Пусть Имгри воображал, будто убедил меня, но решение принял я сам. Я выслушал его соображения относительно целей врага – и о том, что можно предпринять, связавшись с каким-нибудь авторитетом в Пустыне: предостеречь и предложить союз. Такое предложение было большой самоуверенностью с его стороны, ведь все наши силы и близко не равнялись с теми, чем владели Древние. Я не был наделен честолюбием, подстегивавшим Имгри. С другой стороны, улыбнись мне удача, в долинах должны будут признать, что успеха в этом деле мог добиться только полукровка.

Он предлагал мне отряд – я отказался. Ему это не понравилось – думаю, он опасался предоставить своему посланнику слишком большую свободу.

– Для одного человека, – сказал он мне, – риск слишком велик.

– Человека, лорд Имгри? Взгляни на меня. Спроси любого здесь, видит ли он во мне человека. Ты и выбрал меня посланником из-за моего происхождения. Так предоставь мне действовать, как действуют те, за кого вы меня считаете. Я поеду открыто и стану ждать удачного случая. Что можно сделать, сделаю. Но ничего не обещаю.

Он против воли признал, что я прав. И на снаряжение не поскупился. Я принял предложенные мне кольчугу, меч и шлем из добытого в Пустыне металла. Все знали, что из этого сплава куется лучшее, непревзойденное оружие.

Лошадей я тоже выбрал из строевых. Кони восточных долин (от них теперь мало что осталось) на западе были редки. От горной породы, крепкой и выносливой, я отказался, потому что бо́льшую часть Пустыни составляли безводные земли. Животные, привыкшие к изобилию горных ручьев, не выдержали бы зноя и жажды.

Я выбрал таких, на каких ездили старатели Пустыни. К счастью, в табуне, куда Имгри велел собрать всех свободных коней, нашлись и такие – чуть выше горных пони, голенастые, с не по росту длинными шеями. Тяжелые веки и длинные ресницы прикрывали их необыкновенно большие глаза от солнечного блеска и поднятой ветром пыли. И копыта были шире обычных, приспособленные для пути по сыпучему песку. Такие кони считались норовистыми, и на ночь их приходилось стреноживать или привязывать.

Я взял себе двух на смену и третьего под вьюки. На тщательный подбор припасов и снаряжения ушло четыре дня. Все это время меня по ночам не тревожили сновидения.

От карты, которой забавлялся при беседе со мной Имгри, я отказался. Она была вычерчена по рассказам старателей, а те ревниво берегли секреты добычливых мест, так что доверять им не следовало.

Дорога Изгнания, по которой проехали когда-то мы с Ривалом, лежала много севернее. В тех же краях пролегала и другая, в конце которой моя мать с Роджером взывали к Темным Силам. Те места были пустынны и безжизненны. Я догадывался, что следовало искать на другом краю Пустыни – хотя Древних опасно мерить нашими мерками. Все же им тоже нужны вода, какая-то пища, и живут они вряд ли в развалинах.

Поэтому я решил держать прямо на запад, начав путь по тропе, проложенной снабжавшими Имгри старателями.

Я выехал раним утром, ни с кем не попрощавшись. Накануне вечером я в последний раз встретился с лордом Имгри. Он еще раз повторил, как важно сообщить о вторжении хозяевам тех земель – если такие найдутся, – и выразил уверенность, что именно там, на неизведанном западе, лежит то, за чем охотятся захватчики. Проводить меня он не вышел – что толку провожать взглядом брошенное копье? Попадет в цель – прекрасно, если же промахнется… Что ж, он сделал все, что мог.

Конь не сразу признал мою власть, но когда я отъехал от лагеря и свернул на запад, успокоился, а два других в поводу смирно пошли за ним. Все они временами высоко поднимали узкие морды, раздували обведенные красным ноздри, словно ловили в воздухе важный для них запах.

На четвертый день пути, уже три дня пролегавшего сквозь глухие заросли, конь подо мной испустил вдруг пронзительный крик. В ответ заржали двое других, и их голоса жутко отдались от зазубренных гребней, бросавших на мою тропу густую, как сумерки, тень. Их стены все теснее обступали лощину, почти сходились над головой. А потом две скалы и совсем сошлись в темную арку. Мой конь перешел на быструю рысь, и я не стал его сдерживать. Другие тоже ускорили шаг. Протиснувшись меж грубых стен, мы вышли на яркий свет, какого я не видел уже много часов.

Здесь начиналась Пустыня. Ни признака тропы, только голый камень под ногами и ручейки песка в трещинах. Земля простиралась передо мной покатыми пригорками. Темную тень на горизонте я счел горами. И, за неимением лучшего, решил направиться к ним.

