Элис стояла на пригорке лицом к лесу. Она хмурилась, беспокойно шевелила пальцами опущенных рук. Видно было, что она встревожена и рада была бы что-то предпринять, но пока не решила, что именно. Джервон перенес наши седла и вьюки к следу недавнего кострища и снова взялся собирать хворост. У ног Элис тоже лежала небольшая охапка, но она словно забыла о дровах. Я подошла и тоже повернулась лицом к линии леса, так легко отразившего мое вторжение. Теперь, приглядевшись, я заметила, что и листва здесь темнее, чем у деревьев долин, и стволы стоят гуще.

– Птиц нет, – произнесла вдруг Элис.

Я не сразу поняла. А потом припомнила, что от самой границы долин не видела никакой крылатой живности. Пустыня действительно была бесплодной землей. И все же я не поняла, отчего Элис вдруг задумалась о птицах.

– В таком лесу… Да, птицы здесь должны быть, – повторила она, нахмурившись мрачнее прежнего.

– Но я… не видела ни одной от самых долин.

Она нетерпеливо тряхнула головой.

– Над Пустыней их, может быть, мало летает. Но здесь-то лес, здесь их дом. Здесь должны быть птицы! – с упором произнесла она и обернулась ко мне. – Ты туда так и не вошла?

– Джервон верно сказал: там какая-то преграда. Словно запертые ворота замка: гостей не ждут.

Лицо Элис чуть просветлело: видно, мои слова отчасти развеяли ее недоумение.

– Полагаю, этот лес и в самом деле сродни замку. Если так – он заперт для тех, кого не желают видеть хозяева, и открывается только по их желанию.

Образ, который навеяли ее слова, мне не понравился.

– Но я, – в поисках утешения или надежды от Элис я заговорила вслух, – я ведь не знаю точно, побывал ли здесь Керован, его ли туда заманили… – Еще не договорив, я поняла, как глупы такие надежды.

– Заманили… – задумчиво повторила Элис. – Нет, если он вошел в лес, то по своей воле. Здешние жители не заманивают, им нет в том нужды. Они – Сила…

– Что ты знаешь, о чем догадываешься? – взмолилась я. – Ты что, видела след… подсказку?

– Просто чувствую, – ответила она. – Здесь обитает Сила, но какова она – я сказать не сумею. Зла не ощущаю, но не нахожу в ней и ничего дружелюбного, благожелательного. Она просто… Сила. – Элис растерянно повела руками. – И все же мне было бы легче, будь здесь птицы.

– Почему? – удивилась я. Не могла понять, почему ее так волнует присутствие – или отсутствие – птиц.

– Потому что, – с тем же беспомощным жестом сказала она, – в нашем мире, будь здесь все хорошо, они здесь были бы. Без них лес слишком тихий, слишком таинственный – такой таинственный…

Нас позвал Джервон, и мы вернулись в лагерь. Но разговор с Элис распалил мое воображение. Теперь я напрягала слух, пытаясь уловить птичьи голоса – те звуки, которые в своем мире перестаешь замечать и спохватываешься, только когда они смолкают.

У костра я кинула жадный взгляд на оставленные неизвестным путником мешки. Порыться бы в них, я бы, может быть, нашла вещи Керована. Но на такое я не решилась. Я была уверена, даже слишком уверена, что это его лагерь, но в то же время сознавала: моя надежда слаба, и я боялась, загасив ее, дать волю самым мрачным опасениям.

И, сидя у разведенного Джервоном костра, я все вслушивалась в надежде уловить утешительно привычные звуки. Даже движение пасущихся лошадей, случайный стук копыт утешали меня. И еще потрескивал костер…

Но Элис была очень даже права. В молчании леса таилась угроза. Ни листик не шевельнется, ни ветка не качнется. Деревья стояли притаившись, как темный зеленый капкан, готовый стиснуть неосторожного в своих челюстях. За лесом на фоне закатного неба громоздились темные высоты. Они будто стерегли край света. Здесь легко верилось в самые дикие сказки.

