Мне трудно ответить на вопрос, всплывающий рано или поздно при упоминании этой темы. Звучит он примерно так: «Но как же вас угораздило ввязаться в эту безумную авантюру?»

Я не возмущаюсь, слыша нечто подобное – вопрос, как-никак, подразумевает, что я человек здравомысляший, – просто мне сложно дать на него резонный, здравый ответ.

Могу лишь сказать, что я в то время был несколько не в себе. Сказался, видимо, замедленный шок: я не замечал его и даже не подозревал, что он существует, но он, сидя где-то внутри, притуплял мое восприятие и мешал судить трезво.

Это, думаю, и явилось причиной всего остального.

Примерно за год до встречи с Тирри и начала «безумной авантюры» я попал в дорожную катастрофу.

Мы ехали по шоссе А-272 близ Этчингема: дочь Мэри за рулем, жена рядом с ней, я сзади. Ехали со скоростью тридцать пять миль, и тут нас обогнал грузовик, делавший больше пятидесяти. Когда его задние колеса поравнялись с нами, я успел заметить, что его занесло и что он на нас рушится…

Очнулся я в больнице неделю спустя. Еще через две недели мне сообщили, что жена и Мэри погибли. Я пролежал два месяца и вылечился, как мне казалось, полностью, но все вокруг представлялось мне нереальным, и жизнь утратила всякий смысл. Я оставил свою работу. Теперь я понимаю, что этого делать как раз и не следовало: работа лучше всего помогла бы мне восстановить равновесие, но в ту пору она казалась мне бесполезной, да и сил совсем не было. Я поправлялся в доме сестры под Тонбриджем, бездельничал и плыл по течению.

Такое существование, совершенно для меня непривычное, создает вокруг человека вакуум, который требуется чем-то заполнить – и когда негативное давление достигает критической точки, он заполняется чем попало. Только этим я могу объяснить идеалистический, безрассудный, ни с чем не считающийся энтузиазм, захлестнувший мой здравый смысл. Впервые услышав о проекте лорда Фоксфилда, я решил, что это и будет отныне моей жизненной целью.

Теперь у меня больше не осталось иллюзий, а жаль. Я хотел бы изложить этот проект так, как видел его тогда, но прежняя заманчивая мечта подернулась налетом цинизма. Я смотрю на себя тогдашнего как на лунатика… и все же временами мне кажется, что из этой искры могло бы возгореться яркое пламя, будь судьба к нам не столь сурова.

Идея, переросшая затем в Проект Фоксфилда, зародилась, видимо, одновременно как у лорда, так и у Уолтера Тирри. Первый публично заявляет о своем авторстве; второй в узком кругу говорит, что вдохновителем был именно он. Возможно, эта идея возникла во время их разговора, и они оба начали работать над ней.

Уолтер, архитектор по профессии, больше известен как обозреватель, неустанно исправляющий мир в колонках нескольких еженедельников. В качестве такового он часто высказывает свое мнение по самым разным вопросам. Возможно, есть доля правды в том, что первоначальная мысль пришла в голову ему первому; если кто-то возьмет на себя труд перечитать его корреспонденции за последние несколько лет, в них могут обнаружиться не только зачатки проекта, но и уверенность, что реализовать его, Dei gratia[18], способен не кто иной, как их автор. Хотя форму идея, похоже, обрела лишь после его встречи с лордом.

Ибо от лорда Фоксфилда зависела не одна только форма; только он мог воплотить задуманное, вложить в него деньги и свой общественный вес, нажать на нужные рычаги.

Но зачем ему было все это делать?

Интриги и неблаговидные намерения, приписываемые ему, можно отбросить сразу. Мотив, руководивший им, был крайне несложен: он желал увековечить себя.

Такое желание – не редкость среди пожилых богатых людей. Многие из них, глядя на суммы с большими нулями, в один прекрасный день сознаю́т, что с собой их взять не удастся, и их обуревает стремление обратить нули в нечто осязаемое, желательно с именной табличкой.

Оно обуревало их испокон веков, но в последнее время осуществить его – особенно по части именной таблички – стало не так просто, как во времена былых благодетелей. Вездесущее современное государство норовит даже благотворительные функции взять на себя. Образование стало общедоступным. Бывших бедняков (ныне низкооплачиваемые слои населения) селят в муниципальных домах. Спортивные площадки строят за счет налогоплательщиков. Библиотеки, даже передвижные, финансируются советами графств. Рабочий класс (ныне просто рабочие) предпочитает сверхурочные и телевизор всяческим институтам и клубам.

Можно, конечно, учредить пару университетских колледжей, но это не всем подходит. Во-первых, если бы в таком колледже чувствовалась нужда, его бы давно уже учредили; во-вторых, никто не застрахован от того же правительственного вмешательства. Министерство образования может в мгновение ока превратить обитель чистого знания в очередной техникум. Возможности увековечить себя путем добрых дел сократились до такой степени, что лорд Фоксфилд два года подыскивал благотворительный проект, которому не грозила бы опасность быть перехваченным одним из министерств, советов, корпораций, институтов и обществ.