Ведомые лошади не хотели больше держаться позади, а догнали моего коня и пристроились по бокам, как будто невидимые всадники на них готовились к атаке. Мне подумалось, что они здесь дома и предупредят меня о появлении живых существ, хотя мне трудно было представить, кто может выжить в такой местности.

На привал я остановился задолго до заката, потому что лошади вынесли меня прямо к впадине, по дну которой, появляясь из земли и вскоре снова уходя в жадную землю, протекал ленивый ручей. На его берегах росли трава и приземистый кустарник. Из ближнего куста взлетели крылатые твари. Они унеслись быстро, но я успел рассмотреть черное оперение и свисающие на кривых шеях головы – красные, будто свежеощипанные.

Их визг показался мне таким же неестественным, как и недавние крики моих коней. Твари кружили над головой, явно возмущаясь моим вторжением. Вид их мне не понравился. В этих черных телах и лысых головах было что-то омерзительное.

Я скоро понял, что́ привлекло их в кустарник. Когда мой конь где сбежал, где съехал к берегу ручья, навстречу мне поднялся запах мертвечины, давней падали.

Конь погрузил морду в воду, и два других последовали его примеру. Я соскользнул с седла, накинул поводья на ближайший куст. И, преодолевая отвращение, пошел посмотреть, чем там занимались крикливые птицы.

Над телом поработали зной и птичьи клювы, но распознать почти человеческую – только совсем маленькую – фигуру еще было можно. Ребенок – здесь? Стараясь не дышать, я придвинулся ближе. Чем бы ни было при жизни это существо, людям долин оно не сродни. На теле, там, где еще сохранилась кожа, щетинилась жесткая бурая шерсть. От головы и лица мало что осталось, и я этому порадовался. Пальцы на руках и на ногах оканчивались мощными кривыми когтями, под которыми еще остались комки земли. Существо это наполовину зарылось в свежую яму, как будто, спасаясь от гибели, отчаянно пыталось уйти в землю.

Я отломленной с куста веткой закатил трупик в яму и забросал песком и камнями. Не дело оставлять падаль на месте ночлега.

Работая, я поглядывал по сторонам. То, что погубило этого землекопа, могло и сейчас быть поблизости… хотя здесь почти негде было укрыться, да и птицы бы не кормились так свободно, и лошади, учуяв опасность, отказались бы войти в лощину.

Лошадей я отвел подальше от наспех зарытой могилы, и сам пить здешнюю воду не стал – обошелся той, что вез во фляге. Мне не давали покоя наружность и размер погибшего здесь существа.

Из прошлого долин до нас дошло много сказаний о забредавших из Пустыни существах – чудищах и демонах, с которыми приходилось сражаться насмерть. Я слыхал об огромных чешуйчатых ящерах, когтистых и клювастых, о мохнатых чудовищах ростом с крепостную башню, о мелких летучих тварях с острым ядовитым хвостом. Бывали и другие, выдававшие себя за людей, чтобы после околдовать или убить человека.

Ривал, увлекавшийся тайнами Пустыни, записывал такие рассказы и показывал мне записи. В своей хижине он хранил обломки старинных изваяний – иногда красивых, чаще уродливых или пугающих. Впрочем, оставалось неизвестным, были они изваяны с натуры или под влиянием распаленного странными видениями воображения художника. А о таких, какого я сейчас похоронил, я никогда не слышал и не видел ничего похожего.

Его грозные когти годились не только землю копать. Подумав об этом, я обнажил меч, воткнул его в землю, чтобы был под рукой, и только потом, достав из вьюка скудный дорожный паек, сжевал его – не торопясь и вскидываясь на каждый звук.

Птицы еще покружили надо мной, злобно крича, а потом сбились в стаю и, напоследок пройдя над головой зловонным черным облаком, утянулись на север Пустыни.

Пасущиеся лошади не поднимали голов. Обычно их родичи не терпят соседства мертвецов, но эти, с тех пор как мы спустились в расщелину, ни разу не выказали беспокойства. Всухомятку жуя вяленое мясо, я напоминал себе, что самая опасная ошибка – мерить жителей Пустыни мерками долин. Здесь не гудели пчелы и мухи, в перекрученных, почти голых ветвях кустарника не шумел ветер. Солнце, склоняясь к западу, жарило все сильнее. Кольчуга оттягивала мне плечи, из-под шлема тек пот.

Доев, я продолжил осмотр впадины. Вся растительность здесь теснилась к струйке воды. По берегам трава росла густо, кусты – плотными шарами, сплетенными так туго, что дороги и мечом не прорубишь.

