В моей любви — поэзии исток,

Чтоб песни петь, любовь важнее знанья, —

Через любовь я все постигнуть мог,

Но дорогой ценой — ценой страданья.

Предательски улыбкой растревожа,

Влекла меня любовь, лишь муки множа.

Сулили мне уста свое тепло,

Что на сердце мне холодом легло.

Хоть жалость и не ставится в упрек,

Но не могу сдержать свое роптанье:

Ведь не любя жалеть — какой тут прок?

Чем медленней, тем горше расставанье.

Нет, в жалости искать утех негоже,

Когда любовь готовит смерти ложе.

Так убивай, любовь, куда ни шло,

Но не тяни — уж это слишком зло!

Смерть жестока, но более жесток

Удел того, кто жив без упованья.

Как грустно брать воздержности урок

Из милых уст, расцветших для лобзанья!

За счастья миг я все бы отдал, боже, —

Чтоб жизнь опять на жизнь была похожа

(Лишь сердце бы сомнение не жгло,

Что пошутить ей в голову пришло).

Меня в беду не Донны нрав вовлек, —

Сам виноват! Я сам храню молчанье,

Как будто бы, дав гордости зарок,

О днях былых прогнал воспоминанье.

Меж тем любовь одна мне в сердце вхожа,

В нем помыслы другие уничтожа.

Безумен я — немею, как назло,

Когда молчать до боли тяжело!

Она добра, и дух ее высок,

Я не видал прекраснее созданья,

И прочих донн блистательный кружок

С ней выдержать не в силах состязанья.

Она умна не меньше, чем пригожа,

Но не поймет меня по вздохам все же, —

Так что ж тогда узнать бы помогло,

Как властно к ней мне душу повлекло?

Но я судьбой еще наказан строже,

С той разлучен, что мне всего дороже.

Ах, и в тоске мне стало бы светло,

Лишь бы взглянуть на светлое чело!

И в Арагон шлю эту песню тоже.[136]

Король, вы мне опора и надежа,

Да ваших дел столь выросло число,

Что в песню бы вместиться не могло.

Зря — воевать против власти Любви!

Если в войне и победа видна,

Все же сперва нас измучит война.

Лучше на бой ты Любовь не зови.

Войны несут — их жестоки повадки —

Мало добра, а страданья — в достатке.

Мучит тоскою Любви маета,

Но и тоска так светла и чиста!

Счастлив, кто знал даже скорби Любви, —

Скорби глубоки, но счастье без дна!

Радость утех над тоской взнесена,

Стоны глушит ликованье в крови.

Что же скрывать? Не играю я в прятки:

Мучит Любовь, но мученья нам сладки.

Вот почему, хоть мечта и пуста,

Нам дорога и такая мечта.

Не сосчитать всех даяний Любви!

Речь дурака стала смысла полна,

А в подлеце снова честь рождена,

Злой подобрел — хоть святым объяви,

Скаредный — щедр, и мерзавцы не гадки,

Скромен гордец, робкий — смел без оглядки.

Жизнь не собой лишь одной занята,

С жизнью другой воедино слита.

Верно, не зря послужил я Любви

(Впрочем, теперь поскупее она!):

Чести закон я усвоил сполна, —

Ну-ка, и честь без Любви наживи!

Были во мне и дурные задатки, —

Но позабыл я былые ухватки.

Стала близка мне и слов красота,

Песню Любовь мне вложила в уста.

Донна! И вам, и высокой Любви

В песне хвала неспроста воздана.

Что я без вас? Вами песня сильна —

Значит, певец, благодарность яви!

Мысли, слова в благозвучном порядке

Ваши хранят на себе отпечатки

(Ваша ко мне возрастет доброта —

Будет хвала выше звезд поднята).

Песня, плыви, восхваленьем Любви,

Прямо к тому, кем германцев страна

Прежде всех стран и горда и славна, —

К Фридриху ты, моя песня, плыви![137]

Щедр он, могуч, смел в атаке и схватке,

Да и в любви — благородной он складки.

Пусть суетой занята мелкота,

Подвиги славные не суета.

Донна! Тут хитрой не нужно догадки!

Ночью и днем я горю в лихорадке.

В вашей красе — всех красот полнота.

Здесь я навек! И разгадка проста...