Для его секретаря это был напряженный период. Пошли слухи, что его милость дозрел для вложения средств, и ему требовалась надежная защита от прожектеров. Лишь очень здравые или одобренные солидными организациями идеи могли пробиться через все преграды к персоне самого лорда – и лишь очень немногие из пробившихся вызывали у него интерес.

«Я начинаю понимать, – будто бы говорил он, – что в современном мире доброй воли хоть отбавляй, но выражается она очень странно. Люди испытывают весьма сильное чувство долга по отношению к предкам; больше чем в девяноста процентах полученных мной писем предлагается сохранить что-то ради самого сохранения. Само по себе это хорошо, но их долг по отношению к потомкам состоит, похоже, исключительно в сохранении прошлого. По отношению к животным мера тоже не соблюдается. Я не удивлюсь, если завтра кто-нибудь внесет вполне гуманное предложение восстановить на дорогах водопойные колоды для лошадей».

Думается, однако, что немалым препятствием для достижения цели служило тщеславие самого благодетеля. Лорд Фоксфилд был заядлым индивидуалистом. На протяжении всей своей жизни он применял собственные способности так, как сам считал нужным, и делал это столь успешно, что не желал связывать свое имя с традиционной благотворительностью. Иногда он даже указывал, что мероприятиям, осуществляемым анонимно или под эгидой разных организаций, недостает характера и веса таких имен, как Карнеги, Пибоди, Форд, Наффилд, Нобель, Гюльбенкян. Вдохновляемый примером вышеназванных филантропов, он искал способ исправить – притом так, чтобы это заметили все и каждый – какую-нибудь неизведанную доселе область несчастий человечества.

Никто не знает, как состоялось его знакомство с Уолтером Тирри. Возможно, инициатива принадлежала ему. Уолтер постоянно вел газетную вендетту с другими журналистами по поводу тех или иных социальных проблем; эти дебаты могли привлечь внимание его милости, и он договорился с Тирри о встрече. В списке соискателей финансовой помощи Уолтер, во всяком случае, как будто не числился. Идея, как я уже говорил, скорее всего зародилась во время их разговора, объединила их и переросла в Проект.

С этого времени все другие претенденты утратили шанс попользоваться богатствами Фоксфилда. Лорда больше не интересовали чужие дренажные устройства: он изобрел – или открыл – собственную сливную трубу.

Замысел, хотя и амбициозный, по сути своей был прост и даже неоригинален. От прочих идей того же порядка его отличала только возможность перейти от мечты к действительности.

Заключался он в создании свободного, политически независимого общества, где климат жизни будет качественно иным.

«На идеальной чистой доске должны быть написаны только два слова: Знание и Разум, – будто бы заявил лорд. – К сожалению, это трудно осуществить. Прежде всего нужно найти место, свободное от аксиом, предрассудков, традиций – всего, что внедряют в нас, не позволяя нам думать самостоятельно. Всего, что делает нас гражданами существующего мира, а не мира, в котором нам хотелось бы жить. Наша цель – разорвать цепь, которая влачится за нами, ведя через множество поколений к первобытному человеку и еще дальше. Сбросить бремя унаследованных нами архаических знаний.

Большинство мировых конфликтов суть отражение конфликта, происходящего в нас самих. Мы стремимся к прогрессу, но ложные доктрины, суеверия, устаревшие понятия, ошибочные амбиции постоянно нас тормозят. Они встроены в нас; сами мы от них освободиться не в силах, но можем освободить других. Если создать нужные, максимально обеззараженные условия, есть надежда, что через одно-два поколения эти тормоза больше не будут работать».

Далее он распространялся о безопасной гавани, где одаренные люди всех рас и национальностей смогут мыслить и творить, свободные от какого бы то ни было давления – финансового, государственного и прочего. Там возникнет новая культура, порожденная собственным, новым знанием, без темных закоулков, где гнездятся хищные мозгопромывочные призраки иррационального прошлого. В этой новой, свежей атмосфере умы смогут развиваться без помех. Сначала вырастет город, затем просвещенное государство. Мужчины и женщины, признающие, что мир не может больше жить по-прежнему и что со старым мышлением следует, пока не поздно, порвать, обратятся к новому государству с надеждой. Будущие Эйнштейны, Ньютоны, Кюри, Флеминги, Резерфорды, Оппенгеймеры нахлынут туда и сделают его интеллектуальным центром планеты. Нужно ли говорить, что это средоточие разума будет называться в честь Фредерика, первого барона Фоксфилда…

Впрочем, на первых стадиях лорд по разным причинам не связывал свое имя с проектом и предпочитал выдвигать на первый план Уолтера Тирри. Он-то и ознакомил меня с грандиозным планом.