Вода, сочившаяся с каменного откоса, окрасила его пятнами ржавчины, неприятно напомнившей мне кровь. Песок и щебень рядом сохранили бесформенные отпечатки: верно, звери здешних суровых земель приходили на водопой.

Что же такое я похоронил? Заставить себя раскопать труп для более тщательного осмотра я не смог. И соседство могилы меня тревожило. Я решил, что слишком опасно оставаться здесь на ночлег даже ради возможности подкормить лошадей. Всю окрестную живность наверняка тянуло сюда как магнитом.

Уже перед самым закатом я второй раз напоил лошадей и по каменистому скату, где не оставалось моих следов, выбрался на открытое место.

Возвышенности, на которые я нацелился, теперь рисовались черной каймой на быстро темнеющем небе. Я стал присматривать укрытие – хотя бы большой камень, которым можно прикрыть спину в случае нападения. Наконец я высмотрел поблизости скопление каменных шпилей и повернул к ним.

Было еще достаточно светло, чтобы понять: мне впервые попалось какое-то подобие жилья или укрепления. То, что я издали принял за природные острые скалы, было зданием. Оно так сливалось с местностью, что недолго было принять его за игру природы.

Стены были сложены из установленных стоймя длинных глыб, грубых и необтесанных, но составленных плотно, почти без щелей. Цветом они не отличались от желтоватых камней, каких хватало вокруг. Неожиданностью для меня оказалось найденное внутри большое неопрятное гнездо.

Сухие ветки и вырванные с корнем пучки травы заполняли почти все внутреннее пространство и поднимались мне, пешему, до пояса. Я поворошил груду кончиком меча. Все было старое, пересохшее, рассыпалось прахом от первого прикосновения.

Привязав лошадей к боковой колонне, я принялся разгребать гнездо – в основном мечом, чтобы не пачкать рук. Под конец, чтобы раскопать нижний слой, надел латные перчатки.

Что-то выкатилось мне под ноги. Опустив глаза, я взглянул в пустые глазницы черепа. Останки человека или существа, очень похожего на человека. Я отложил череп в сторону и продолжил поиски.

Там были еще кости, которые я предпочел не разглядывать, а слабый неприятный запах усиливался по мере того, как я зарывался глубже, разбрасывая гниль и плесень. Откинув последний рыхлый слой, я заметил настойчивый зуд в запястье.

Оттерев перчатки песком, я отстегнул пряжку и отвернул кольчужный манжет, обнажив то, что успело стать частью меня, – найденный в пути браслет, который спас меня от пытавшегося ослепить, а потом и убить меня Роджера.

Браслет светился и нагрелся. Вырезанные на нем руны горели искорками. Я долго не мог оторвать от него взгляда, а потом что-то подтолкнуло меня сунуть руку с браслетом между колоннами. Руны вспыхнули ярче прежнего, хотя я не ощущал беспокойства, предостерегающего об опасности.

Зато что-то засветилось в ответ на камне, с которого я отскреб остатки гнезда. Я вытащил из-за голенища сапога маленький нож, отковырял от скалы кусочек того же голубоватого металла, из какого был сделан браслет, и спрятал его в кошель.

Крыши надо мной не было, и между стоячими камнями имелся всего один проход. Камни чуть клонились внутрь, нависая над тесным пространством. Я навалил в проходе седла и вьюки, перегородил щель. В эту ночь мне пришлось пожалеть о своем одиночестве – будь со мной товарищи, мы бы сторожили поочередно. А так пришлось положиться на воинскую выучку – умение мгновенно просыпаться при малейшей перемене вокруг. Меч я опять оставил под рукой – вытащил из ножен и положил рядом – и попытался уснуть.

Если кругом и было что-то опасное, к моему укрытию оно не приближалось. Однако на рассвете меня разбудило пронзительное ржание – так же кричали мои лошади, впервые учуяв ветер Пустыни. Выбравшись наружу, я увидел, что кони отчаянно натягивают привязь, встают на дыбы, бьют камень копытами.

Всего моего умения не хватило, чтобы их унять. Оседлать и навьючить их я сумел, но они упрямо тянули к вчерашней впадине, и я волей-неволей уступил, решив, что им необходимы вода и трава. Пока они паслись, я тоже поел.

Через час после восхода мы снова двинулись к дальним высотам. Местность мало-помалу менялась. Камень и песок сменились буровато-серой почвой, на которой прорастала обожженная солнцем трава. Мои лошади на ходу срывали пучки – с их длинными шеями это было не так уж трудно. Дальше появились кусты, а там и деревья, которых мои животные опасливо сторонились.

Я доверился их чутью: они лучше меня знали местность. К полудню я впервые увидел движение. Нам как раз пришлось огибать густые заросли кустарника, и с поворота мне открылась прогалина.

