- Сэр, он готов признаться.
В кабинет втащили человека. На его голых руках змеились татуировки картеля Банда. Говоривший силовик пнул его:
- Рассказывай начальнику то, что ты рассказал мне!
Человек начал что-то говорить, когда силовик нанес ему мощный удар в лицо. Нос арестованного с хрустом сломался, и на пол хлынула струя крови.
Террини взял меня за руку и повел к двери.
- Пошли, - сказал он. – Пора идти.
Звуки тяжелых ударов все еще слышались, когда Террини закрыл за нами дверь. Мы стояли одни в коридоре.
- Исполнитель первого класса Альгар Террини, - представился он и протянул руку. Его рукопожатие было крепким, словно тиски. Он кивнул на мой пистолет:
- Отличная вещь. Знаешь, как им пользоваться?
- Прицелиться и молиться, - сказал я.
Террини рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
- Отлично. Мне нравится твой подход.
Несколько минут спустя мы уже шагали по подземному ангару. Низкую камнебетонную крышу пересекали стальные балки, трубы и воздуховоды. В дальнем конце ангара стоял полугусеничный транспортер, украшенный имперской аквилой и эмблемой Ричстаров.
У одного из передних колес лежали два вещмешка. Террини поднял по одному в каждой руке.
- Тут все, что тебе нужно, - сказал он, и закинул их на багажник на крыше кабины водителя. Привязав вещмешки к багажнику, он спрыгнул на камнебетон.
Кабина обладала минимальным комфортом и простейшим оборудованием. Сиденья прогнулись, их кожаная обивка была протертой и заштопанной. Зеленая краска на панели приборов облупилась и покрылась царапинами за десятилетия службы. Под ней виднелось тусклое железо с пятнами ржавчины. В кабине пахло дешевой смазкой и старым дымом лхо-сигарет. Все это было весьма далеко от великолепия древних «Репрессоров» моего отца.
«Видимо, это и значит начать снизу», подумал я, глядя, как Террини с третьей попытки завел двигатель. Из выхлопной трубы вырвалось густое облако бурого прометиевого дыма. Терри слегка нажал педали, чтобы пробудить машинный дух транспортера.
Когда машинный дух полностью пробудился, Террини нажал несколько кнопок и рычагов, достал из кармана на груди пару солнцезащитных очков, и, наконец, со скрежетом передач, мы двинулись вперед.
- Так что такое это судебное дежурство? - спросил я у Террини, пока он, переключая передачи, выводил транспортер из подземного ангара во внутренний двор. Исполнитель не обернулся ко мне, продолжая смотреть вперед, его толстые пальцы крепко сжимали штурвал.
- Отдаленные поселения… они слишком далеко расположены и слишком малы, чтобы держать в них отдельные судебные участки. – Террини похлопал по богато украшенному футляру для свитков, пристегнутому цепью к его поясу. – Предписание Судебных Полномочий, - пояснил он, и поднял два пальца, изображая пистолет. – Всеобъемлющие судебные полномочия. Выносить приговоры и приводить их в исполнение.
Он кивнул на жестяной ящик, стоявший в кабине между нашими сиденьями.
- Открой его.
Я так и сделал. Внутри я ожидал увидеть запас пищи, воды или запасные аккумуляторы, но вместо этого там оказались два фолианта свода законов в кожаных переплетах, а также цепи, наручники, шурупы, силовые стрекала и еще какие-то острые предметы.
- Орудия допроса, - пояснил Террини.
Я вспомнил человека, которого этим утром притащили в кабинет моего отца. Террини словно прочитал мои мысли.
- Не беспокойся, - сказал он. – Те, кто бунтует против Империума Человека и законных представителей власти Императора, утрачивают свою человечность. Они не лучше зверей.
Я кивнул, обдумывая это, пока мы выезжали с территории Казарм.
- Тебе следует понять, - продолжал Террини, - вся эта планета – лишь маленький зубец одной из шестеренок в огромном механизме Империума. Потенс всего лишь аграрный мир. С точки зрения Верховных Лордов Терры наша значимость ничтожна. Единственная наша задача – вовремя доставлять десятину в виде сельхозпродукции, - он поднял палец, продолжая рулить, чтобы подчеркнуть свои слова. – И если мы этого не выполним, миллионы – миллиарды – умрут. Но сервам на это плевать. Они думают только о том, чтобы набивать брюхо и трахать своих сестер. Забудь всю эту болтовню вроде «Император любит вас». На них это не действует. Единственный способ заставить их работать – застрелить нескольких из них. Десяток. Два десятка. Перестрелять половину их, если нужно. Поэтому перед каждым прибытием десятинного флота нам приходится устраивать демонстрацию насилия. Внушать им страх Божий-Императорский.
- И это на них действует?
- Конечно, - сказал Террини, и, повернувшись ко мне, улыбнулся. – Власть осуществляется через насилие, и это насилие должно быть заметным.
