Наше путешествие на Танакуатуа прошло гладко во всех смыслах и потому скучно.

Чуть ли не единственным ярким событием было уже упомянутое мной дезертирство Хораса Таппла в Панаме. До сих пор остается тайной, как он к нам затесался. Видимо, Уолтер непонятно с чего решил, что Хорас поможет объединить нашу команду, но этого не случилось. Все его попытки организовать настольные игры, шутейные состязания, бинго-розыгрыши отклика ни у кого не встречали, а наши вечерние посиделки напоминали скорее научные семинары – так что он еще на середине Атлантики понял, что попал не туда. Его одолевало уныние, он все реже пытался оживить нашу миссию, а перед приходом в Колон напился и высказал всё, что думал о нас и о Проекте в целом. На следующий день он сбежал.

Бедняга Хорас. Счастливчик Хорас.

Я лично старался поближе сойтись со всеми – и правильно делал. Впервые после моей катастрофы я стал замечать других и видеть в них людей, а не просто материал для Проекта. Я медленно возвращался к жизни и, надо признаться, удивлялся собственному идеализму. Я пока не лишился иллюзий, но прозревал и заменял фантазии фактами. Итак, Проект перестал быть теорией и мы, как ни странно, ехали осуществлять его на практике. Ощущения человека, пробуждающегося от сна, озадачивали меня и немного тревожили. Так, вероятно, бывает с теми, кто потерял память: ты чувствуешь, что сделал что-то не то, но не помнишь, что.

Думаю, мне посчастливилось, что процесс этот шел постепенно. Случись это внезапно, мне бы не поздоровилось.

Мои спутники мало-помалу превращались из списка фамилий в живых людей – притом не в таких, какими я их считал. Возможно, в дороге с ними тоже происходили какие-то перемены. Сам я точно знал, что изменился и смотрю на них другими глазами. Врачи, советующие круиз как средство от самых разных болезней, возможно, и правы. В голове у меня определенно прояснилось, и не сказать, чтобы к лучшему.

Так я с упавшим сердцем обнаружил, что все колонисты совершенно по-разному смотрят на то, как использовать наши возможности и материальные средства. В своей прежней лирической фазе я с наивностью ранних социалистов думал, что наивысшая ценность для всех людей – это разум. Теперь я будто впервые осознавал, что разум – понятие относительное, зависящее от индивидуальных взглядов, и что наше идеальное общество будет, возможно, формироваться не столь гладко и не столь бескорыстно, как мне представлялось.

Моя способность здраво судить о вещах понемногу выходила из спячки.

Так мне делалась все яснее непродуманность, мягко говоря, наших планов. Мы слишком полагались на единомыслие в коллективе и не предвидели, как будем улаживать разногласия; чем больше я думал об этом, тем больше тревожился. Для решения спорных вопросов нам требовался авторитет, единодушно принятый всеми.

Я тщетно пытался обсудить всё это с Уолтером. Он относился к будущему эмпирически и заявлял, что моему формализму недостает гибкости. Всё будет делаться в зависимости от обстоятельств, говорил он и отказывался спорить со мной.

Такой подход у плановика его масштабов приводил меня в замешательство, но противопоставить этому я ничего не мог и после трех-четырех попыток перестал ему докучать. Не одно это беспокоило меня в нем. Он стал менее доступен, чем в подготовительном периоде, и постоянно сидел у себя в каюте. Вскоре мне стало казаться, что он отделяется от нас, воздвигая непроницаемый барьер вокруг себя и Алисии Харди, ставшей кем-то вроде его личного секретаря. Эту перемену, думаю, замечал только я, поскольку раньше работал в тесном контакте с ним; остальные полагали, что ему, как организатору, надо о многом подумать. Один лишь Чарльз Бринкли упоминал мельком о его изоляции.

К концу путешествия я познакомился со всеми довольно близко. Это было нетрудно: от нечего делать каждый охотно говорил о себе. Чарльз рассказывал, как притесняют английских фермеров; потеряв терпение, он продал хорошую ферму в Ноттингемшире, чтобы попытать счастья на девственной земле, которую будет возделывать как считает нужным, без постороннего вмешательства и заполнения бесконечных бумажек.