По ней ехал всадник. Даже издали видно было, как блестят на нем доспехи. Лошадь под ним была не похожа на моих – шея не длиннее обычной.

Ехал он спокойно и уверенно, как по хорошо знакомой дороге. Едва ли это был один из старателей – хотя мог оказаться разбойником. Или… может быть, это один из тех, к кому меня посылали! Я шевельнул меч в ножнах и выехал на открытое место, рискнув показать себя.

Конь под ним, несомненно, был лучше моих пустынных кляч – шел, казалось бы, легкой рысью, но от меня уходил все дальше. А всадник словно не замечал меня за спиной.

Впереди и не слишком далеко виднелась полоса леса. Мне хотелось догнать незнакомца, пока тот не скрылся в его тени. Если встреча окажется недоброй, лучше столкнуться на открытом месте. Поэтому я все сильнее погонял коня, который в ответ фыркал и злобно натягивал поводья.

Незнакомец уже вступал под сень деревьев, когда мой строптивец окончательно взбунтовался. Снова издав тот же вопль, он встал на дыбы, колотя воздух передними копытами. Два других воспользовались этим, чтобы натянуть повода, и мне поневоле пришлось остановиться.

Мой конь продолжал вставать на дыбы и лягаться, норовя напасть на своих же товарищей. Мне хватало заботы управиться с этими тремя, и тут сквозь шум их копыт пробился уверенный и властный свист.

Кони мои мигом вросли в землю не хуже деревьев недалекого уже леса. Они еще закатывали глаза и роняли пену на взрытую землю, но с места не сходили.

Я, потуже натянув поводья, взглянул вперед.

Всадник, за которым я гнался, наконец-то развернулся и направлялся теперь ко мне легким, плавным галопом. Да, конь под ним был и вправду другой породы. Ростом не уступал выращенным на равнинах жеребцам и был невиданной окраски – серые и коричневые пестрины сливались на его шкуре в подобие ускользающего узора.

Попона под седлом была не тканая – шкура какого-то зверя, серебристо-серая и тоже пятнистая. Когда незнакомец приблизился, я распознал мех снежного кота – эти звери изредка забредали в долины с гор и считались коварными и смертельно опасными.

Доспехи на всаднике были такими же серебристо-серыми, как этот мех. Шлем, полумаской закрывавший лицо, венчался искусно вырезанной фигуркой готового к нападению кота той же породы. В глаза на кошачьей морде были вставлены желтые камни, которые, отблескивая на солнце, создавали впечатление, будто животное, устроившись на высоком насесте, с любопытством посматривает на меня.

Подъехав поближе, незнакомец остановил своего необыкновенного скакуна. Мои, как обуянные ужасом, потели и дико таращили глаза. Между тем всадник, сколько я мог видеть, и не думал о нападении. Меч его покоился в ножнах, показывая навершие рукояти, тоже сделанное в виде кошачьей головы. Ножны держались на меховом поясе с пряжкой в виде оскаленной кошачьей морды. Эти кошачьи головы хорошо были видны мне даже на расстоянии. Они выделялись, как наши гербы кланов.

Некоторое время мы с установленного им расстояния разглядывали друг друга. Теперь я видел его лицо. Он казался молодым – примерно ровесник мне. Лицо гладкое, что меня не удивило: и в долинах тоже у многих мужчин борода пробивалась не ранее средних лет жизни.

Кожа у него была смуглая, и удлиненные глаза немного скошены под ровными бровями. Чем дольше я в него всматривался, тем сильнее уверялся, что нашел того, кто зовет своим домом Пустыню или какую-то ее часть. Наверняка он был не бродягой из долин. Слишком тонкой работы было все его снаряжение, слишком великолепен конь. К тому же, хотя сам всадник в полной мере выглядел человеком, я и без подсказки нагревшегося на запястье браслета сказал бы, что он наделен некой Силой.

Он смотрел на меня с таким же пристальным вниманием. И не мог не заметить копыт, вдетых в изобретенные мною особые стремена. Знакомы ли ему такие, как я? И бывают ли у таких, как я, родичи, или я просто уродливый полукровка, в глазах здешних жителей такая же ошибка природы, каким считался в долинах?

Мне не требовалось предупреждения, чтобы не пытаться подъехать ближе, потому что на моих лошадей он явно наводил ужас. Они дрожали, в уголках их губ по-прежнему белела пена.

Словно по наитию, я уронил поводья и ладонью наружу поднял руку. Тонкий, как шелк, манжет кольчуги отвернулся, и солнце загорелось на голубой ленте браслета.

Послужит ли он пропуском в эти места, даст ли мне признание? Мне оставалось только ждать ответа незнакомца.