Когда окраины Эверсити растаяли вдали, я глубоко вздохнул, чувствуя, что какая-то часть тягот жизни стала ощущаться меньше, словно лай собак, затихающий позади.
- Первая остановка в Кардинальских Водах, - сказал Террини. – Бухгалтер там – надежный человек.
- Кто это - бухгалтер?
- Они управляют фермерскими хозяйствами. Они называются бухгалтерами, потому что ведут бухгалтерские десятинные книги, - сказал он, словно это подразумевалось само собой.
- А что это за книги?
Террини вздохнул.
- Это записи того, что каждая ферма должна доставить для уплаты имперской десятины.
- А если они не доставят десятину?
- Доставят.
- Всегда?
Террини усмехнулся.
- Да, если они хотят жить.
Нас пропустили через несколько блокпостов, и теперь мы ехали на юг, мимо лагерей сервов, складов и огромных факторумов с закрытыми окнами и трубами, изрыгающими густой черный прометиевый дым. Впереди простирался Космопорт – огромная камнебетонная равнина с круглыми башнями-зернохранилищами, покрытыми пятнами ржавчины, вышками авгуров и бесконечными рядами ржавых складов и ангаров. На посадочных площадках стояли орбитальные лихтеры, ожидавшие погрузки десятины, чтобы доставить ее на борт космических кораблей.
Наконец Террини нарушил молчание:
- Знаешь, как скрутить лхо-сигарету?
Он достал из-под бронежилета кожаный кошелек и кинул его мне. Я отсыпал резаный лист лхо, скрутил и заклеил бумажную сигарету, и передал ему.
- Зажги ее, - сказал он.
Я взял с панели приборов его зажигалку, включил ее и зажег сигарету.
Он глубоко затянулся, выпустив немного дыма из уголка рта. Потом он сжал губы, и, выдув струю синего дыма, начал что-то фальшиво напевать себе под нос. Часы тянулись вместе с милями дороги, наконец, и его песенка затихла.
Вместо факторумов и складов за окнами кабины теперь тянулись поля, на которых не было видно ничего, кроме бесконечных рядов двадцатифутовых стеблей зерновых растений, сухих и шуршащих, уже почти готовых к жатве.
Жизнь за пределами Эверсити была откровением для меня. Это был мир лагерей сервов, грязи и нищеты. Вагонетки с удобрениями, с которых стекали человеческие испражнения. Рабочие команды, измотанные от усталости, трудившиеся в полях или отдыхавшие в тени огромных стеблей. У каждого серва на шее висел закрытый контейнер, в котором хранились подробности их преступлений. Надсмотрщики стояли отдельно, подняв на плечи свои старинные лазерные мушкеты. Они выглядели почти такими же угнетенными, как сервы, за которыми они надзирали, каждый из них словно являл собой воплощение нищеты и отчаяния. Никто из рабов не поднимал взгляд. В толпе себе подобных они чувствовали себя безопаснее. Выделяться хоть чем-то было опасно. Только глупцы стали бы навлекать на себя проблемы таким образом.
Меня посетила поразительная мысль - какой прекрасной была моя жизнь до сих пор. Я понимал, что, несмотря на шелка, мрамор и жизнь во дворце, лишь каприз судьбы отделял меня от грязных рабов в цепях, сбившихся в кучу на обочине дороги. И кто знает, что таит будущее? Когда мой отец умрет, начнется схватка за его наследство. Я не знал, какие испытания уготованы мне в ближайшие месяцы, но понимал, что потерпеть неудачу означает смерть.
И, думая о Прыгуне, я осознавал, что бывает участь и хуже смерти.
- Какие преступления они совершили? – спросил я у Террини, когда мы проезжали мимо еще одной команды сервов.
- Самые разные. Наиболее злостных еретиков казнят. Пригодных передают на переработку в сервиторы. Но тех, чьи преступления менее серьезны, обращают в рабство. Их дети наследуют их преступления, а потом дети их детей, и так многие поколения, пока грехи их предков не считаются искупленными.
Я снова подумал о Прыгуне, задумавшись, какие страшные преступления таились за его татуированной улыбкой.
После долгого молчания Террини спросил:
- Как думаешь, сколько осталось твоему отцу?
- Что ты имеешь в виду?
Террини рассмеялся и, отхаркнувшись, сплюнул в открытое окно.
- Не будь дураком. Всем известно, что он умирает.
Снова наступило молчание. Я не знал, что сказать. Мгновение он выглядел почти смущенным.
- Ты же знал об этом, да?
- Конечно, - сказал я, посмотрев в окно, и думая, сколько я могу ему рассказать. – Уже несколько лет.
Террини выбросил окурок в окно.
- И что будет, когда он умрет?
Я не ответил, посмотрев на него, и вдруг меня поразила мысль, что сейчас со мной происходит именно то, о чем я читал в книгах в детстве: мальчика отсылают из города в сопровождении человека, которому приказано убить его…
Снова повисло молчание. Террини кинул мне кожаный кошелек, чтобы я свернул еще одну лхо-сигарету.