Я узнал о несогласии Джо Шаттлшоу с разнообразными боссами, профсоюзом и классовой системой; он желал, чтобы его дети росли в обществе, где ничего этого нет. Узнал о разочарованиях, погнавших вдаль Тома Коннинга и Джереми Брэндона; о крушении надежд, постигшем Дженнифер Дидс; о романтических устремлениях другой Дженнифер; об идеалистических взглядах Дэвида Кемпа. Я мог уже назвать мотив, истинный или мнимый, почти для каждого, но убедительными были не все мотивы.

Камилла Коджент не желала говорить, почему отправилась с нами, и вообще держалась в стороне. Из-за этой обособленности я как-то и подошел к ней у борта, чтобы приобщить ее к коллективу, а еще потому, что она чем-то напоминала мою дочь Мэри. На мой вопрос, зачем ей понадобился Проект, она промолчала, устремив невидящий взгляд на волны. Я подумал, что она не расслышала, и хотел повторить вопрос, но она перевела тот же взгляд на меня и сказала без всякого выражения:

– Я подумала, что могу быть полезной. Кроме того, меня, как биолога, вдохновляет остров, простоявший необитаемым двадцать лет.

Этим мне и пришлось удовлетвориться на время. Я мог лишь предположить, что на самом деле она, как и многие другие, от чего-то бежит. Позитивных причин у нас наблюдалось на удивление мало, и это возвращало меня к давней мысли о том, что только неудачники бывают свободными.

Впрочем, и с Камиллой в пути произошли перемены. У нее обнаружились общие интересы с Чарльзом. С ним она говорила о посадках и разведении скота, с доброй миссис Бринкли – на общие темы и уже реже смотрела невидящим взглядом на море.

У нас появились свои привычки. Чарльз каждый день вышагивал по палубе сколько-то миль для моциона. Дженнифер Дидс давала уроки детям Бринкли и Шаттлшоу к удовольствию обеих сторон. Миссис Бринкли сидела в шезлонге с бесконечным вязанием и дружески болтала со всеми, кто к ней подсаживался. Джереми Брэндон и Том Коннинг поочередно одерживали друг над другом победы в палубном теннисе. Мэрилин Слейт флиртовала со всеми мужчинами, что побуждало ее мужа к бурным ссорам и примирениям – ну и так далее.

С Камиллой мы обменивались лишь парой вежливых фраз, пока однажды, посреди Тихого океана, не остались случайно наедине под кормовым тентом. Я читал, она смотрела на океан – и тут я, перевернув страницу, заметил, что ее хмурый взгляд устремлен на меня. Что ж, и это уже неплохо. Я спросил, не могу ли ей чем-то помочь. Она тряхнула было головой, но передумала и сказала:

– Да. Вы мне задавали вопросы – не возражаете, если и я вас спрошу? Я просто не могу понять, – продолжала она, не дожидаясь ответа, – как человек вроде вас может в этом участвовать.

– Ответить нетрудно, – сказал я. – Я думал, что это стоит совершить – по крайней мере, попробовать.

– И до сих пор думаете? – спросила она, не сводя с меня глаз.

– Не хочу сдаваться еще до начала, а вы?

Она не ответила и сказала:

– Это ведь, мягко говоря, любительщина. А деньги вложены, скорее всего, большие.

– Было несколько вариантов, – объяснил я. – Сначала лорд Ф. намеревался построить город для избранных наподобие миниатюрной Бразилиа. Но это обошлось бы очень дорого, и после строительства не осталось бы средств на поддержку проекта, а он находил ее весьма важной, особенно в первые годы. Без поддержки город вполне мог остаться незаселенным и стать ему печально известным памятником под названием Чудачество Фоксфилда.

Можно было также построить нечто не столь внушительное под руководством первых поселенцев. Но лорд и от этого отказался, полагая, что приток нежелательных элементов уподобит наше поселение городку старателей на Диком Западе, чью атмосферу и порядки после будет трудно искоренить.

Итак, в основном из-за боязни начать не с той ноги, он остановился на небольшом отряде, чьей задачей будет основать здоровое общество и создать условия для его обитания.

– И вот результат, – произнесла она без всяких эмоций.

– Это ведь уже делалось. Первые поселенцы отправлялись в Америку на кораблях меньше нашего – и добивались успеха, по крайней мере материального. Против них играли размеры материка: там требовалось много рабочей силы, доставка которой порой шла вразрез с их принципами. У нас шансы получше – нам не придется начинать с топора, пилы и лопаты… Кроме того, лорд полагал, что построение общества силами самого общества будет иметь хорошую психологическую базу. Пионеры выработают собственный моральный кодекс, будут гордиться тем, что построили, и солидарность, приобретенная в ходе работ, поможет им бороться с неизбежными влияниями извне.