От волнения мне не сиделось на месте. Еще дважды я поднималась на тот же пригорок и следила с него за лесом. Двигались лишь лошади на своем необычном выгоне. Оглянувшись через плечо, я увидела, что Джервон, достав точило, занялся своим клинком, но и он то и дело поднимал голову и окидывал местность острым, оценивающим взглядом разведчика в неизвестной и, может быть, опасной земле.

Элис не отходила от костра. Сидела, выпрямив спину, подняв голову, но мне и на расстоянии было видно, что она закрыла глаза и напряжено вслушивается. Я знала, что Мудрые умеют посылать частицу себя вдаль, на поиски того, чего не видит, не слышит, не осязает тело.

Где же Керован? С кем он ушел в этот молчаливый лес? Почему его там приняли, а меня прогнали? Может быть, у него со здешними сторожами была назначена встреча?

Я готова была взорваться от бессильного нетерпения. Солнце скрылось, небо стало тускнеть, только по самому краю тянулась яркая полоса.

Сумерки и прежде всегда приносили в Пустыню предчувствие беды. Тени деревьев легли на траву, крадучись поползли к нам. Как и тогда, в густом тумане у руин, где я встретила нынешних своих спутников, во мне нарастало чувство, будто что-то злобное скрывается в тени, что от него веет угрозой.

И все же я даже подумать не могла развернуть коня и уехать отсюда прочь. Медленно волоча ноги, сдерживая озноб, я спустилась с пригорка к костру. На ходу я корила себя за беспочвенные страхи, но не могла отогнать ощущение, что за мной следит недобрый взгляд.

Джервон уже отложил точило и убрал меч в ножны. После скрежета клинка по камню все вокруг показалось мне особенно тихим. Джервон подошел к Элис, опустился на колени за ее спиной. Его ладони покойно легли ей на плечи.

Мудрая вздрогнула от прикосновения, словно очнулась. Она открыла глаза, но к Джервону не повернулась.

– Что-то случилось? – тихо спросила она.

Я снова вскочила и первым делом оглянулась на лес. Глаза Элис, хоть и открылись, остались пустыми. Она явно ничего не видела перед собой. Помедлив, подняла руку, сжала лежавшую у нее на плече ладонь Джервона. И снова вздрогнула.

– Как мало я знаю! – В ее голосе звучало отчаяние. – Да, там что-то… что-то дурное… злое… или настолько не схожее с нами, что нам его не понять!

Я развернулась к лесу – первая моя мысль была о нем. Может быть, возвращается Керован и с ним лесные жители? Но нет, Керован, какая бы странность ни поселилась в нем после призыва Силы (поневоле, чтобы устоять перед Роджером), не так уж отличался от человека, как то, что учуяла Элис.

– Кто-то идет из леса? – слишком резко от вернувшихся ко мне страхов спросила я.

– Не из леса.

В последних отблесках заката я еще видела ее достаточно ясно. Она сбросила руки Джервона, опустила обе ладони на землю, туда, где между пучками травы просвечивала почва. И, склонившись вперед, перенесла всю тяжесть тела на руки, замерла в напряженной сосредоточенности.

Ее напряжение передалось мне, и я тоже оказалась на коленях, уставившись на ее прижатые к земле ладони, словно ждала, не шевельнется ли что под ними.

– Внизу, – еле слышно прошептала она. – Снизу…

Ручаюсь, я видела, как побелели костяшки ее пальцев от усилия сдержать то, что рвалось из-под земли.

А потом она откинулась назад, привстала на колени, ухватилась за руку Джервона, потянула его за собой.

– Поднимайтесь – и назад!

Это бы уже не шепот – скорее тревожный крик.

Я тоже подскочила, уже слыша визг взбесившихся лошадей. Они, закатывая глаза и лягая друг друга, метались в отмеченном прутьями квадрате.

А земля!.. Сама земля дрожала, тряслась, раскачивалась у меня под ногами, стала вдруг зыбкой и текучей, как вода. Джервон обнажил клинок. Элис тоже. Заслонившись мечами, они пятились от места, где только что стояла Элис.

Огонь костра заметался наравне с лошадьми, выплюнул в воздух искры, а горящие сучья разлетелись в стороны.

