Хоть клирик ядовит

И злобою смердит,

А в пастыри глядит, —

Он за одежды чтим.

Смекнул же Изенгрим:[128]

Овечью шкуру надо —

И псам сторожевым

Не уберечь их стада.

В овцу преображен,

В овечий влез загон

И всласть наелся он, —

Вот тем и поп силен!

Наш император мнит,

Что всюду он царит,

Король свой трон хранит,

А граф владычит с ним

И с рыцарством своим, —

Поп правит без парада,

Но поп неодолим,

Нет с этим вором слада.

Поповский трон — амвон,

И под церковный звон

Даятель обольщен,

А поп обогащен.

Тем выше он сидит,

Чем меньше башковит,

Тем больше лжет и мстит,

Тем меньше укротим,

Тем больше риска с ним.

Попы — не церкви чада:

Враги один с другим,

Они — исчадье ада.

Попами осквернен

Всевышнего закон, —

Так не был испокон

Господь наш оскорблен.

Поп за столом сопит, —

Уже настолько сыт! —

А сам на стол косит,

В жратве неудержим,

Тревогой одержим,

Что жирная услада

Сжуется ртом чужим.

Да для какого ляда,

Не зван, не приглашен,

За стол к нам лезет он!

Для нищих есть канон,

Вот, получай — и вон!

Арабов защитит

Их мусульманства щит,

Арабам не грозит,

Что поп вотрется к ним,

Смирен, как пилигрим.

А где у нас ограда,

Коль так попов мы чтим

Лишь из-за их наряда?

Но нынче посрамлен

Их черный легион:

Был Фридрих принужден

Поставить им заслон.

Кто ими охмурен,

Да будет упрежден:

Мерзавцев всех времен

Сей сброд затмить рожден!

Ну вот! Свободу я обрел,[129]

Способен снова есть и спать,

Совсем забыв, что может, мол,

И в жар, и в дрожь любовь бросать.

И по ночам хожденье

Меня теперь уже не ждет:

Хоть писем мне никто не шлет,

Не чувствую томленья.

С игрою в кости кончен счет!

Не всё продул — и то везет!

Я новой радостью расцвел:

Не стал изменниц обличать

И вспоминать обид укол,

На гнев мужей негодовать,

Метаться в исступленье,

Скорбеть, что годы напролет

Любовь мне счастья не несет,

Что стал с тоски как тень я.

Нет! Искренность душа блюдет.

И в том — свобода из свобод.

Я ворох слов пустых отмел,

Что лучшей донны не сыскать,

Что свет еще не произвел

Других красавиц, ей под стать.

Не плачу ночь и день я,

Твердя, что рабство не гнетет

И мне всего наперечет

Милей сей цепи звенья.

Пусть донны знают наперед,

Что это все — наоборот.

Да тем, кто в плен к любви пошел,

Ужель наград пристало ждать?

Народный присудил глагол

Лишь победителей венчать.

Кто знал страстей волненье,

Желаний буйный хоровод,

Но их смирил, — уж верно, тот

Достойней восхищенья,

Чем лучший между воевод,

Что замки сотнями берет.

Противно свой позорить пол —

Метаться, млеть, молить, мечтать:

Кто все к слащавым стонам свел,

Тех надобно гадливо гнать!

Я не меняю мненья:

Честь тем, кто честь за чушь не чтет!

Стрела любви стремит свой лет

Лишь в сердце, чье стремленье

К восторгу высшему ведет.

К достойным должный дар дойдет.

Не вздор, не вожделенье

Меня к возлюбленной влечет,

А величавой воли взлет.

Искусницы скрывать свои грешки,

Уж верно, похитрей, чем Изенгрим:

В той знатный род, мол, чтят ее дружки,

Той — в бедности дружок необходим,

Та — любит старца, словно дочь родная,

Та — лишь как мать нежна с юнцом своим,

Тем нужен плащ, — пугает стужа злая...

Путь женских шашней неисповедим!

Бои с врагом-соседом нелегки,

Но в доме враг и впрямь неодолим!

Да, жалости достойны муженьки,

Коль женам опостыли молодым.

Мой скромный друг, в Толедо[130] отбывая,

Женой, свояченицей нелюбим,

Напрасно ждет, чтобы душа живая

Сказала: «Возвращайся невредим!»

А в грабежах — бароны мастаки![131]

У этаких под рождество, глядим,

Чужие забиваются быки:

Своих им жаль, а пир необходим.

