Здесь, пожалуй, следует поговорить немного о месте нашего назначения.

Перед отплытием все мы, исключая Уолтера, который его и нашел, знали только, что Танакуатуа – это маленький необитаемый островок; почти ни в одном атласе его нет, лишь в самых подробных можно отыскать крошечную точку на просторах Тихого океана, в районе 90° северной широты и 170° западной долготы.

Имеются также его фотографии, сделанные за последние семьдесят лет. Картинка практически одна и та же, поскольку каждого фотографа вдохновлял тот же вид: северо-восточный берег лагуны, снятый с палубы корабля. За полумесяцем белого пляжа возвышаются над подлеском пальмы и другие тропические деревья. От тысячи других островов его отличают только два горных пика, соединенные седловиной.

Вулканической активности там не наблюдается, но на обеих вершинах есть кратеры. Северная (та, что слева на фотографиях) называется Рара и покрыта густой растительностью. На другой горе, Мону, есть грязевой гейзер, а на ее южном склоне бьет чистый горячий родник. Обе горы, видимо, не извергались очень давно, и никаких преданий об этом не сохранилось.

Мало легенд существует и обо всем острове – можно подумать, что его история началась меньше двух столетий назад, да и та отрывочна. Однако я по возвращении проследил ее по многим источникам и думаю, что поделиться моими исследованиями лучше всего как раз здесь. Они помогают хотя бы немного прояснить обстоятельство, сильно удивлявшее нас в начале пути, а именно то, что плодородный, хотя и необитаемый остров оказался таким доступным.

В тех атласах, где Танакуатуа значится, его обычно относят к группе Летних островов, но это ошибочная концепция. Начнем с того, что он лежит в пятистах милях от ближайших к нему островов этой группы и в ста пятидесяти от ближайшего и еще более мелкого соседа под названием Оахому. Возникает подозрение, что люди, рисующие границы на картах Тихого океана, внесли оба эти островка в Летние единственно аккуратности ради, поскольку от других архипелагов те еще дальше. Возможно также, что линии провели, чтобы подчинить оба острова администрации Летних; в колониальные времена еще и не такое случалось.

Во времена открытий их нашли далеко не сразу. Не заметил их даже капитан Кук, который во время своего второго путешествия в 1774 году посетил (и назвал соответственно времени года) Летние острова; ни в судовом журнале «Резолюшн», ни в судовом журнале «Эдвенчур» нет упоминаний о двух уединенных островках, хотя один из кораблей должен был пройти достаточно близко от них.

Лишь двадцать лет спустя был открыт остров, который ничем кроме Танакуатуа быть не мог.

В 1794 году Слизон, капитан «Перпоз», сделал запись в своем журнале:

«Апреля седьмого дня в шесть часов утра мы по причине ветра, дующего против часовой стрелки, оказались в густом тумане и дрейфовали в нем трое суток. Утром 10 апреля сильный западный ветер унес туман, но затем перешел в шторм и вынудил нас отклониться к востоку от курса, что продолжалось еще трое суток. Ночью с 13 на 14 апреля шторм улегся, утро занялось ясное, море успокоилось, а ветер, по-прежнему западный, стал очень слабым.

На рассвете мы заметили землю примерно в трех лигах от нас, по направлению ост-зюйд-ост. Подойдя ближе, мы увидели остров небольшого размера с невысокой двугорбой горой посредине. Он покрыт пышной растительностью, пальмами, другими деревьями и кустами; из нее выступает лишь вершина горы.

При нашем приближении нам навстречу взмыли полчища морских птиц и подплыл косяк дельфинов, но следов человека не было видно.

Вдоль западной стороны сего острова тянется плотный риф, насчитывающий множество островков. В нем имеется несколько проходов, один из коих мы промерили и успешно преодолели. Встав на якорь в лагуне, я послал на берег бот с бочонками для воды.

Команда бота донесла, что остров, хоть и кажется необитаемым, таковым не является. Пройдя по ручью вверх, к истоку, они вышли на небольшую поляну, где стояло семь-восемь хижин, кое-как сооруженных из скрепленных вместе кусков коры. От них исходило зловоние. В середине поляны находилось кострище с большими камнями, кои туземцы в этих краях используют для стряпни. Один из матросов, полагая, что огня там не разводили давно, ступил туда и поплатился легким ожогом ноги за свою ошибку.

Боцман предположил, что деревню покинули всего пару часов назад, хотя дыма на острове мы не видели. В хижинах нашлись деревянные орудия, плохо сработанные, и грубо сплетенные сети – видимо, рыболовные. В одной хижине лежала человеческая берцовая кость; ее начали покрывать резьбой с помощью каменного ножа, найденного среди костяной стружки. Там же обретался человеческий череп, более свежий, чем кость: боцман, не знаю уж чем руководствуясь, рассудил, что его отделили от туловища не далее недели назад.

После нескольких ходок команда сделала хороший запас воды и поднялась на борт, так и не увидев никого из туземцев».

Примерное местоположение острова и упоминание о двойной вершине почти не оставляет сомнений, что это был Танакуатуа, но открыли его заново и нанесли на карту лишь в 1820-м, когда туда пришел британский корабль «Пертинакс». Тогда же стало ясно, что за двадцать шесть лет, прошедшие с записи капитана Слизона, условия на нем изменились.

«Пертинакс» предварительно обошел вокруг острова. Восточный и северный его берега были скалистыми, негостеприимными; высадиться или стать на якорь там было негде, но плотный риф, начинающийся от южной оконечности, охватывал лагуну, занимающую почти весь западный берег. Корабль, не пытаясь найти проход в рифе, бросил якорь с внешней его стороны, в виде пляжа, на котором лежали несколько каноэ.

Там же собрались, оживленно переговариваясь, около полусотни туземцев, вооруженных копьями. Посовещавшись, они спустили на воду шесть каноэ и поплыли через лагуну к «Пертинаксу», но остановились с внутренней стороны рифа и снова начали совещаться, поглядывая на корабль, а затем, энергично работая веслами, повернули назад, втащили каноэ на берег и скрылись за деревьями.