Земля поднималась волной, наступала на нас, валила с ног. Джервон с Элис оказались по одну сторону этой волны, я по другую. Меня шатало, никак не удавалось поймать равновесие. Видела я и другую опасность. Почва между мною и спутниками закручивалась, будто перемешанная гигантской ложкой. Воронка ширилась, делалась глубже, заглотив сперва костер, потом мешки неизвестного, за ним один из прутьев – тот, что с клочком серой шерсти. Сдерживавший лошадей невидимый барьер рухнул.

Тогда я повернулась и побежала – но поздно и слишком медленно. Один из коней вырвался в проем и несся прямо на меня. Я шарахнулась, споткнулась и упала. Земля мгновенно охватила меня, связав ноги, поднялась до пояса, захлестнула вскинутые руки. Я тонула, как в зыбучем песке, земля набивалась в открытый для крика рот, засыпала глаза, мешая зажмуриться. В последний миг сознания я успела глубоко вдохнуть и, задержав дыхание, провалилась в темноту.

Задыхаясь, я попыталась ловить ртом воздух. Шевельнуться было невозможно, и страх милосердно стер многое из того, что последовало дальше. Но вот… я опять смогла дышать свободно. Глаза слезились, слезы вымывали налипшую на ресницах землю. Но перед глазами была только непроницаемая тьма, и меня захлестнул ужас: ослепла!

Нет, не только тьма. Свет – очень слабый – теплился у меня на груди. Я хотела поднять руку, смахнуть груз, распластавший меня по земле, и обнаружила, что могу биться и извиваться, но запястья и лодыжки крепко связаны.

И все же промытыми глазами я при слабом свете разобрала, что уже не скована землей. Нет, я лежала на открытом месте – хотя явно оставалась пленницей.

Свечение… С великим усилием я подняла голову и увидела, что распространяется оно от шара с грифоном, от его мерцающего ядрышка.

– Элис! Джервон! – позвала я, отплевавшись от земли.

Единственным ответом мне было гулкое эхо. Я снова забилась, натягивая путы, и, кое-как подтянув руки к глазам, обнаружила, что запястья чем-то обмотаны.

Пленница. Значит, это движение земли, поглотившей наш лагерь, – ловушка! А в Пустыне любая ловушка означала…

Я отбила удар леденящего клинка страха. Нам и не вообразить, какая жизнь способна обитать в Пустыне. Что за существа меня захватили?

На миг я перестала владеть собой, забилась в панической попытке сорвать путы. Петли на запястьях обожгли кожу, облепившая тело пыль поднялась в воздух, и я, закашлявшись до удушья, поневоле затихла.

Теперь я заметила, как гадко здесь пахнет. Земля, сколько я знала, так вонять не могла. Это был смрад нечистого звериного логова – разложения и смерти. Я подавилась рвотой.

Зверь… логово… Эти обрывочные мысли пробудили новый страх. Но звери не связывают добычу. Хотя здесь, в Пустыне, сказал другой голос, голос самого страха, возможно все.

Немного овладев собой, я снова стала громко выкрикивать имена спутников. На этот раз, кроме эха, мне ответил новый звук – что-то скребло по стенам узкого туннеля… скрежетало. Я сглотнула, силясь обуздать нарастающий страх (воображение нарисовало образ ползущей во тьме огромной чешуйчатой твари), и зажмурила глаза. Но уши мне было не заткнуть – и нос тоже.

И еще что-то зашевелилось рядом, зашуршало. Вонь стала такой плотной, что я задыхалась, словно надо мной снова сомкнулась земля. Что-то подергало мои запястья, лодыжки. Чьи-то руки (или лапы?) зашарили по телу. А потом меня крепко схватили – не знаю кто, потому что не посмела открыть глаза.

Меня подняли и понесли по проходу, такому узкому, что я иногда задевала стены плечами, обрушивая на себя пыль и комья земли. Тот жуткий гнилой запах бил прямо в ноздри.

Наверное, я в конце концов лишилась чувств, и обморок продлился довольно долго. А потом меня бросили так грубо, что боль отозвалась в побитом теле, – и оставили в покое. Отупевший рассудок все же отметил, что меня больше ничто не связывает.