- Хочешь закурить? – спросил он.
- Конечно.
Лхо оказалось более грубым, чем то, к которому я привык. Дым заставил меня закашляться. Террини рассмеялся.
- Как камешки в горле, - сказал он, и хрипло закашлялся, подтверждая свои слова.
Кардинальские воды оказались большим фермерским хозяйством, расположенным в шести часах пути к югу от Эверсити, обслуживали его около сотни сервов. Хозяйство включало в себя бараки для сервов, административный блок, амбары и теплицы с плексигласовыми крышами.
Мы приехали сюда, когда полуденная жара уже начала сменяться вечерней прохладой, наш полугусеничный транспортер остановился посреди мощеного камнебетоном двора. Террини захлопнул дверь кабины и огляделся. Далеко в поле работал комбайн, оставляя в рядах стеблей широкую просеку. Шум его двигателя звучал, словно далекий гром. Позади него в воздух поднималось облако пыли.
В этом месте царила ленивая апатичная атмосфера – даже среди надсмотрщиков, бывших гвардейцев, которые увидели, что мы подъезжаем, и вышли навстречу, туже застегивая пояса на своих толстых животах. Самым толстым из всех оказался бухгалтер. Он сразу же начал потеть, и, быстро заговорив, повел нас осматривать ферму.
Стандартной реакцией Террини были неодобрительно смотреть на все, что ему показывали, присвистывая и покачивая головой. «Это заставляет бухгалтеров лучше стараться», пояснил он мне позже. В конце инспекции он бросил на бухгалтера предупреждающий взгляд:
- Лучше бы вам выполнить назначенные нормы.
Бухгалтер вытер потный лоб.
- Да, сэр. Конечно. Я обещаю. Мы выполним!
Террини не сказал ничего, и бухгалтер повел нас в свой кабинет. Половину одной стены в нем занимал изысканно украшенный деревянный письменный стол.
- Все здесь, - сказал бухгалтер.
Я увидел, что звание бухгалтера он носил не просто так. Огромная бухгалтерская книга в кожаной обложке была высотой почти с человека, и толстая, как шина грузовика «Карго-8». Понадобились усилия трех человек, чтобы вынести ее и водрузить на подставку. Двое из них открыли обложку. Пергаментные страницы были тяжелы даже на вид. Каждая страница была разлинована и покрыта записями аккуратным готическим шрифтом. Бухгалтер с помощью палочки перелистывал страницы, пока не нашел нужную.
- Вот, - сказал он, и начал читать вслух.
Мы сидели почти полдня, пока Террини и бухгалтер проверяли каждую статью. Единственное, что помогало нам поддерживать силы – маленькие чашечки рекафа.
Сделав первый глоток, я поморщился. Вкус был кислым, грубым и землистым. Я посмотрел на лица Террини и бухгалтера, но, похоже, им рекаф казался вполне терпимым. Наконец Террини достал свою печать и воск, и, накапав воска на печать, утвердил требуемое для десятины количество зерна и мясной пасты.
- Готово, - сказал он.
После этого бухгалтер пригласил нас на обед – некоторое количество той же произведенной здесь мясной пасты, и фрукты, тоже выращенные здесь, на ферме. К этому прилагалось по кружке неплохого грога – очень кстати, чтобы смыть мерзкий вкус рекафа.
После обеда Террини, рыгнув, спросил:
- Злоумышленники есть?
Бухгалтер кивнул:
- Конечно.
- Отлично! – Террини хлопнул меня по спине. – Рудгард, твой пистолет заряжен?
- Да.
- Время немного повеселиться.
Солнце уже садилось, когда для нас был воздвигнут узкий помост, и мы стояли на платформе, оглядывая сверху толпу сервов, сидевших группами на прогретой солнцем земле. Здесь их было около сотни. Мужчины, женщины, дети – все носили рабские цепи. Их лица были грязными и истощенными. От них поднималось зловоние немытых человеческих тел.
По обеим сторонам помоста возвышались шесты, увешанные свитками с предписаниями Лекс Империалис. Позади нас в горячем воздухе лениво развевалось знамя Ричстаров. Вокс-рупор проигрывал имперские гимны, над толпой парил сервочереп, тащивший за собой знамя с хвалами Богу-Императору. Сервочерепа, которые я видел во дворце, были искусно изготовлены и отделаны, но этот явно был грубой работы, с него свисали клочья плохо очищенной плоти. Казалось, что его вынули из могилы и набальзамировали в большой спешке. За ним тянулся запах дезинфицирующих средств.
Толпа содрогнулась от ужаса, когда двое надсмотрщиков поволокли вперед одного из сервов. Он был тощим, одетым в лохмотья, босые ноги скребли по земле, на его голову был накинут мешок. Надсмотрщики подтащили его к кузову грузовика.