Камилла поразмыслила.

– Да, теория мне понятна, но ведь она не учитывает… что это будем мы, верно?

– Не знаю. Большинство из нас не того калибра, как он замышлял, – признал я, – но нельзя же ожидать, что все выдающиеся личности оставят свои занятия, продадут дома и поедут выполнять наспех задуманный Проект на другой конец света. Приходится довольствоваться тем, что имеешь. Мы ведь только пионеры, в конце концов. Когда Проект встанет на ноги и людям будет куда приехать, они, скорей всего, начнут приезжать.

– Когда я сказала отцу, куда еду, он дал нам три года.

– Чтобы потерпеть крах?

– «Вы ведь не первые такие, – сказал он. – Через три года, может, через четыре, они все выдыхаются».

– Если вы верите ему, почему поехали?

– Потому что хотела уехать – и потому что это место интересует меня, как я уже говорила. А вы почему?

Я сказал.

– Вы все еще романтик, – задумчиво определила она. – Еще способны мечтать.

– А вы в свои двадцать шесть старая, лишенная всяких иллюзий женщина?

– Да, – подтвердила она и добавила: – Не хочу больше ни во что верить. Довольно с меня. А вот надеяться можно и не будучи верующей. Тем приятнее будет видеть, как твои надежды осуществятся – и тем меньше страдать, если рухнут.

– Всего лишь попутчик, так сказать?

– И хороший работник, хочется думать. Но вера… я больше не помещу ее в балаганчик, где бьют посуду. «Люди как боги»[22] – слишком удобная мишень для оппозиции.

– Ну что ж, – сказал я. – Много полезного, если подумать, делалось и без веры, только награда за это была не столь велика.

Мы еще не раз говорили с ней, и я узнал о ней кое-что. Она имела ученую степень и могла называться доктором. (Этим своим титулом она пользовалась только в официальных бумагах: отчасти потому, что англичане не доверяют докторам, если те не врачи, отчасти считая, что для женщины это слишком помпезно.) Некоторое время она работала в правительственной лаборатории как специалист по борьбе с сельскохозяйственными вредителями, а после, по не совсем понятной причине, решила выезжать в поле. Сначала побывала в Западной Африке, где создалась угроза для урожая кокосов, потом на архипелаге Чагос в Индийском океане, где загадочная хворь странным образом поразила как хлебные деревья, так и саговые растения. Теперь, как я понял, она предвкушала увидеть вредителей, которые расплодились на острове, двадцать лет не знавшем вмешательства человека. Я начинал понимать, почему Уолтер, несмотря на сомнения Камиллы в успешности Проекта, все-таки принял ее. Когда она говорила о своей специальности, отрешенный взгляд пропадал, и ясно было, что она свое дело знает.

Напоследок мы зашли в Уияньи, столицу и единственный порт Летних островов. Пробыли там два дня и пошли дальше, наняв человек двадцать островитян для помощи с выгрузкой.

Камиллу удивляло, что они согласились. Она провела на берегу много времени и многое узнала о Танакуатуа – и в целом, и по своей части.

– Насколько я поняла, на остров наложено очень сильное проклятье, – сказала она. – Туземцы, рискующие ехать туда, или очень продвинутые, или крепко уверены, что у них есть защита.

– Может, декаденты? – предположил я.

– Это входит в понятие «продвинутые». Интересно будет посмотреть, насколько они преодолели свои первобытные суеверия.

Два дня спустя мы прибыли к месту назначения.

На первый взгляд остров выглядел как ожившая картинка из путеводителя для туристов. Фотографии подготовили меня к его виду, но не к ослепительным краскам. Синее небо с белыми облаками отражалось в переливчатой голубизне и зелени моря, а остров разделял эти две стихии, как косая черта. Мы увидели белый пляж в зеленой раме и двойную гору вдали – на две трети тоже зеленую, на треть синевато-коричневую. Сначала я не поверил, что люди могли забросить такую жемчужину, потом решил, что тут есть какой-то подвох.

Мы без труда прошли через риф и медленно двинулись по лагуне. Машина дала задний ход, и грохот проходящей через клюз якорной цепи эхом прокатился по берегу. Над рифом с громкими криками взмыли несколько птиц.