Я разлепила глаза. Запах и теперь был сильным, но шорохи смолкли, и я не чувствовала вблизи присутствия тюремщиков.

И здесь стояла темнота – густой мрак, нарушавшийся лишь блеском грифона. Я лишилась шлема, волосы рассыпались по плечам, свалялись, пропитались тошнотворным кислым запахом. Я осторожно, опасаясь, что пленившие меня существа набросятся снова, пошевелила руками. Меч тоже пропал, и нож из-за пояса, и дротикомет. Как видно, мои тюремщики знали, что такое оружие, и опасались его. Но кольчуга осталась на мне, как и одежда.

Морщась от множества синяков и ссадин, я поднялась – осторожно, чтобы не разбить голову о невидимый потолок, если он окажется прямо надо мной. Я сидела, опираясь на руки и медленно вертела головой, тщетно вглядываясь в темноту. У меня сложилось впечатление, что я уже не в узком подземном ходе, а в пещере, и довольно просторной.

Напряженный слух уловил звук, в котором мои притупившиеся чувства не сразу распознали падение капель. От мысли о воде забитая пылью глотка мучительно заболела. Встать я даже не пыталась, поползла на четвереньках. Честно говоря, голова сразу закружилась, и почудилось, что подо мной снова открывается земляная воронка. Так что ползла я медленно, направляясь на звук капели.

Мне помогло чистое везение, потому что свет грифона был слишком слаб, чтобы помочь мне найти дорогу. Но вот вынесенная вперед рука попала в лужу, и от холода у меня вырвался резкий вскрик.

Болтающийся на цепочке грифон помог смутно различить очертания чаши или впадины, быть может выбитой веками падения капель. Падали они откуда-то сверху и плюхались в эту лужицу, которую я могла бы целиком накрыть своим плащом – если бы не потеряла плаща.

Я пила, плескала водой в запыленное лицо и снова пила, горстями черпая воду. Ее холод наводил на мысль об оттаивающей где-то над головой глыбе льда. Но с вливающейся в саднящее горло влагой в меня проникла и новая отвага.

Напившись, я нашла в себе силы встать, хотя мне пришлось пошире расставить ноги и растопырить руки. При этом я все так же напряженно вслушивалась: вдруг затащившие меня сюда твари продолжают наблюдать и готовы кинуться на меня при первом же шаге?

Кроме ровной капели, я ничего не расслышала. И наконец взяла шар в руки, подняла его над собой, как факел. Однако его тусклый свет не открыл мне ничего нового. Страшно было вслепую сделать шаг в неизвестность. Но и оставаясь на месте, ничего не добьешься.

Я понимала, что нужно найти способ вернуться к источнику. Тут мне пригодилась уцелевшая одежда. Под кольчугой я носила стеганый кожаный жилет, а под ним – полотняную сорочку, – все это, чтобы звенья кольчуги не натирали ребра. Я, каждую секунду прерываясь и прислушиваясь, стала возиться с завязками. Грудой сбросив на пол верхнюю одежду, я добралась до льняного полотна.

Снова натянув жилет и кольчугу, я занялась рубашкой. Полотно было прочным и плотным, такое не скоро снашивается.

С ножом было бы проще, а так мне пришлось надрезать ткань краем поясной пряжки, а то и рвать зубами, а потом уже раздирать на полосы. Каждый надрез давался с боем. Зато кропотливая работа помогла мне успокоиться. Во всяком случае, я хоть так могла позаботиться о себе. Наконец у меня в руках оказался клубок из связанных в длинный шнур полосок ткани.

Один конец я, как могла крепко, привязала к острому выступу на краю чаши. Устроив этот якорь, я шаг за шагом, то и дело останавливаясь, двинулась вперед и шла, пока шнур не натянулся. Впереди ничего не было, и, даже сняв с себя пояс и хлестнув наугад перед собой, я не задела стены. Тогда я, держа шнур натянутым, сдвинулась вправо, пошла по кругу.