Высадившийся с «Пертинакса» отряд нашел деревню покинутой. Там, помимо прочих вещей, обнаружились несколько матросских ножей, заржавленный пистолет, четыре медные пряжки от ремня, металлические пуговицы. Карниз в самой большой из хижин украшал целый ряд черепов и вырезанных из кости фигурок.

Дальнейшие поиски привели моряков на мыс с вкопанным в землю крестом. Его сколотили из досок, взятых явно с какого-то корабля, и вырезали на нем R.I.P.[21] Раскопав немного могилу в надежде узнать, кто в ней лежит, моряки нашли бутылку, а в ней листок бумаги со строчками, написанными чем-то бурым, похожим на кровь:

«ПАМЯТИ

Джеймса Бера из Лондона

Эдварда Тимсона из Шептона

Генри Дэвиса из Льюиса

С корабля «Фортитьюд», что разбился здесь 10 мая 1812 г.

Их съели дикари-канебалы в мае-июле 1812 г.

ТЕБЯ БОГА СЛАВИМ

Писал Сэми Ходжс матрос 1 класа»

На обратном пути отряд подвергся нападению туземцев. Одного моряка тяжело ранили копьем, трех дикарей уложили мушкетными выстрелами, двух взяли в плен, а прочие разбежались.

Пленные сказали, как называется остров (предполагалось, по крайней мере, что это название, а не заклинание или проклятие). Под этим именем, Танакуатуа, он и стал известен впоследствии.

Записи Адмиралтейства показывают, что корабль «Фортитьюд» отплыл из Дептфорда 2 августа 1811 г. в Ботани-Бэй, имея на борту сто сорок два осужденных. До места назначения он не дошел и считался пропавшим без вести. В списке приговоренных числятся Джеймс Бер из Лондона, подделавший почтовый франк стоимостью 6 пенсов; Эдвард Тимсон из Шептона в Сомерсете, надбавивший себе жалованье обманным путем; Генри Дэвис из Льюиса в Сассексе, укравший курицу стоимостью 6 пенсов.

В списке судовой команды значится Сэмюел Ходжс из Рая в Сассексе.

В последний раз «Фортитьюд» видели в порту острова Отаэйте, позднее известного как Таити. Корабль отплыл оттуда 15 апреля 1812-го, после чего след его затерялся.

Официально Танакуатуа на картах Адмиралтейства не значился, но корабли – большей частью сбившиеся с курса или нуждающиеся в воде и свежих плодах – порой туда заходили. Иногда моряки вели натуральный обмен с туземцами, но последние пользовались дурной репутацией как вероломные каннибалы, отчего судовые визиты чаще напоминали военные действия. По той же причине остров не был изучен до 1848 года, когда туда пришел корабль «Файндер» с научной экспедицией на борту. В ее отчете говорилось, что туземцы «раскрашивают свои тела, украшают себя раковинами, и скудные лоскуты грубой ткани тоже служат им скорее для украшения, чем для прикрытия. Почти все мужчины также продевают кости в мочки ушей и костяные иглы в носовую перегородку так, чтобы по обе стороны от прокола торчало несколько дюймов. Безобразная татуировка на лицах придает им свирепый вид».

Убедившись, что свирепая внешность вкупе с громкими криками и потрясанием копьями не пугает пришельцев (ученых сопровождали военные моряки), туземцы сначала удивились, а после сдались. Когда морские пехотинцы дали предупредительный залп из ружей, воины тут же спрятались за деревьями, откуда их выманили подарками.

Поначалу столь воинственные, они оказались на поверку робкими и подозрительными. Имел место лишь еще один инцидент, когда дорогу исследователям загородило около десятка туземцев. Копья у них были с железными наконечниками, а один держал в руках ржавый мушкет. Он вскинул ружье и что-то крикнул – видимо, приказал своему оружию выстрелить; когда оно не послушалось, весь отряд пришел в замешательство. Попытавшись еще пару раз, неудачливый стрелок швырнул ружье наземь и вместе с товарищами скрылся в кустах. После ничего подобного уже не случалось, хотя всем людям с корабля было строго запрещено сходить на берег поодиночке.

Карту острова составили должным образом. Очертаниями Танакуатуа напоминает грушу; длина его восемь миль, ширина около пяти. Милях в полутора от его южной оконечности лежит маленький островок Хинуати площадью примерно сто пятьдесят акров. В составе рифа насчитывается еще с дюжину островков от одного до двенадцати акров. Вулканическая почва, богатая минеральными солями, приносит богатые урожаи таро, плодов хлебного дерева, кокосов и различных овощей. Среди последних неожиданно обнаружился картофель, посаженный, видимо, выжившими после крушения «Фортитьюд».

Взрослое население Танакуатуа насчитывало в то время всего человек полтораста, хотя заброшенные деревни показывали, что еще недавно их было больше. Условия жизни и обычаи туземцев экспедиция описывает как жестокие и омерзительные. Возглавлявший исследовательскую партию офицер считает их самыми примитивными дикарями из всех, с кем он сталкивался; корабельный врач приписывает это дегенерации, вызванной родственными браками.

В отчете утверждается, что остров, если возделывать его правильно, способен прокормить довольно крупное население, а также производить копру и другие полезные товары. Учитывая, однако, значительное вложение капитала, подготовительные работы (непригодность для них туземцев потребовала бы ввоза рабочей силы извне), скудость урожая в первоначальные годы и, наконец, расположение Танакуатуа в стороне от торговых путей, освоение его может оказаться нецелеобразным.

Определив таким образом значение Танакуатуа для экономики девятнадцатого века, «Файндер» отплыл на норд-вест, где составил еще менее благоприятный отчет об острове Оахому.

Но если для большого мира Танакуатуа не представлял интереса, это еще не значит, что им не интересовались вообще. За последующие шестьдесят лет остров, хотя и в медленном темпе, пережил больше событий, чем за все предыдущие тысячелетия.

В году примерно 1852-м он подвергся вторжению. Вражеское войско, нагрянувшее туда на флотилии из многих каноэ, составляло человек триста. Кто они были и откуда взялись, неясно – они говорили лишь, что их родной остров находится где-то на западе; но то, что они привезли с собой семьи, домашнюю птицу и даже скот (в шалашах между соединенными вместе каноэ) доказывает, что это была плановая миграция.