Омрачена разбоем ночь святая —

Бедняк сидит перед котлом пустым,

Но вор-то горд, чужое уплетая:

«Мы нынче славно господа почтим!»

Коль простыню своруют бедняки,

То делом не бахвалятся таким,

Но богачу ограбить — пустяки,

Он нос дерет, стыдом не уязвим.

За кражу ленты к смерти присуждая,

Судья крадет коней — и не судим!

Воришек мелких — так видал всегда я —

Казнить даны права ворам большим.

Играть на флейте, петь — прошли деньки!

Лишь для себя петь буду, нелюдим,

Другим не пропою ни полстроки:

Сам соловей такими не ценим.

Не фриза, не фламандца речь чужая —

Родной язык и тот невнятен им,

В моих стихах позор их обличая.

Так злоба — злого делает глухим.

Скажу невежде, душу облегчая:

«Стихи, свинья, не по зубам твоим!»

Всем суждено предстать на Страшный суд,[132]

И сирвентес тому хочу сложить,

Кем был я сотворен и пущен жить, —

Пускай мои стихи меня спасут

И от кромешного избавят ада!

Я господу скажу: «Ужели надо,

Перетерпев при жизни столько бед,

В мучениях держать за все ответ?»

Блаженных сонмы дерзостью сочтут

О воле всемогущего судить,

Но я, речей не обрывая нить,

Все выскажу, уста мне не замкнут!

Какая вседержителю отрада

Прочь от себя гнать собственное стадо?

Пускай и грешник по скончанье лет

Увидит божьей благодати свет.

Пусть от усопших рай не стерегут —

Ворота настежь надо бы открыть,

Пришельцев же улыбкою дарить.

Апостол Петр[133] хоть свят, да слишком крут!

К чему красоты царственного града,

Коль кара ждет одних, других — награда?

Хоть царь царей и славою одет,

На ропот мой молчать ему не след.

Ад сатанинский несказанно лют,

Его давно бы надо упразднить,

И ты, владыка, властен так решить —

Освободи ж туда попавший люд!

Тогда чертей бессильная досада

Заставит нас смеяться до упада.

Пусть сатана не ведает побед

И дел его исчезнет самый след.

Вот я стою, земной окончив труд.

На господа привык я уповать:

Пускай земные муки мне дадут

Хоть адских мук за гробом не узнать!

А коль не так, зачем же вся надсада

Работнику земного вертограда?

Нет, поверни мне вспять теченье лет,

Чтоб вовсе не рождался я на свет.

В ад низвергать — ни смысла в том, ни лада,

То грех, господь, то дьявола привада.

На грозный приговор скажу в ответ:

Знать, и в суде господнем правды нет!

Ты, приснодева,[134] нам во всем ограда,

И сына умолить ты будешь рада:

Да обретают рай и внук и дед, —

Сам Иоанн[135] да будет им сосед!

Морские волны! Море вас несет

Туда-сюда, назад или вперед, —

Быть может, с вами весточка придет

С тех берегов, где милый мой живет?

Увы, любовь, твой бог

Хоть благ порой, но как порой жесток!

Ты, ветерок, бываешь в той стране,

Где в этот час мой друг лежит во сне,

Так принеси его дыханье мне

И дай испить — уста мои в огне!

Увы, любовь, твой бог

Хоть благ порой, но как порой жесток!

Горька любовь к вассалам стран чужих.

Звенел мой смех — и вот уже затих,

И льются слезы. Не утрет мне их

Тот, кто забыл всю нежность ласк моих.

Увы, любовь, твой бог

Хоть благ порой, но как порой жесток!

Стереги,

Приятель молодой, —

Береги

Ты с башни наш покой,

Нам враги

Лучи рассвета!

К нам беги,

О мрак ночной,

И сокрой

Нас от рассвета, ох, рассвета!

Громче, брат,

Ты с башни покричи, —

Я богат,

И счастлив я в ночи.

Но, стократ

Сильней рассвета,

Днем нудят

Меня лучи.

Нет, молчи,

Вестник рассвета, ох, рассвета

Не зевать!

Неси, дружок, дозор.

Вдруг, как тать,

Прокрадется сеньор —

Нас поймать

В часы рассвета,

Нас предать

С ней на позор.

Как ты скор,

Приход рассвета, ох, рассвета!

Донна, нам

Расстаться близок срок, —

Знаю сам:

Супруг ревнивый строг.

Все отдам,

Лишь бы с рассвета

Снова к вам

Прильнуть я мог.

Но жесток

Приказ рассвета, ох, рассвета…