Должно быть, я описала четверть круга, когда впереди, едва различимая в свете шара, выросла стена. Так близко – я дотянулась рукой и, касаясь ее пальцами, продвинулась на несколько шагов. Шнур натянулся так туго, что я испугалась, как бы он не оборвался. Тогда я нагнулась к полу, на котором под сапогом ощущались мелкие камушки. Выбрав один, я закрепила его на свободном конце шнура. Еще несколько я сложила горкой и оставила камешек со шнуром наверху, рассчитывая по стене вернуться к отмеченному месту.

Стена была не из утрамбованной земли, а каменная, шершавая, какими бывают стены природных пещер. Она тянулась вдаль, не прерываясь, только изредка отворачивала, образуя боковые ниши.

Наконец я вышла к месту, где к моей стене под прямым углом примыкала другая. Теперь я пошла вдоль нее. Однако, сделав несколько осторожных шагов, застыла. Тот шорох, тот гнусный запах – они вернулись. Я была уже не одна.

Я поспешно навернула на кулак свой пояс, оставив конец с пряжкой болтаться. Нехитрое оружие позволяло хлестать в темноту и кое-как защитить себя. Прижавшись плечами к стене, я застыла в ожидании, надеясь, что слух предупредит меня о нападении.

Я расслышала что-то похожее на кряхтение, которое усиливалось и затихало, – может быть, это была своего рода речь. Только вот определить источник этих звуков мне не удалось. Только тогда я спохватилась, что свет шара мог выдать меня врагу. Но предпринимать что-то, если слух меня не обманывал, было уже поздно.

Шорох и мягких топоток шагов метнулись ко мне. Напрягшись, я выпустила из руки шар. Свет его, хоть и скудный, вблизи мог открыть, с кем предстоит бороться. И ременной бич был при мне.

Не знаю, не померещилось ли мне движение, но, взмахнув поясом, я почувствовала, что удар не пропал даром. Раздавшийся визг тоже меня обнадежил: казалось, я нанесла врагу ущерб больший, чем могла надеяться.

Под ноги мне, под самые носки сапог, шмыгнуло что-то темное. Я, желая рассмотреть, с кем имею дело, поднесла шар с грифоном. Тварь, вскрикнув, метнулась прочь. Я успела только понять, что она гораздо мельче меня, покрыта не одеждой, а густым волосом или мехом, но тело с четырьмя конечностями и круглая голова не слишком отличаются от человеческих.

Несло от нее так, что меня затошнило. Я еще раз с силой взмахнула бичом, рассчитывая зацепить удирающую тварь. Удар пришелся в пустоту, только пряжка звякнула по стене.

А потом они решительно пошли на приступ, и мне пришлось хлестать раз за разом. Не знаю, случалось ли им прежде встречать отпор, но их кряхтение вскоре перешло в визг, твари юлили и подскакивали на самом краю освещенного круга, так что я только на ощупь понимала, что удар бича пришелся в цель.

Не знаю, много ли их было, но в голове крепко засела мысль, что, если они накинутся все разом, мне не устоять.

По неведомой мне причине они не прибегли к этому способу, а делали одиночные выпады, как если бы их, кроме моего неуклюжего ремня, сдерживало что-то другое. Мне не сразу пришло в голову, что их может отпугивать грифон. Если так, я могла бы прибегнуть к новому средству с риском потерять свое небольшое преимущество – или и дальше хлестать воздух, пока уставшая рука не откажется подниматься (она уже теперь ныла, и мне все труднее было успевать за их стремительными движениями).

Если бы мне побольше знать о природе заключенной в шаре Силы! Я, правда, видела ее в действии, но каждый раз шар оживлял тот, кто больше меня понимал в таких делах. В памяти мелькнуло обещание Нивора: что для меня шар станет ключом. Но сейчас мне нужен был не ключ, а оружие.

Оставив пояс в одной руке, я через голову стащила цепочку с шаром: она была короче моего самодельного бича, но и ею можно было взмахнуть.

Я раскрутила шар над головой. И невероятно удивилась, обнаружив, что огонек в нем разгорается, как разгорается факел, когда им машут в воздухе. Свет полыхнул, скрыв в своем сиянии грифона, и луч ударил куда дальше, чем я смела надеяться.