– Странно, что птиц так мало, – пробормотала Камилла, стоя со мной у борта. – Я думала, их тут тысячи.

Сразу после отплытия из Уияньи подъемный кран начал выгружать из трюма и складывать на палубе порожние контейнеры. Нашей первой задачей было герметически их закупорить и сбросить за борт, где туземцы, прямо в воде, соорудили из них большой плот.

Идея, принадлежавшая Уолтеру, полностью себя оправдала: несчетное количество ящиков, бочек и прочего багажа, выгружаемого из трюма теперь, потребовало бы бесконечных челночных рейсов, а тара покрупнее в шлюпку бы вовсе не поместилась.

Через два часа фибергласовый катер с мощным подвесным мотором потащил нагруженный плот к берегу. Мы, оставшиеся на борту, кричали «ура» и махали команде плота.

Когда он, добрых полчаса спустя, подвалил к пляжу, случилось нечто неожиданное. Туземцы, столпившиеся в носовой его части, попрыгали в воду и побежали на берег, не обращая никакого внимания на возгласы оставшихся на плоту Уолтера и Чарльза. Немного не добежав до кромки деревьев, один из островитян остановился и вскинул руку, а все остальные выстроились около него полукругом.

Главный произнес что-то и сделал какой-то знак. Все упали на колени, простерли руки и зарылись головами в песок. Вскоре главный поднялся и встал с поднятыми руками спиной к нам, лицом к острову – мы не могли видеть, говорит он что-нибудь или нет.

Уолтер и Чарльз о чем-то спорили на плоту. Уолтер явно порывался вслед за туземцами, а Чарльз, положив руку ему на плечо, его отговаривал. Уолтер пожал плечами и, как видно, согласился повременить.

– Что они там делают, Дженни? – спросил у Дженнифер Дидс сын Чарльза Питер.

– Не знаю, – честно сказала она. – У всех свои обычаи. Может быть, они так приветствуют остров, на который прибыли… хотя нет, скорей поклоняются.

– Что такое «клоняются»?

– Ну, понимаешь… некоторые люди верят, что в мире, кроме живых людей, обитает множество духов. Может быть, они думают, что здешним духам не понравится, что мы приплыли на остров без приглашения. Не удивлюсь, если они молятся духам острова, чтобы те не сердились – и, может быть, просят позволения остаться на пару дней. Мы в таких случаях стучим по дереву, не принимая этого всерьез, а вот они принимают.

– Он повернулся и что-то им говорит, – сказал Питер.

Главный действительно вещал что-то – довольно долго. После этого все опять пали ниц, повторив процедуру несколько раз.

– Очень может быть, – согласился я. – Согласно моим скудным познаниям, нарушитель табу должен заручиться очень сильной поддержкой духов. Будем надеяться, что они удовлетворены. В противном случае нас ждет забастовка, и придется нам самим вкалывать.

Но островитяне, видимо, остались довольны. После церемонии, длившейся примерно двадцать минут, они опять потянулись к плоту и стали разгружать его как ни в чем не бывало.

Чарльз Бринкли распоряжался в качестве коменданта высадки. По его указанию ящики ставились в штабеля так, чтобы потом покрыть их брезентом и устроить спальные места, пока мы не поставим свои сборные домики.

Миссис Бринкли, тоже показавшая себя хорошим организатором, руководила сооружением полевой кухни. Джейми Макинго занимался разгрузкой строительной техники: один трактор уже распаковали, чтобы передвигать тяжелую тару. Мы, остальные (тоже приехавшие на берег), помогали им по мере своих сил и способностей до конца светового дня. Когда стемнело, плот доставил нас на корабль. После ужина я вышел на палубу, где Камилла созерцала черную глыбу острова при свете несчетных звезд и восходящей луны.

С фордека звучало пение. Один запевал, остальные хором подхватывали под ритмичный аккомпанемент барабана. Припев каждый раз исполнялся по-разному: то жалобно, то с нотками торжества, пару раз даже весело, но жалобы все же преобладали. С каждым новым куплетом барабан менял ритм, и солист продолжал свою сагу. Я жалел, что не понимаю, о чем она. Мы слушали долго, пока певцы не закончили и не начали разговаривать.

– Ну как? – спросила Камилла, кивнув в сторону острова. – Ваши ожидания оправдались?

