим.

Ответа не было. Но я и так знала, что не ошиблась. Говорил этот зверек – или второй, тот, что побольше. Один меня беспощадно осудил, другой оказался снисходительней. А я уловила сказанное – мысленно!