Вот теперь зал Всадников-оборотней наполнился предощущением угрозы – только нацелена она была не на меня. Нет, ее принесло короткое слово, произнесенное Херрелом-котом, – словом, которое вырвалось у него при моем рассказе о найденном в Пустыне изувеченном трупе.

– Та.

Теперь то же слово повторил лорд Хирон, и голос его понизился до шепота. Я снова увидел сгустившийся вокруг него воздух. Оборотень начал менять облик – на сей раз, может быть, помимо воли. Но ему, видно, удалось совладать с собой и остаться человеком.

– Не спускай глаз с земли, – с силой посоветовал он мне. – Ибо сама земля – это Та земля, и они правят ее недрами. А они не друзья тому, кто может без вреда для себя носить это! – Он длинным пальцем указал на мой браслет. – Если они обнаружились так близко… значит что-то меняется. Пробуждается то, что долго дремало. – Он встряхнул головой, уронив пряди гривы на блестящие глаза. – Ты, зовущий себя Керованом, не являешься ни тем ни другим. Узнай, кто ты есть, и поспеши, или станешь вовсе ничем – даже сухих костей не останется в Пустыне.

Так распрощался со мной Предводитель Всадников-оборотней. Меня не пригласили разделить трапезу под их зеленой крышей. Мне не подали чаши привета, когда я вошел, и ушел я без прощальной чаши. Самому смиренному крестьянину оказали бы больше почета. Я не дал воли обиде, потому что и сам не желал дольше необходимого задерживаться среди тех, о ком не мог бы сказать, который их облик истинный.

Когда я вышел из живого замка на поляну, солнце уже склонялось к западу. Ни один из оборотней не вышел меня проводить. Только тот, что звался Херрелом, снова сел в седло, чтобы вывести меня из их владений. Быть может, они доверяли мне не больше, нежели я им. Бросив на замок последний взгляд, я заметил, что ветки наверху колыхались, как под штормовым ветром, и маленькие сторожа выскакивали из них, огромными прыжками направляясь к лесу. Собрались на ночную охоту? – гадал я, шагая за пестрым скакуном Херрела. Или тоже сопровождали меня? Я чуял в них опасность – неясную, но заставлявшую с ней считаться.

Мы снова вышли на ту же тропу через лес. Сумерки стали гуще, так что я шел почти вслепую, спотыкался, между тем как Херрел и его конь без труда находили дорогу. Мне припомнилось, что кошачий род наделен превосходным ночным зрением, и очень может быть, что человек, умеющий обращаться в мохнатого клыкастого охотника на четырех лапах, разделял это свойство.

Мы двигались молча, и у меня хватило времени поразмыслить, каково это – быть оборотнем, иметь возможность вкусить другую жизнь, далекую от той, для которой я сам просыпался каждое утро. Сохраняются ли мысли и желания человека в сознании зверя или тускнеют и забываются, после того как человек пережил превращение? На самом ли деле меняются их тела, или это всего лишь сильная галлюцинация, которую оборотни могут внушить другим? Действительно ли я видел Хирона диким, готовым растерзать меня жеребцом, или мне его просто показали?

Я припоминал легенды, ходившие в долинах об оборотнях. Но наши предания были слишком древними, и на них слишком толстым слоем лежал ужас перед таким смешением двух натур, а подлинного знания сохранилось совсем мало. Мне хотелось порасспросить Херрела – узнать, каково это, жить на слиянии двух миров. Да разве я и сам не таков? Знать бы, считает ли он себя про́клятым, оторванным от человеческого рода, лишенным даже малых радостей жизни? Нет, это бремя не касается живущего среди сородичей, среди товарищей, разделяющих твой Дар – если это можно назвать Даром. И у меня хватило ума не обращаться с такими вопросами к чужаку.

Изгибы тропы мешали измерить пройденный путь, так что не знаю, далеко ли оставалось до опушки, когда слева послышался тонкий чирикающий звук. Впервые что-то новое, кроме глухих ударов копыт и моих почти неслышных шагов.

– Постой! – Херрел натянул поводья.

Я, шедший по узкой тропе позади него, повиновался приказу. Он склонился вперед, слегка повернулся к ближайшей древесной ветке. И снова, уже явственней, тот же звук. Херрел свистнул – не так властно, как усмирял моих лошадей, а скорее призывно.

С ветки, на которую он смотрел, соскочило мелкое существо – явно из породы, обитавшей в лиственной крыше замка. Пристроившись на плече всадника, оно визгливо застрекотало на своем языке.