– Здесь очень красиво, но страшновато, – сказал я. – Эти непроходимые заросли… растения, которые борются за жизнь со своими соседями… а нам предстоит сразиться со всеми вместе. Трудно будет расчищать эти джунгли и отвоевывать то, что уже расчистили.

– Не думали, что будет так дико?

– Пожалуй, хотя не могу сказать, что представлял это место в деталях. Если и представлял, то не в первозданном виде, а на более поздних стадиях.

– Ну конечно. Что-то вроде Аркадии. Широкая, с купами деревьев, равнина, где пасутся овечки под надзором счастливых пастушков, играющих на свирели. Там и сям виднеются белые деревеньки. Строгость и чистота.

– Будет вам. Я все-таки более современный романтик.

– Не уверена. Кроме того, одна из бед нашего века в том, что человек начал относиться к природе покровительственно. Может, это и предпочтительней былых бредней о матери-природе, но ничуть не ближе к реальности. Думаю, это даже хорошо – столкнуться с природой как она есть. Понимаешь, по крайней мере, что мало помахать чековой книжкой, чтобы люди стали как боги.

Я не стал спорить и спросил:

– А как насчет ваших ожиданий?

– Кажется, сбылись. Я ведь почти не отходила от места высадки. Вторичный рост гуще, чем я полагала, но в норму укладывается. Не понимаю только, что с птицами… их тут должны быть миллионы. И цветов маловато, хотя это, возможно, чисто местное явление.

– Но вы именно таким ожидали найти остров, где природное равновесие не нарушается человеком?

Она помолчала и ответила:

– Если б я мыслила подобными фразами, выбрала бы другую профессию.

Я не сразу понял, что она хотела сказать.

– Но ведь это достаточно распространенное выражение? «Природное равновесие»?

– Распространенное и вредное.

– Не вижу почему. Мы ведь сильно подорвали это самое равновесие за последние пару поколений.

– Вредное оно потому, что вводит людей в заблуждение, – терпеливо объяснила она. – Во-первых: думать, что человек может нарушить, как вы говорите, природное равновесие, значит слишком много на себя брать. Это предполагает, что человек стоит вне природных процессов, и возвращает нас к теме «Люди как боги». Человек – тоже продукт природы; возможно, наиболее развитый и влиятельный ее вид, но созданный путем естественного процесса и входящий в этот процесс. Всё, что он делает, входит в его природу, иначе он не сумел бы ничего этого совершить. Против природы он бессилен. Со всеми своими способностями он такой же ее продукт, каким когда-то был динозавр. Он – орудие естественных процессов.

Во-вторых: нет такого понятия, как природное равновесие. Нет и не было никогда. Это миф, возникший из-за стремления к стабильности, попытка сделать мир упорядоченным, статичным – другими словами, понятным и предсказуемым. Часть концепции божественного порядка, где у каждого явления и у каждого человека есть свое место и своя цель. Идея природного равновесия восходит к началам магии: правое и левое, черное и белое, добро и зло, небесное войско и сатанинское. В книге Зогар сказано, что силы, лишенные равновесия, в пустоте гибнут. Попытка упорядочить хаотический мир посредством уравновешенных сил тянется с древнейших времен. Мы ищем всему причину, потому что причина и равновесие дают нам иллюзию стабильности, успокаивающую нас. Поиск стабильности – самое постоянное и самое бесплодное из всех человеческих исканий.

Вот так-так. Я, видимо, наступил ей на любимую мозоль – во всяком случае, помог оседлать любимого конька. Мне не слишком хотелось выслушивать лекцию от девочки, годящейся мне в дочери, но Камилла еще не закончила.

– Природа – не состояние, а процесс. Непрерывный процесс. Стремление выжить. Ни один вид не имеет права на существование: он либо способен выживать, либо нет. А выживает он, противопоставляя продолжение рода силам, грозящим его уничтожить. Иногда может показаться, что равновесие достигнуто, но это не так. Эволюция не стоит на месте, противники и окружающая среда постоянно меняются. Рано или поздно вид станет неадекватным и будет вытеснен.

Рептилий, доминировавших миллионы лет, вытеснили млекопитающие, которых недавно подчинил себе человек, супермлекопитающее, а люди всё болтают про сохранение природного равновесия. Будь оно возможно, почему было не сохранить, скажем, мезозойское «равновесие» гигантских рептилий? Чем настоящий период ценнее прошлых – и будущих?