Я впервые ясно разглядела врага. Шарахнувшиеся от света подземные жители не доставали мне и до плеча. Пятясь, они упрямо протягивали ко мне руки или лапы, упрямо пытаясь зацепить меня огромными, изогнутыми, как серпы, когтями. Тела их сплошь покрывала колючая щетина – грубее воло́с или меха, скорее похожая на тонкие корешки, а в круглых провалах глазниц я не сумела разглядеть глаз. На тупых собачьих мордах грозно торчали большие клыки, не оставлявшие сомнений, какую пищу предпочитают эти твари.

В сиянии шара они корчились, ежились, закрывали ямы глаз когтистыми лапами, и вопили при этом так, словно свет был ужасной пыткой.

А потом этот визгливый гомон прорезал протяжный пронзительный свист. Он больно ударил мне в уши и как ножом пронзил голову.

Головы тварей разом повернулись на сутулых плечах, а потом все они дружно бросились на свист, мгновенно исчезнув из освещенного шаром пространства. Только простучали торопливые шаги, и снова тишина.

Итак, одну атаку я отбила. Но не спешила торжествовать победу, будучи уверенной, что она не последняя и подземные жители еще вернутся. Значит, надо выбираться отсюда, пока они не собрались с духом.

Я поднесла шар ближе к стене, высматривая отверстия и понимая, что без света нечего и думать очертя голову бросаться в темноту.

Тот свист… Твари отозвались на него, как собаки на призыв хозяина. Может быть, притащившие меня сюда существа служат чему-то или кому-то другому, конечно бесконечно более опасному. Но тогда почему их отозвали, когда им ничего не стоило взять меня измором? Разве что… Я взвесила на ладони грифона. Если бы только знать!..

Я прислонилась плечом к стене, а шар держала в ладонях. Схватка, хоть и короткая, измотала меня до боли в руках и во всем теле. Только теперь я заметила, что вся дрожу, словно впервые после болезни встала с постели. И гложущий голод напомнил, что ела я в последний раз довольно давно. Вода здесь нашлась, но что будет с пищей? Где ее искать в этой темной дыре?

Я медленно тащилась вдоль стены – тем медленнее, что каждые несколько шагов останавливалась, прислушиваясь в страхе, что эти боявшиеся света создания в следующий раз не полезут на меня открыто, а подкрадутся исподтишка. Тепло от шара разгоняло пронизывающий меня озноб. Я не сводила глаз с его ободряющего свечения – пусть и пригасшего до прежнего тусклого светоча. грифон снова был виден, искорки глаз словно отвечали на мой взгляд. Я вдруг заметила, что шепчу, обращаясь к нему.

Первым выговорилось имя Керована – я повторяла его снова и снова, как певучее заклинание, разгоняющее все заботы и страхи. Я пыталась увидеть его мысленным взором – таким, каким видела в последний раз.

То, что случилось… Нет, я не найду слов, чтобы это описать. Словно какая-то Сила отшвырнула меня к стене, и я… не знаю как, но мысль на миг связала меня с мужем!

Я отчаянно всматривалась в грифона, силясь удержать то мгновение, снова узнать, почувствовать… в тот миг я была не одна. Он… он словно встал со мной рядом. Если бы еще раз…

– Если бы знать! Если бы только знать! – крикнула я грифону.

Шар стал для нас связующим звеном, но лишь случайно, и связь тут же прервалась. Неведение стояло у меня на пути, и от злости у меня колотилось сердце, на глазах выступили слезы.

Злость мне не поможет. Я и без предостережений Элис понимала тщетность несдержанных чувств. Чтобы подчинить Силу, надо прежде подчинить самое себя. Этому, по ее рассказам, Мудрых учили долгие годы – владеть собой и лелеять свой Дар.

Дар подчиняется воле, но эта воля должна быть сосредоточенной, отсечь все внешнее, должна стать тверже стали. На что способна моя воля? Пришел час ее испытать – и от исхода испытания зависела жизнь или смерть.