Военные действия длились где-то полдня, после чего местные жители, подавленные превосходящими силами пришлых, прекратили сопротивление.

Технология у чужих была более развитая. Вместо примитивных сооружений из коры они строили хижины с тростниковыми крышами, расчищали землю под посадки таро и кокосовых пальм, разбивали огороды и ясно давали понять, что уходить отсюда не собираются.

Островитяне и пришельцы быстро перемешались. Случайные корабли тоже вносили свежую кровь, и всего через тридцать лет население острова уже мало подходило под описание, данное экспедицией «Файндера». Теперь это был народ, уверенный в своих силах и сознательно стремящийся к независимости. Благодаря заходящим к ним кораблям, а иногда и собственным путешествиям, танакуатуанцы узнали кое-что о мире за пределами острова, но предпочитали идти собственным путем. Они редко проявляли враждебность к случайным гостям, охотно с ними обменивались и праздновали, но когда англичане, французы, немцы и так далее смотрели на остров с далеко идущими расчетами и предлагали его жителям доверить защиту своих интересов сильной державе, островитяне сразу переставали быть радушными. И вожди, и их подданные были в этом заодно.

В некоторых случаях до «защиты» было ближе, чем они себе представляли, но ей мешали осуществиться все те же причины. Даже с появлением пароходов остров считался слишком маленьким, а его население не слишком склонным к сотрудничеству, отчего всякие попытки как-то его использовать рассматривались как слишком рискованные. Поэтому Танакуатуа сохранил свою независимость даже и в Век чудес, хотя временами подходил очень близко к краю.

В мире, однако, происходили крупные перемены. На другой половине земного шара умерла старая королева. При ней солнце империи стояло в зените, и ее подданные метили карту красным от больших клякс на континентах до пятнышек в океане, но с ее уходом солнце стало закатываться. Наползали сумерки, свежие ветры грозили перейти в бурю, которая разрушит до основания Век устойчивости. Когда же буря наконец разразилась, то затронула даже Танакуатуа, лежащий в двенадцати тысячах миль от ее эпицентра.

В 1916 году некий чин из Адмиралтейства решил, что Танакуатуа и Оахому могут послужить немцам базами или укрытиями для нападения на суда в западной части Тихого океана. Этой мыслью он поделился с министерством колоний, предложив упредить врага.

В итоге губернатор Летних островов получил инструкции предпринять превентивные действия. С этой целью он отрядил на Танакуатуа «Фрэнсис Уильямс», местное торговое судно, ныне выкрашенное маскировочной краской и снабженное скорострельной пушкой. Корабль, зайдя предварительно на Оахому, пришел на другой остров 15 сентября.

Совершив проход через риф в лагуну, капитан передал бинокль своему помощнику.

– Знаешь, Джо, что-то тут не так. Я тут бывал уже, и каждый раз они все скакали по берегу, вопя во всю глотку, а глянь-ка теперь.

Помощник, обозрев пляж в бинокль, не увидел ничего, кроме вытащенных на берег каноэ. Даже грохот якорной цепи «Фрэнсис» не вызвал ни малейшего отклика.

– Двоих-троих вижу, кэп, – сказал наконец Джо. – В джунглях прячутся и вроде бы машут нам.

Капитан, наведя бинокль на указанное помощником место, тоже различил четыре фигуры. Миг спустя они выскочили из-за деревьев, припустили к воде, сели в одно из каноэ и что есть силы начали грести к кораблю. Вслед за этим раздался ружейный выстрел, поднявший фонтан недалеко от каноэ. Гребцы, помедлив, опять налегли на весла. Грохнул второй выстрел. Один гребец вскочил на ноги с громким воплем, но каноэ тут же перевернулось, и все, кто в нем был, поплыли к берегу.

Капитан как нельзя более вовремя отдал приказ «по местам стоять». На берегу поднялась пальба, но до корабля пули не долетали. Потом заговорило какое-то небольшое орудие и с третьей попытки попало в дымовую трубу. Скорострельная пушка «Фрэнсис» повела ответный огонь.

Битва при Танакуатуа длилась недолго. Корабельному расчету, видимо, просто повезло, как всем новичкам; так или иначе, после их третьего выстрела береговая пушка замолкла, и над кустами подняли белый флаг.

Огонь прекратился, капитан приказал спустить шлюпку, прикомандированный к судну уоррент-офицер возглавил десант. На полпути до берега на острове снова затрещали винтовки, но обстреливали не шлюпку и не корабль. Как видно, танакуатуанцы, невзирая на белый флаг, открыли собственные военные действия – причем, как вскоре выяснилось, успешно. Британцы застали в живых только четырех немцев – все остальные солдаты взвода, высадившегося здесь две недели назад, были убиты.

Островитяне ликовали сразу по нескольким поводам.

На острове существовало много песен и танцев, прославляющих отвагу, свирепость и стойкость местных воинов, но со времен тех героев прошло уже лет пятьдесят, отчего их потомки чувствовали себя чуточку неуверенно. Теперь они, потеряв всего пять-шесть человек, возродили доблестные традиции и уверились, что предкам не уступают.

Кроме того, они прониклись большой неприязнью к немецкому гарнизону.

Немцы явились к ним без приглашения, надлежащих приветствий и протокола. Поставили свои палатки на удобном открытом месте, которое оказалось кладбищем. Стреляли поверх голов старейшин, пришедших выразить свой протест. Требовали, чтобы их снабжали овощами и фруктами, ничего не предлагая взамен. Пользовались молодыми женщинами, не спрашивая, есть ли у тех мужья, и компенсации опять же не предлагали. Казнили в назидание остальным молодого парня, пытавшегося стащить у оккупантов винтовку – короче, вели себя грубо и оскорбительно.

Победа, однако, с лихвой вознаградила островитян за ущерб, причиненный их гордости: теперь они с полным правом могли себя уважать. Только уоррент-офицер подпортил им этот знаменательный день, забрав с собой тела немецких солдат вопреки ссылкам на древний обычай, согласно которому побежденных врагов полагалось съесть.