Дослушав, Херрел протянул руку, и это существо, пробежав по ней, как по твердой земле, вновь скрылось в зелени. Херрел оглянулся на меня.

– Тасы, – отрывисто бросил он.

– Здесь?

Я еще не представлял, кто это, но не собирался легко сбрасывать со счетов врага, внушавшего Всадникам-оборотням заметное почтение.

– В твоем лагере.

Он пустил своего жеребца уже не шагом, а рысью, вынудив и меня перейти на бег. Впрочем, бежать пришлось недолго, очень скоро мы вырвались из леса. Здесь было светлее – много светлее, потому что на западе еще горела яркая полоска. Только то, что я увидел, было такой катастрофой, что на мгновение заставило меня подумать, что я стал жертвой галлюцинации. Моя недавняя стоянка была изрыта бороздами и ямами, а вокруг громоздились кучи свежей земли. Луг, где паслись мои лошади, был пуст, а от разрытой земли несло тошнотворным запахом падали.

Посреди всего этого стоял на коленях мужчина в кольчуге долин. Он с силой, разбрасывая в стороны комья, ковырял землю мечом. Женщина – тоже в кольчуге, но без шлема на темных волосах – пыталась ему помочь, раскапывая землю краем маленького щита.

Она подняла голову мне навстречу и тронула за локоть мечника. Тот тоже обернулся к нам, но копать не бросил. Как будто, стоило на миг прервать работу, все пропало.

Женщина поднялась на ноги, сбросила подчерпнутую щитом землю. Свет еще позволял ясно видеть ее лицо, и меня поразили в нем знакомые черты – хотя назвать ее по имени я не сумел бы. Но мне, никогда не знавшему родных, почудилось, что она мне сродни. Быть может, эта обитательница Пустыни была ближе человеку, чем род Херрела?

Она заговорила, но не со мной, а с продолжавшим раскопки мужчиной:

– Бесполезно, Джервон. Мы ее потеряли.

Обернувшись затем к Херрелу, она обратилась к нему резко, словно вправе была требовать ответа:

– Воин, что здесь способно взвихрить твердую землю воронкой и затянуть в нее путника? Кто наводит заклятия такой мощи и с какой целью?

Херрел остался в седле, но прямо встретил ее взгляд, только чуть нахмурился.

– Тасы, – ответил он.

– Что такое тасы – или кто такой? – так же властно продолжала она.

– Обитатели земных глубин. Им принадлежит то, что в земле. И земля повинуется их желаниям и воле. Но зачем им понадобилось расставлять ловушку здесь… – Он пожал плечами. – Пустыню населяют разные племена, и каждое ходит своими путями, повинуясь своей природе. Но, по правде сказать, я много лет не видел, чтобы они покидали пределы гор, где роют свои норы. Впрочем, они могли докопаться досюда тайно от нас, потому что ходы они прокладывают на большой глубине. Да, мы здесь, в Пустыне, не вмешиваемся в чужие дела.

Холод в его голосе звучал упреком ее настойчивости, намекая, что не следует так открыто расспрашивать о делах, ее не касающихся.

Женщина переступила через глубокую рытвину, приблизилась к нему. Ее спутник не выпускал из рук облепленного землей меча. Таких, как он, я видел в долинах, в нем явно текла чистая кровь. Но шлем у него на голове был без значка лорда. И все же на разбойника он никак не походил.

– Эти норы, которые тасы роют для себя, – не унималась женщина, – глубоко ли они пролегают и где?

Херрел пожал плечами:

– Кто знает? И кому до того дело? Мы не встречаемся с подземными жителями и не ходим их путями.

– Полагаю, ты бы и не хотел с ними встретиться, – не без вызова заметила она. От такого тона у любого бойца кровь бросилась бы в лицо. Да она и не думала трепетать перед Херрелом. Знала бы она, кто он таков… Хотя она-то, пожалуй, знала. Может быть, не впервые имела дело с его племенем и знала, как добиться от них ответа. – Зачем им расставлять ловушки на тех, кто не причинял им вреда?

– Откуда нам знать? Тасы – это тасы. Хотя такого… – Он бросил взгляд на взбаламученную землю, не оставившую ни следа от лагеря. – Такого я еще не видел. Это… – Он мрачно сдвинул брови.