– Но сейчас, – ухитрился я вставить слово, – появились новые средства уничтожения – инсектициды и прочие, – чье побочное действие невозможно предвидеть. В наше время всё совершается очень быстро. Биологический вид можно уничтожить за год-другой, а побочный эффект заметить, когда уже будет поздно. Разве это не один из путей на свалку?

– Возможно, – согласилась она, – но эти средства надо применять, руководствуясь разумом, а не сантиментами. За разговорами о равновесии я усматриваю старую мысль, что матери-природе лучше знать. Предоставьте всё ей, не вмешивайтесь, и она о нас позаботится. Полная чушь, конечно. Такая идея могла зародиться только в благополучном, сытом обществе, забывшем о борьбе за существование. Природа не мать, а кровожадная хищница, и любимчиков у нее нет. Пока что у нас как будто всё хорошо, но надолго ли? Против нас сработают законы, применимые к любому виду, расплодившемуся сверх нормы: источники нашей пищи иссякнут. Когда это случится, мы больше не услышим о благодетельной матери-природе. Если бы мы не научились манипулировать ею в собственных целях, наше поколение уже голодало бы – или вообще бы не появилось на свет. Единственное различие между нами и прочими видами – это имеющееся у нас оборудование для употребления их в пищу и для подчинения себе сил природы. Не считая этого, к нам применимы те же правила. Какое уж там сохранение равновесия, пока человек удобно сидит в седле.

Мы посмотрели через лагуну на темный остров, и я сказал:

– Если подумать, всякое существование лишено смысла. Планета рождается, остывает, порождает жизнь, умирает. И что же из этого?

– Действительно, что? Есть только жизненная сила, патриотизм видов – слепая сила. Она присуща и высшим организмам, и низшим… причем ни те ни другие не понимают ее.

– Как вы, в качестве биолога, видите будущее человека?

– Я не могу заглянуть за угол. Жизнь полна случайностей и непредсказуемостей. В эволюционном смысле мы, похоже, зашли в тупик, но кто знает? У нас может появиться – и выжить – какой-нибудь новый тип. Человечество, возможно, будет самоистребляться раз за разом и обновляться сызнова. Или нас сотрут с лица земли, как очередной неудавшийся эксперимент. В настоящий момент я никакого светлого будущего для человека не вижу.

– Не быть, значит, людям богами. И наш Проект скорее всего провалится.

– Ну, не знаю. В наше время, как вы сказали, всё совершается быстро, а в жизни, как сказала я, много непредсказуемого. В следующие две-три тысячи лет могут быть сделаны самые неожиданные открытия. Будущего я не вижу только в данный момент, при настоящем уровне знаний. Одно открытие в области контролирования наследственности – к примеру – может всё изменить.

– Что ж, – сказал я, – будем надеяться. Понадеемся даже, что Проект лорда Ф. будет успешным – и что великое открытие когда-нибудь сделают именно здесь.

– Вы ведь действительно в это верите?

– Верю в возможность этого. Всё на свете начинается с малого. Национальные границы становятся слишком тесными. Одаренные люди ощущают потребность в месте, где они смогут жить и работать без всяких ограничений. Когда-нибудь они сами создадут для себя этот мозговой центр, по выражению лорда Ф., – и если наше поселение к тому времени станет на ноги, так почему бы и не оно?

Она помолчала, глядя на остров.

– Прекрасная, но преждевременная мечта. Мир ничего подобного не потерпит.

– Возможно, вы правы, но попытаться, по-моему, все же стоит. Всемирный университет, мекка для талантов… если идея не осуществится на этот раз, другие извлекут урок из наших ошибок и когда-нибудь добьются успеха. Милорд, конечно, человек тщеславный и небольшого ума, но идею продвигает великую. Проект, управляющий всем мировым знанием – это огромная объединяющая сила. Способная сделать то, что не смогла Лига Наций и проваливает ООН.

– Вы романтик с большой буквы, – сказала Камилла.

– Может быть, но мы должны так или иначе объединиться – иначе погибнем. Демократия, похоже, не оправдала себя. Не ООН спасает нас от гибели, а баланс сил. Возможно, автократия – автократия знаний – лучше сработает.

Мы говорили так еще час. Молодой месяц посеребрил море и превратил остров в мерцающий мираж, парящий над водами. Я забыл о его заброшенности, о джунглях, заглушивших его. Он виделся мне возделанным, пересеченным дорогами, застроенным прекрасными зданиями, где совершаются великие открытия. Дивное было видение – увы…