Танакуатуа теперь официально подчинялся администрации Летних островов, то есть находился под защитой его величества Георга Пятого. Нельзя, впрочем, сказать, что островитяне проявляли малейший энтузиазм по этому поводу или сознавали свою принадлежность к великой семье наций, в которую их будто бы приняли. С новым гарнизоном они, правда, ладили лучше, чем с немцами, но не скрывали своего удовольствия, когда пару лет спустя некие златоусты в месте, о котором они никогда не слыхивали, уладили всю эту заваруху и гарнизон с острова убрали.

После этого жизнь на Танакуатуа опять пришла в норму. Вернуться к довоенному состоянию мешали только правительственный агент – наезжавший редко и никому не доставлявший особых хлопот – да не менее редкие посещения губернатора.

В случае последних островитяне вели себя с большим тактом. В честь высокого гостя устраивался пир с большим количеством танцев. После этого губернатор выступал с благодарственной речью и выражал уверенность, что скоро на этом благословенном острове появятся те же образовательные и медицинские учреждения, которые, как он надеется, откроются на более крупных островах группы. В ожидании этого танакуатуанцы могут быть уверены, что он, а через него и министерство колоний, всегда пекутся об интересах благородного и лояльного населения острова.

Маленькая флотилия каноэ провожала его на корабль, салютуя криками и поднятыми веслами, и губернатор отплывал на следующие три-четыре года.

Так оно и шло на протяжении целого поколения, а потом на остров снова прислали гарнизон – более многочисленный, лучше вооруженный, и задержался он дольше прежнего. Но вели себя новые военные хорошо и лучше снабжались.

Майор Кеттерман, командир части, с самого начала дал понять, что считает танакуатуанцев истинными хозяевами острова, на котором вынужден некоторое время пробыть. Он взял на себя труд выучить основы их языка, знакомился с местными обычаями и старался их уважать. Брать что-то даром он своим людям строго-настрого запретил. За таро, кокосы, плоды хлебного дерева, картофель, женщин и так далее полагалось платить, вследствие чего островитяне привыкли к печеным бобам, говяжьей тушенке и шоколаду. Майор завел даже начальные классы для приобщения местных жителей к идеям внешнего мира. С этим, как и с другими проектами, его ожидания не совсем оправдались, но ему удалось наладить с островитянами удивительно гармоничные отношения.

Майор, в свою очередь, радовался столь удачной командировке. Немногим счастливчикам доводится провести войну в такой тихой гавани, и он был благодарен, что попал в их число, хоть и сознавал, что колониальной администрации пользы от него мало. Но даже спутанный клубок войны разматывается со временем. Пушки умолкли, японцы вернулись на родину, и Танакуатуа более не нуждался в защите.

На прощальном пиру подавали четыре вида печеной рыбы, ломтики очищенного таро, жареных поросят, подрумяненные плоды хлебного дерева, крабов в кокосовом соусе, креветок в лаймовом, моллюсков в карри, а также пурпурный суп из морских улиток, зеленый салат, манго с сиропом и кокосовым кремом и ром – увозить его с собой солдаты не захотели.

Коричневые красавицы Танакуатуа танцевали и пели, а юноши с намасленными телами и костяными украшениями, сверкающими при свете факелов, представили в танце великую победу 1916 года. Майор, полузадушенный жасминовыми гирляндами, и вождь Татаке, опьяненный ромом и гордостью за свой народ, обнимали друг друга за плечи и клялись в вечном братстве.

На следующую ночь остров вновь перешел в полное владение аборигенов. Три года прошло без особых событий, не считая визита нового губернатора, приехавшего познакомиться с самыми удаленными из своих подопечных. Состоялась обычная церемония, где он заверил их, что они не должны чувствовать себя забытыми посреди океана: король принимает очень близко к сердцу их интересы. Когда будет покончено с последствиями войны – чего, как он рад сообщить, осталось недолго ждать, – остров сможет воспользоваться всеми благами медицины и образования, на которые их лояльность королю и сообществу в опасные годы дает им полное право. С этими словами губернатор отплыл, чтобы, как ожидалось, не появляться на острове еще два-три года.

Вернулся он, к общему удивлению, всего через пару недель с совсем другим сообщением.

Скоро, сказал он, случится великое бедствие. В открытом океане к востоку от острова вспыхнет огненный шар ярче ста солнц и столь жаркий, что даже за много миль от него кора на деревьях воспламенится, люди и животные поджарятся заживо, и глаза у всех, кто это увидит, вытекут.

Танакуатуа расположен слишком далеко, чтобы с ним могло это произойти, но шар, потухнув, оставит в воздухе ядовитую пыль – и все, на кого она ляжет, умрут мучительной смертью.

Можно опять-таки надеяться, что до Танакуатуа она не дойдет. Если в то время, когда вспыхнет шар, ветер будет дуть с запада и продолжит дуть так несколько дней, остров никакого вреда не потерпит.

Но распоряжаться ветрами никому не дано. Человек может лишь предполагать, как и с какой силой они будут дуть в определенное время года, но уверенности в этом у него быть не может. Еще меньше можно быть уверенным, что ветер будет дуть в одну сторону несколько дней. Кроме того, всякий видел облака, летящие будто бы против ветра: стало быть, внизу он дует в одну сторону, а высоко в небе в другую. Капризней ветров ничего нет в природе…

Поэтому король, неустанно пекущийся о своих подданных, приказал вывезти жителей Танакуатуа и Оахому со своих островов на короткое время туда, где ядовитая пыль уж точно не выпадет. Распорядился он также выплатить им компенсацию за потерю урожая и другой собственности. Все мужчины, женщины и дети Танакуатуа ровно через месяц будут эвакуированы.

К облегчению губернатора, предвидевшего долгие споры, его объявление приняли совершенно спокойно. Ему не пришло в голову, что островитяне попросту ошеломлены и отказываются верить в то, что услышали.

Они еще не пришли в себя, когда губернатор, призвав их подготовиться к отъезду как можно лучше, уплыл с тем же объявлением на Оахому.

Вечером Татаке созвал совет старейшин. Толку от них в целом было немного: они слегка тревожились, но в катастрофу не слишком верили. Основные прения завязались между вождем и главным знахарем Нокики, каждый из которых успел составить свое мнение еще до собрания.