– Ты, наверное, хотел сказать: это что-то новое… Что-то пробудилось в этих землях? – отозвалась женщина. – Вы, оборотни, засев в своей крепости, уже не замечаете перемен – и даже не знаете, что появилась новая Сила, которая готовит вторжение в Пустыню? Обладающий подходящим ключом способен расшевелить Древних – если у него хватит сил этот ключ повернуть. Допусти он ошибку, и всех, как бы ни хотелось им остаться в стороне, затянет в битву с пробудившимися слепыми Силами, и непросто будет их смирить – или усыпить – вновь!

Херрел не сводил глаз с ее лица. Его конь беспокойно переступал, сторонился женщины. Не думаю, чтобы Всадник-оборотень ее испугался. Скорее в нем сквозила природная кошачья настороженность.

– Ты владеешь Силой, – заключил он. – Спрашивай тех, кто отзовется на твой призыв. Нам нет дела до тасов, а также, – он обратился прямо ко мне, – до тех, кто еще может здесь пробудиться. Не слишком обнадеживай своего лорда, получеловек. Если Пустыня зашевелится, нам хватит других дел, кроме как помогать долинам.

Не прибавив более ни слова и не оглядываясь, он погнал жеребца в лес. Из-под копыт летели комья земли.

Настал мой черед задавать вопросы. Кто эти двое и кто был тот третий, кого поглотила земля? Заговорила опять женщина:

– Ты Керован.

Она не спрашивала, назвала меня как знакомого.

Такое свободное обращение с моим именем меня встревожило. Не Имгри ли послал за мной этих воинов (он был из тех, кто страхует любое дело дважды и трижды). Вполне мог заманить в свою сеть и эту женщину (в которой я чуял сильный Дар) и послать ее с тем же поручением, что дал мне.

– Я Керован, – признал я. – А ты?

Я ждал, что она сошлется на Имгри, но она ответила только:

– Я Элис, а это Джервон.

Мечник молча кивнул. Нагнулся, сорвал пук травы и принялся очищать им клинок.

– С нами, – медленно и отчетливо продолжала женщина, – была леди Джойсан.

Я похолодел. Всякое готов был услышать, но это – меньше всего. Мне даже подумалось было, что я ослышался. Джойсан здесь? Но… где?.. И как?

Я завертел головой, но тут Элис добавила:

– Ее затянуло… туда.

К моему ужасу, она указала на яму, которую раскапывал Джервон.

– Ты… лжешь! – Я не мог, не хотел ей поверить! Это обман, они меня путают, заманивают – Джойсан в Норсдейле. Я ее освободил… она в безопасности… она…

Никогда я не знал еще такой ярости и такого страха, как те, что рвались из меня в этот миг. Мелькнула мысль: вот отчего мне было так холодно. Оттого что я загнал в самую глубь себя этот яростный огонь.

Джервон шагнул ко мне, нацелившись мечом в полоску кожи между моим подбородком и воротом кольчуги.

– Моя госпожа не лжет, – с угрожающей мягкостью проговорил он. – Джойсан была здесь и провалилась в земляную воронку. Она пришла сюда ради некоего Керована, которому, как я вижу, нет до нее дела.

Безумие… Кто сошел с ума – я или они? Я брежу? Может быть, в замке оборотней на меня навели чары? Опасно иметь дело с обладающими Силой. Что, если они пытаются меня подчинить, обращаясь к тем чувствам, которые я запер в глубине разума – или сердца?

Если бы не рассказ Элис, которая подробно описала, как они встретились с Джойсан в долинах, как она стремилась меня отыскать, и как гадание подсказало им, что я мог отправиться в Пустыню, и как они вышли на мой лагерь… а потом об атаке…

Все правда! Отрицать более было невозможно, и тогда я, запрокинув голову, издал протяжный волчий вой. Джойсан пошла за мной! Она чужая в моей жизни – и я не имею на нее никакого права. За мной темное прошлое, а будущее, может быть, еще хуже. Она должна быть свободной от меня. Оттого что ошиблась во мне, она попала в плен, в сети подземной Тьмы – невыносимая мысль! Но как ни жестока была истина, мне пришлось ее признать.

Я через рытвины подбежал к той яме, что тщетно раскапывал Джервон и, заглянув в нее, задал один-единственный вопрос. Хотя уже знал ответ и знал, что ответ станет мне вечным приговором в собственных глазах.

– Давно?

Элис подошла ко мне, тронула за плечо. Я не заслужил сочувствия, но, все еще слишком замороженный снаружи, слишком горячий внутри, я не нашел в себе сил сбросить ее руку.