– Такое вмешательство в наши дела нельзя потерпеть, – заявлял Нокики. – Наши молодые люди должны сражаться.

– Молодые люди сражаться не будут, – отвечал на это Татаке.

– Они воины и потомки воинов, – восклицал Нокики. – Они не боятся смерти. Они желают сразиться и одержать великую победу, как некогда их отцы. – Свои слова он подкрепил несколько приукрашенным рассказом о славной битве 1916 года, доказывая, что это вполне возможно.

Никто не сомневается в доблести молодых, заметил Татаке. Вопрос в том, разумно ли это. Все видели, как недавно уехавший гарнизон ведет учебные стрельбы. Что поделают даже самые отважные воины против винтовок и пулеметов? Все они погибнут напрасно – и есть ли будущее у племени, где молодых мужчин не останется? Разве станет кто-то слушать столь слабый народ? Лучше воздержаться и сохранить свою силу, чтобы к их голосам прислушались. Чем сильней они будут, тем скорей потребуют вернуть их на Танакуатуа, когда минует эта невиданная опасность.

Нокики отнесся к этому с полнейшим презрением. В опасность он не верил, об отъезде не желал даже слышать. Всё это ложь, явная военная хитрость. Что это за король, о котором говорит губернатор? Никто его и в глаза не видел. Правда в том, что губернатор пожелал забрать остров себе, вот и придумал хитрый план, как его украсть. Земля, дома, кости предков, отстоявших остров для внуков и правнуков – всё достанется губернатору. Лучше лечь мертвыми на Танакуатуа, чем жить трусливо в изгнании.

Татаке напомнил о возмещении и о том, что их обещали вернуть обратно. Нокики плюнул.

Татаке заявил, что отвечает за жизни своих людей. Он не пошлет их в напрасный бой и не допустит, чтобы они умерли от смертельной пыли.

Нокики плюнул снова. Смертельная пыль – просто сказка, придуманная, чтобы выжить их с острова. В сказаниях ни о какой такой пыли не говорится. Лава, угли и пепел с огненных гор – это да, но не ядовитая пыль. Предположение, что они поверят в эту детскую сказочку, оскорбительно само по себе. Вождь Татаке боязливо печется о человеческих жизнях, но для него, Нокики, честь превыше всего. Честь, завещанная им отцами, дедами и далекими предками – вот что его заботит. Татаке толкует о жизни, но как жить, если предки тебя презирают? Как жить, зная, что в час твоей смерти Накаа запретит тебе вход в Страну теней и швырнет твой недостойный дух в яму с кольями, где ты будешь корчиться вечно? Гораздо лучше умереть сразу и с честью прийти к предкам в закатные земли.

Каждый из спорщиков крепко стоял на своем и вколачивал в свой палисад всё новые аргументы. Старейшины вставляли комментарии очень редко – в основном они, как молчаливый хор, поворачивали головы то к одному, то к другому и кивали, соглашаясь с обоими.

Смеркалось. Кроваво-красное солнце опустилось в морскую зыбь, небо украсилось стальными наконечниками копий, луна отбрасывала угольно-черные тени, а великий спор всё не утихал.

Гражданской войны на острове не случилось, хотя Нокики потому только не объявил свой джихад, что потеря воинов не дала бы ему после сразиться с настоящим врагом. Курс, избранный Татаке, он рассматривал как разложенческий, а самого вождя – как изменника священным традициям. Нокики снедало желание вступиться за правое дело, но стремление поберечь силы перевесило, и он нехотя решил отложить наказание святотатца на потом, когда будет покончено с бледнолицыми.

Месяц отсрочки прошел в состоянии нестойкого перемирия между двумя сторонами. Примерно три четверти населения стояли за вождя, остальные – за Нокики. Численный перевес уравновешивался тем, что Нокики поддерживали в основном молодые, полные воинственного пыла мужчины.

Так оно и шло, не считая отдельных перебежчиков; но месяц истек, и губернатор пришел на большом корабле, чтобы вывезти танакуатуанцев в чужие края.

Он с удовлетворением отметил, что островитяне хорошо подготовились к эвакуации. На пляже громоздились каноэ с рыболовными неводами, узлы и связки циновок. Среди плодов последнего урожая визжали привязанные за одну заднюю ногу свиньи.

Губернатор, съехав на берег, тепло поздоровался с вождем. Его приятно удивило, что жители этого захолустного острова, пользовавшиеся давней репутацией «трудных», так спокойно отнеслись к переезду. Он не знал, да и никогда не узнал, что без армейского офицера, рассказывавшего здешним людям о большом мире и оказавшего сильное влияние на вождя, сопротивление танакуатуанцев было бы почти стопроцентным.

Он одобрительно оглядывал берег, не одобряя, впрочем, многого, что переселенцы брали с собой. Про себя он определял это как барахло, но помнил, что главное сейчас – это такт.

– Молодцом, вождь Татаке, – похвалил он. – Прекрасно всё организовали. Ну что ж, будем грузиться?

Команда подошедшего к берегу катера подбадривала островитян, но те медлили. Лишь когда Татаке мягко произнес что-то на языке острова, они потянулись со своими пожитками на борт.

Татаке молча, почти неподвижно смотрел, как курсирует катер между судном и берегом. Когда погрузка на три четверти завершилась, губернатор сказал:

– Всё идет как по маслу. Перекличку сделали, вождь? Убедились, что все присутствуют?

– Здесь нет Нокики, – сказал Татаке.

– Как же так? Пошлите за ним кого-нибудь.

– Нокики не идти. Он дал клятву. С ним восемьдесят человек. Они остаться на Танакуатуа. Они дали клятву.

– Восемьдесят! Что ж вы раньше не сказали? Они должны уехать. Все должны. Я думал, вы поняли.

Татаке повел своими широкими плечами.

– Нокики сражаться. Они все сражаться. – В тот момент он почти пожалел, что не остался с ними.

Губернатор нетерпеливо цокнул языком.

– Чушь собачья. Очень жаль, что вы не сказали сразу. Они что, не подчиняются вам? – Видя, что Татаке не понял, он перевел: – Ты сказал Нокики ехать. Он не ехать?

– Нокики сказал сражаться, – кивнул Татаке.

– Чепуха. У меня приказ. Если сами не поедут, их вывезут силой.

Применять силу губернатору не хотелось, но он не знал, как быть в такой ситуации. Он посовещался со своими офицерами. Один из молодых адъютантов прошел по берегу к деревне, остановился у крайней хижины и на диалекте, близком к танакуатуанскому, стал вещать что-то в рупор кустам и деревьям. Поговорив минуты две, он опустил рупор и стал ждать ответа.

Ответ пришел в виде копья, вонзившегося в землю примерно в ярде от него. Решив, что в дальнейших уговорах нет смысла, молодой человек повернулся и неспешно пошел обратно. Второе копье вонзилось позади него на расстоянии фута.

Губернатор отправил на корабль записку, и десять минут спустя катер привез на берег отряд вооруженной полиции в касках. Командующий ими сержант переговорил с губернатором, с вождем, и полиция скрылась в джунглях, держа оружие наготове.

Недолгое время спустя в чаще опять заговорил рупор, а потом началась стрельба из винтовок и автоматов. Еще немного, и полицейские вышли из леса, конвоируя около сорока человек, обезоруженных и напуганных. О пулях, сшибающих ветки прямо над головой, в легенде о славной победе 1916 года не говорилось.

Доставив на место пленных, взвод ушел в лес за новой порцией. Из джунглей тем временем стали выходить по две, по три молодые женщины и присоединяться к обескураженным воинам.

Татаке пересчитал их и объявил, что у Нокики осталось всего около двадцати человек.

На этот раз полицейские попали в засаду, которая, однако, сработала преждевременно. Трое передовых бойцов, пронзенных копьями, не успели бросить свои гранаты со слезоточивым газом, но все остальные метнули их прямо в цель. На этом танакуатуанское сопротивление и закончилось. Силы порядка вернулись на берег с еще пятнадцатью заплаканными пленниками, неся одного убитого и двух тяжелораненых. Нокики среди пленных не было.

Губернатор в гневе повернулся к Татаке. Его подмывало сказать всё, что он думает о вожде, неспособном управлять своим островом, но он благоразумно воздержался и спросил только:

– Ну, теперь-то их осталось только полдюжины?

Татаке кивнул.

– Вот и прекрасно. Их честно предупредили. Я не стану больше рисковать своими людьми ради горстки упрямых олухов. Пусть остаются себе на погибель, – сказал губернатор и поднялся на катер.

Полчаса спустя корабль с островитянами, столпившимися у борта, прошел через риф, и машине дали команду «полный вперед».

Остатки мятежников, стоя в тени калофилловых деревьев, смотрели, как корабль уходит по широкой дуге на норд-вест.

Когда он превратился в пятнышко на горизонте, солдаты в составе трех мужчин и одной женщины сообразили, что с утра ничего не ели, и потихоньку ушли.

Нокики этого даже и не заметил.

Скоро корабль совсем скрылся из глаз. Впереди лежал лишь огромный пустой океан.

Птицы замолкли, дневной свет угасал. В кустах начали порхать светлячки, луна разостлала по морю серебряную ленту, а Нокики так и стоял.

Он смотрел на убегавшую вдаль лунную дорожку, не видя ее. Перед ним вставали картины далекого прошлого. Он видел сотни каноэ, целые плавучие деревни, несшие его предков по океану. Вспоминал имена островов, где они задерживались поколения на два, на три, пока молодые вновь не пускались на поиски утраченного рая.

Большие военные каноэ числом до пятидесяти гребцов высаживали на берега воинов. Победы и герои, свершившие их, увековечивались в танцах и песнях, известных каждому мальчику, еще не достигшему зрелых лет. Теперь эти песни звучали в ушах Нокики.

Так жил его народ с тех пор, как Накаа изгнал мужчин и женщин из рая и обрек на скитания по океану, на войну и странствия, на вечные поиски утраченного.

Даже пришествие белого человека мало что изменило вначале, но потом, с нарастающей быстротой, белые перекроили весь мир. Силой своего оружия они захватывали какие хотели земли, а заодно и живущих на них людей. Навязывали завоеванным свои законы вместо древних традиций и своего бога, чересчур строгого, вместо старых богов.

А люди, к стыду своему, поддавались. Протестовали слабо и недостаточно. Прислушивались в большинстве своем к белым, а те забивали им головы иноземными понятиями. Люди позволяли насмехаться над своими обычаями, пренебрегали своими знаниями, теряли почтение к тотемам. Стоит ли удивляться, что оскорбленные духи предков с презрением отвернулись от них?

Нокики всё ясней понимал, что движение под уклон началось с захвата этого острова. Их кочующий народ пришел сюда, как обычно, и занял Танакуатуа с присущей ему доблестью. Но больше этому не бывать. Век завоеваний пришел к концу.

Одна из причин – это белые, перекроившие мир и сделавшие прежнюю жизнь невозможной. Однако Нокики чувствовал, что зло заложено и в самом острове. Танакуатуа лишил отваги его людей.

Боевой дух убывал постепенно и вспыхнул лишь однажды, подарив им знаменитую победу 1916 года. После он снова стал меркнуть, и они превратились в трусливые, робкие существа, которых сегодня при нем загоняли на корабль. Последняя искра гордости умерла в них. Доблесть предков была напрасной, их победы ни во что не считались, их голосов не слушали. Потомки славных воинов позорно сдались, и это конец.

Лицо Нокики, освещенное луной, блестело от слез стыда и бессильного гнева. Он оплакивал героев, погибших напрасно, и свой униженный народ, и устаревшее слово «честь», и безвозвратно погибший мир.

Утром четверо ушедших вернулись. Мужчины почтительно сели в сторонке, женщина подала Нокики еду на зеленом листе и воду в кокосовой скорлупе.

После восхода все пятеро вернулись в опустевшую деревню. Нокики с лучшими костяными украшениями в ушах и носу стоял подобно статуе в своей хижине, а женщина расписывала его тело белыми и красными узорами, принятыми в их племени. Под конец она нарисовала у него на груди красного тотемного паука. После этого он надел на себя ожерелье из акульих зубов, черепаховую цепь, бусы из раковин, вставил в волосы резной гребень. Завершил дело бисерный пояс с длинным ножом. Нокики вышел из хижины и повел своих людей к двум горам.