– Не думаю, что ее погребла земля.

Я покосился на нее и снова уперся взглядом в яму. Зря она пытается меня ободрить. Джойсан ушла во Тьму. Я еще только начинал осознавать потерю. Уезжая из Норсдейла, я верил, что заковал себя в броню, что вполне готов принять ту горечь, которой с этого дня будет наполнена моя жизнь. Теперь стало ясно, что я не испытал тогда и сотой доли бремени, которое мне суждено носить, пока меня держит поглотившая ее земля.

Пальцы Элис крепче сжались на моем плече. Она силой развернула меня к себе:

– Она жива. – Это было сказано тихо, но убежденно, только эта убежденность не пробилась в мой внутренний ад.

– Госпожа… – Я ответил так же тихо, вспомнив давнее благородное воспитание. – Ты сама знаешь, что погребенный в земле не может выжить.

– Посмотрим… И даю слово, видение будет истинным.

Другой рукой она подала знак Джервону. Тот уже отыскал полузасыпанную грязью седельную суму. И достал оттуда какой-то сверток.

Над нами сомкнулись сумерки, но то, что показалось из свертка в руках Элис, словно вобрало в себя весь оставшийся свет: серебряная чаша сияла, как полная луна, словно и выкована была из лунного луча.

Я тупо следил, как она смешивает по щепотке сухих трав, доставая их из мешочков на поясе, и заливает их несколькими каплями воды из поданной Джервоном фляги. Потом она стала раскручивать чашу, и губы ее зашевелились. А потом она протянула чашу мне.

Я принял ее против воли. Не потому, что сомневался в ее способности призвать образ Джойсан, а потому, что знал, какой ее увижу, и боялся увидеть. Браслет у меня на запястье светился наравне с чашей – но не нагревался. Не сулило ли это надежды? Я не позволял себе верить в лучшее.

Взяв чашу в ладони, я заглянул в нее – в пустоту внутри.

Как и следовало ожидать – темно. Нет! Жидкость в ней ожила, пошла кругом, хотя я не двигал чашей. Вот она поднимается по стенам, подступает к самой кромке. Я всматривался в темную поверхность. И вот…

Свет – такой слабый… но ровный. Быть может, страх и желание придали остроту моему зрению, столь необходимому сейчас, столь желанному. Это… Это светился грифон. Маленькая фигурка переливалась светом, а за ней… Я боролся с темнотой, усилием воли заставляя себя увидеть. Я должен увидеть! И в конце концов я увидел… Всего лишь тень лица, но глаза открыты, и лицо живое… Джойсан? Обман зрения?

Нет. Не знаю почему, но я верил, что грифон и мой браслет не допустили бы такого обмана. Я видел живую Джойсан. Она не погибла, не раздавлена землей. Но где же она? И как мне ее найти?

Жидкость отступала, оседала на дно.

– Нет! – вскрикнул я. – Покажи, где ее искать!

«Поздно», – сказал мне внутренний голос. Осталась лишь малая лужица воды на дне чаши. Видение ушло.

Элис забрала чашу из моих дрожавших рук. Я взглянул на нее, как давно ни на кого не смотрел, – с мольбой, – потому что она одна теперь связывала меня с Джойсан.

– Где? Как мне ее найти?

Язык едва ворочался у меня во рту.

Она с заученной осторожностью Мудрых отошла в сторону, чтоб вылить жидкость – не на взрытую почву, а подальше, где земля осталась нетронутой, – и другой рукой начертила какие-то знаки. Закончив обряд, она снова обернулась ко мне:

– Видеть можно только то, что тебе открыто. И… – Она мрачно огляделась. – Мы применили Дар на месте, растревоженном недружественной нам Силой, которая, скорее всего, вовсе не от Света. Лучше нам поспешить отсюда – мало ли что может здесь пробудиться.

– Но где же Джойсан?

Я так и остался стоять глубокой борозде только что взрыхленной земли.

Джервон не терял времени, выкапывая из земли какие-то вьюки. Мои пропали безвозвратно, но свои они, видно, сложили ближе к краю площадки, и земля их не засосала. А вот лошадей видно не было.

Я напрямик через перекопанную землю подступил к Элис. Пусть хоть намекнет, где мне искать нареченную.