На полпути он положил в траву белый камень.

– Здесь, – сказал он, – мы воздвигнем алтарь. Ступай к Древу Смерти, женщина, и сплети мне циновку из его листьев.

Женщина пристально посмотрела ему в глаза, склонила голову и ушла, а мужчины принялись собирать камни.

К полудню алтарь был достроен. После отдыха Нокики очертил перед алтарем могилу и начал копать. Он не позволил другим мужчинам помочь себе, и они ушли искать пищу.

Когда женщина вернулась, Нокики закончил свою работу. Она посмотрела на него и на дело его рук. Он молчал. Она развернула сплетенную ею циновку из листьев пандана и постелила рядом с открытой могилой. Когда стемнело, четверо других легли спать. Не спал лишь Нокики. Он сидел, глядя на океан, как и прошлой ночью, и видел большие плоты, плавучие хижины и боевые каноэ, несущие поколение за поколением в их отважную одиссею; видел, как они становятся призраками и уходят в небытие…

Когда небо стало серым, Нокики встал и возложил на алтарь приношения. Сидя на корточках, он смотрел поверх алтаря и могилы на восток и ждал Ау, бога восходящего солнца.

Когда высокие облака зажглись от первых лучей, Нокики запел. Остальные проснулись и стали смотреть.

Он допел, встал и простер руки к краешку солнца над морем, моля Ау, а через него и других богов, благословить их преданного слугу. Помолчал, будто ожидая ответа, кивнул дважды и приступил.

Именем Ау и меньших богов он проклял остров Танакуатуа, погубивший его народ. Проклял с севера на юг и с востока на запад, от двух вершин до черты отлива. Проклял почву его и скалы, горячие и холодные источники, плоды его и деревья. Проклял всё, что бегает, ползает и скачет на нем и летает над ним. Проклял корни в земле и живность в скальных прудах. Проклял в день, и в ночь, в сухой и дождливый сезоны, в бурю и в тишь. Его аудитория, никогда не слыхавшая столь всеобъемлющего проклятия, трепетала от страха.

Нокики между тем еще не закончил. При посредстве Ау он воззвал к самому Накаа, законодателю и судье, перед которым должен предстать каждый человек, уходящий из этого мира в страну теней. Он просил Накаа сделать остров Танакуатуа табу для всех людей, живущих на свете, на веки вечные; пусть всякий, кто захочет здесь поселиться, заболеет, умрет и рассыплется в прах; пусть ветер развеет его останки, чтобы ничего от него не осталось; пусть не увидит его дух Страны счастья, а будет ввергнут, как духи всех преступивших табу, в утыканную кольями яму.

Нокики завершил свое моление и постоял еще немного, глядя на восходящее солнце. Затем выхватил висящий на поясе нож, вонзил себе в грудь, пошатнулся и упал ничком на алтарь.

Его завернули в циновку из листьев пандана и опустили в могилу. Пока мужчины закапывали его, женщина нашла остроконечный камень, нарисовала на нем тотемного паука и поставила в головах Нокики.

Потом все четверо вернулись в пустую деревню. Собрали немного таро, кокосов, сушеной рыбы, наполнили тыквенные сосуды водой и сели в каноэ.

Плывя через лагуну, они боязливо поглядывали через плечо.

Можно было не сомневаться, что мольба Нокики после того, как он принес себя в жертву, будет услышана, но они не могли знать, когда Накаа вынесет свой приговор и объявит табу – что, если прямо сейчас?

За рифом они немного приободрились и успокаивались все больше, глядя, как уходит за корму Танакуатуа. Но лишь когда скрылась за горизонтом двойная вершина острова, они окончательно уверились в том, что проклятие Нокики их уже не коснется.

Полгода спустя инспекционная команда, приехавшая на остров для взятия проб, написала в отчете:

«Вследствие перемены ветра на высоте десяти тысяч футов, произошедшей через два часа после момента Зеро и продолжавшейся около трех часов, некоторое количество радиоактивных осадков ушло в юго-западном направлении, в то время как основную часть воздушные потоки нижнего слоя унесли на восток. Таким образом Танакуатуа, как мы и предвидели, тоже оказался затронут, но осадков здесь выпало очень мало. Уровень радиации на восточной стороне острова лишь немного выше нормального и остается нормальным на всей остальной территории.

Существует, однако, возможность, что питание исключительно растительными продуктами, даже если почва заражена минимально, может произвести отрицательное кумулятивное действие на детей. Это крайне маловероятно, но, учитывая общественную реакцию на всё, что хотя бы отдаленно относится к радиации, было бы преждевременно объявлять остров «чистым». Мы не советуем повторно заселять Танакуатуа сейчас и рекомендуем повторить тесты через пять лет. Полагаем, что их результаты позволят с полной уверенностью сказать, что Танакуатуа «чист».

На самом деле прошло не пять лет, а около десяти, когда эвакуированным танакуатуанцам сообщили, что скоро их повезут домой. Эта новость вызвала у них вместо радости такой взрыв возмущения, что начальник округа выехал к ним с целью узнать причину.

Татаке передал ему то, что рассказали четверо последователей Нокики. Начальник, хотя слышал о табу в первый раз, серьезность ситуации осознал, но все же выступил с предложением.

– Зная человеческую природу, я бы предположил, – сказал он, – что Накаа получает очень много просьб наложить табу на то или это. Ясно, что их все он удовлетворить не может, иначе избыток табу сделал бы жизнь очень трудной. Откуда нам знать, уважил он просьбу Нокики или отверг ее?

Татаке неодобрительно покачал головой.

– Никто не станет просить о табу просто так. Это дело очень серьезное. Дух человека, попросившего табу по недостойным причинам, не войдет в Страну счастья и будет вечно мучиться в яме с кольями. Кроме того, Нокики был не заурядный человек, а великий колдун, и он подкрепил свою просьбу, лишив себя жизни. Из всего этого ясно, что Накаа табу наложил. В начале времен он изгнал людей из Страны счастья и запретил им возвращаться туда, а теперь и Танакуатуа сделал запретным.