Она не смотрела на меня, а тщательно заворачивала свою чашу. Я и сам знал, что́ она ответит. Любому Дару положен предел. Она, показав мне, что Джойсан жива, до конца исчерпала свой. В какую сторону – если не говорить о «вниз» – унесло Джойсан, какие еще опасности ей грозят, можно только гадать. Я призвал всю силу воли, изгоняя из мыслей мрачные картины.

Джервон сложил откопанное добро грудой. И, развернувшись к востоку, свистнул в два пальца. Звук вышел ясным и звонким, как тот свист, которым Херрел успокаивал лошадей. И Элис, положив завернутую чашу в одну ладонь, призывно взмахнула другой.

Я тоже повернулся в ту сторону. Быстро темнело, и сначала я ничего не увидел. Но вот, раздвинув кусты, рысцой выбежала лошадь, фыркнула и уперлась копытами в твердую землю, ясно показав, что не желает ступать на зловонные рыхлые земельные кучи.

Джервон, как опытный лошадник, тихо приговаривая что-то успокоительное, медленно пошел к ней. Животное еще дважды фыркнуло и закатило глаза, но позволило воину подступить вплотную и погладить ладонью потную шею, – видно, их со всадником связывали крепкие узы. Еще разок тряхнув головой, лошадь ткнулась носом в плечо Джервона, а тот пальцами расчесал ей гриву.

Элис, все с теми же призывными жестами, двинулась вслед за другом. К ней навстречу медленно и нерешительно вышла другая лошадь. Ответившие на призыв животные были превосходными скакунами, воины долин такими очень дорожили. Следом выбежала третья – горной породы, и последним показался вьючный пони. Мои лошади пропали бесследно. Возможно, выбравшись в привычные им земли, они рады были воспользоваться свободой. А две лошадки Джойсан, должно быть, за долгие дни пути сдружились с конями этих двоих, вот и следовали за ними. В кобылке я узнал породу, часто встречавшуюся в Норсдейле. Надежды увидеть своего коня у меня не было.

Не представляя, какую теперь выбрать дорогу, я подошел к Элис и Джервону, которые лаской пытались успокоить взмыленных, перепуганных животных. Мужчина обернулся ко мне:

– Элис права… Надо уезжать. Даже у коней хватает ума не задерживаться там, где действует Тьма.

Мы принесли седла и вьюки, и уже в темноте оседлали лошадей. Я на кобылке Джойсан повернул по травянистой равнине прочь от леса Всадников-оборотней, от места, где в последний раз видели Джойсан. Уезжать не хотелось, но и медлить было нечего. Кто бы подсказал мне дорогу… Я стиснул повод, и браслет на запястье подмигнул последней искоркой света.

Тьма стала плотной, но Джервон, ехавший рядом со мной с вьючным пони в поводу, не замедлял шага. И Элис поравнялась с ним, так что теперь мы трое ехали в ряд.

Вдруг их кони заржали и перешли на рысь, увлекая за собой мою кобылу. Так, рысцой, мы подъехали к глубоко прорезанному по равнине руслу. От проточившего ущелье потока остался только протекающий посредине ручеек. Зато берега, по которым скатились наши лошади, когда мы предоставили им самим выбирать путь, обещали укрытие. Там мы и разбили лагерь. Надежда, за неимением лучшего, довела меня до этого места, но что делать дальше, я понятия не имел.

В памяти мелькнули слова, сказанные мною Хирону, – что я теперь поеду на северо-запад в поисках своих родичей, если такие существуют на свете. Теперь это заявление ничего не значило. Мне уже приходилось однажды разыскивать Джойсан в столь же опасных краях, когда ее захватили враги. Я твердо знал, что должен разыскать ее снова, только не видел ее следов.

Если проследить сплетение наших жизней от самого начала до места, где сошлись наши судьбы, – куда оно приведет? Где началась связь, из-за которой она уже второй раз попала в беду? Со свадьбы на топоре – свадьбы, связавшей двух незнакомых детей, – или с подаренного мною грифона, ради которого на нее нацелился Роджер? Не коснись ее моя жизнь, Джойсан миновали бы и прошлые опасности, и эта, последняя.

Если бы не ее понимание своего долга перед мужем (хотя я освободил ее ото всех обетов), она не последовала бы за мной в эти опасные земли. Стало быть, вина моя, и я должен ее спасти, если сумею. Этот долг заставил меня забыть обо всех поручениях Имгри. Что мне долины, хоть погибни они совсем, когда Джойсан запуталась в паутине Тьмы?