– Ты в это веришь, о вождь? – спросил окружной начальник.

– Да.

– И весь твой народ тоже верит?

Татаке помедлил.

– Кое-кто из молодых сомневается, – признал он. – Здесь их учили правилам христианства, и теперь они уже ни во что не верят.

– Так, может, они захотят вернуться?

Вождь так не думал.

– Что там будут делать двадцать юношей даже и без табу? Женщины туда не поедут. Они говорят так: раз табу снять нельзя и всем нам невозможно вернуться домой, мы поступим так, как поступили бы наши предки – найдем новый остров и завоюем его.

– Теперь уже не те времена, Татаке.

– Да, – печально сказал вождь, – но для нас это было бы лучше всего. Здесь мы гнием заживо.

Начальник не отрицал этого.

– А нет ли какого-то способа снять табу? – спросил он. – Умилостивить бога, принести ему жертву?

– Молодые тоже об этом спрашивают. Они не понимают, потому что наслушались христианских разговоров о всепрощении. Накаа ничего не прощает. Свое суждение он выносит на веки вечные. Табу есть табу.

– Понятно. Что же нам в таком случае делать, Татаке?

– Я думаю, что во всем этом виновато правительство. Поэтому оно должно дать нам другой остров – хороший остров – и помочь нам перебраться туда. Мы посовещались и решили, что если правительство не согласится на это, мы пошлем кого-нибудь рассказать королеве, как ее слуги выжили нас с нашего острова и привезли сюда, где мы гнием заживо.

Ситуация могла бы затянуться надолго, если бы не своевременный визит члена парламента от оппозиции. Во время своего краткого пребывания на Летних островах он услышал о Танакуатуа и на радостях потер себе руки.

– Ага, – сказал он, выслушав одну из двух версий. – Прекрасно. Стало быть, этих несчастных насильно вывезли с острова из-за ядерных испытаний, до сих пор держат в ненавистной им резервации, а колониальная служба только и делает, что предлагает вернуть их домой несмотря на радиоактивное заражение? Они, естественно, отказываются, и можно ли их упрекать? Я сам бы не поехал назад на их месте и против того, чтобы возвращались они. Еще несколько миллионов человек тоже будут против, когда узнают. Хороший повод для запроса в парламент, под каким углом ни взгляни. Прекрасно.

Запрос, однако, в парламент так и не поступил. Министерство колоний, наспех договорившись с казначейством, выкупило Танакуатуа у его жителей за круглую сумму – на бумаге, конечно. На эти деньги был куплен остров Иму. На руки имуанцы получили не так уж много, зато их бесплатно перевезли в резервацию на более крупный и зажиточный остров – в ту самую, где последние десять лет проживали танакуатуанцы.

Это решение удовлетворило все стороны. Бунтарская часть танакуатуанской молодежи по-прежнему говорила, что если бы правительство хитростью не отняло у них остров, то и табу бы не было, но большинство подданных Татаке отнеслись к этому фаталистически, как к воле богов, и готовились начать новую жизнь на Иму – это, как-никак, отдельный остров, а не резервация на чужбине.

Министерство колоний тоже осталось довольно. Оно предотвратило нежелательный запрос и теперь, став собственником неудобно расположенных островов (Оахому выкупили одновременно с Танакуатуа), могло воспрепятствовать их повторному заселению. Оба острова в качестве необитаемых официально исключили из группы Летних, для чьей администрации они всегда были лишней обузой.

После этого Танакуатуа вновь превратился в малоизвестную, всеми позабытую точку на карте. Посадки таро давно заросли, джунгли глушили кокосовые пальмы и хлебные деревья. От сгнивших деревенских хижин и следа не осталось. О прежних временах напоминала разве что горстка одичавших коз и свиней.

Его участь могла бы стать совершенно иной. Наука, которая вкупе с военно-промышленным комплексом способна на что угодно: построить городок в вечных льдах, запустить человека на Луну, вывести новый вирус и согнать электроны в стада – подыскивала остров для исследовательской базы. По сравнению с другими проектами это обошлось бы недорого, но острову предъявлялось много условий: обладать хорошим климатом, быть необитаемым, легким для патрулирования и надежно изолированным.

Список, очень немногочисленный, вскоре сократился до двух объектов – и Оахому, более пригодный для наблюдения и менее сложный для судоходства, огородили колючей проволокой, увешали предупредительными щитами и утвердили как станцию слежения, а Танакуатуа предоставили зарастать.

Так бы всё и шло еще много лет, если бы Уолтер Тирри, искавший место для Просвещенного Государства лорда Фоксфилда, не услышал о нем.

Когда Тирри прилетел туда, ему понравилось всё: размеры, расположение, климат.

У него не было оснащения для похода в глубь острова, но он взял образцы почвы вблизи лагуны, где сел его самолет, и сфотографировал окружающую растительность как свидетельство плодородия. Фотографии, снятые с воздуха, вышли плохо – да и не могли хорошо выйти, по словам Тирри, поскольку восточную часть острова застилал то ли туман, то ли низкие облака. Путешественник рассмотрел, однако, что густая растительность имеет место повсюду, кроме верхней части двух гор и соединяющей их седловины. Даже внутренние стенки двух кратеров покрыты кустарником. А несколько ручьев вместе с горячим источником хорошо обеспечивают остров водой.

Острову требовались, конечно, восстановительные работы, но его климат, величина и расположение вдали от судоходных путей идеально подходили для наших целей.

Уолтер несколько удивился, обнаружив, что такой хороший остров никем не занят, но в Уияньи ему дали необходимые объяснения. По возвращении он доложил о табу как о дополнительном козыре, отваживающем нежелательных пришельцев.

Уточнив, которому из госучреждений принадлежит Танакуатуа, он внес предложение уплатить за него 20 тысяч фунтов, если ему будет выдан сертификат о радиационной чистоте острова.

Сертификат выдали, и начался торг.

Представители Короны, не зная еще, что в сделке заинтересован лорд Фоксфилд, с большим удовлетворением передали Уолтеру Тирри, эсквайру, права на ненужную им недвижимость за сумму 30 тысяч фунтов.