Меня ему представили друзья – из добрых побуждений, как я полагаю. Зная, что я ничем не занят в данный момент – а возможно, и по намеку сестры, обеспокоенной моим состоянием, – они пригласили на обед нас обоих.

Уолтер тогда уже вовсю занимался приготовлениями. Не последней из его забот были поиски кадров – желательно достойных, но в принципе каких бы то ни было. В своих колонках он в общих чертах писал о проекте и приглашал всех заинтересованных лиц с ним связаться, чтобы узнать подробности. Результаты оставляли желать много лучшего. Сейчас это не слишком меня удивляет. Затея явно выглядела не слишком реальной, и я в прежнем своем виде на нее бы тоже не клюнул.

Но после пережитого мной потрясения я, слыша уверенные слова Тирри и чувствуя, что с финансовой стороной у него все в порядке, невольно проникся его энтузиазмом.

Ночью процесс ускорился. Я грезил о Просвещенном Государстве. Подробности, к сожалению, уже стерлись – помню только, что оно представлялось мне в золотом свете, напоенное духом доброй воли, надежды и дружества. Знаю, это очень похоже на русские плакаты об освоении новых земель, но русские вполне могли чувствовать то же самое. Как будто я блуждал в потемках и внезапно увидел перед собой светлый путь. Я дивился прежней слепоте – как своей, так и общей. Ведь это так ясно, так очевидно. Отцепить от себя колючки прежних обыкновений и заложить на новом чистом месте основы нового чистого мира. Можно ли посвятить свою жизнь лучшей цели?

На следующий день я позвонил Уолтеру и договорился о новой встрече. Так началась моя эпопея.

Уолтер познакомил меня, как почетного участника, с лордом Фоксфилдом.

Сильного впечатления тот не производил – хотя нет, это не совсем верно. Он создал себе впечатляющий образ человека уверенного, слегка напыщенного, чуточку вспыльчивого, но надевал его лишь на публике, как деловой костюм. Будучи, так сказать, не на службе, он не стеснялся проявлять – а может быть, и не знал, что проявляет – поразительную наивность. Я так и не привык к этим метаморфозам. Принял он меня в первой своей ипостаси и пронизал оценивающим взглядом – до сих пор не знаю, насколько точно он меня оценил и оценил ли вообще. Но затем, когда мы заговорили непосредственно о Проекте, он сбросил деловую личину и показал себя как настоящий энтузиаст.

– Уолтер уже изложил вам вкратце наш план, мистер Делгрейндж; вы знаете, что сначала на место отправится партия пионеров. Мне представляется крайне важным с самого начала подойти к делу правильно. Неверные взгляды пришлось бы искоренять, и это сильно затруднило бы создание задуманного нами общества. Поэтому я взял на себя труд узнать вас несколько лучше. Мне известно в общих чертах ваше мировоззрение. Известно, что вы видный социальный историк. Я с интересом прочел две ваших книги – они доказывают, что вы хорошо разбираетесь в социальных тенденциях; я нахожу, и Уолтер со мной согласен, что ваши наблюдения, по крайней мере, на ранних стадиях, окажут нам великую помощь как в нахождении оптимальных форм для наших нововведений, так и в направлении общества к этим формам – в отличие от нежелательных, могущих иметь место.

Он продолжал в том же духе довольно долго, и в конце вечера я с немалым смущением понял, что мне поручено составить черновик конституции Просвещенного Государства с тем, чтобы позднее претворить ее в жизнь.

У меня ушло на это несколько месяцев.

Я не стану подробно рассказывать здесь о подготовке пионерской экспедиции, тем более что не занимался этим и мало что знаю. Я слышал, что потенциальные рекруты не спешат откликаться и Уолтер этим разочарован: он, видимо, слишком многого ожидал. Он с удивлением обнаружил, что интеллектуалы, владеющие к тому же практическими навыками, – большая редкость. А после, отказавшись от мысли найти то и другое в одном человеке, он заново удивился тому, что ни интеллектуалы, ни практики опять-таки не откликаются на его воззвания.

Я пытался заинтересовать Проектом своих друзей, но каждый раз терпел неудачу. Сам я был слишком увлечен и не замечал, что они, видя мой энтузиазм, беспокоятся за меня – не замечал, даже когда меня старались отговорить. Набор рекрутов был, во всяком случае, задачей Уолтера, а он не особенно распространялся о своих успехах.

Вскоре после моего знакомства с лордом Фоксфилдом Уолтер на пару месяцев исчез, чтобы подыскать для Проекта достойное место. Все это время он не подавал никаких вестей, да и потом не очень-то откровенничал – по дипломатическим причинам, как он дал мне понять. Сказал только, что найденное им место подходит нам идеально, но переговоры о его приобретении требуют большой деликатности: чем меньше людей будет в курсе до их завершения, тем лучше. Этим мне и пришлось удовольствоваться.

Было, однако, ясно, что дело движется. Уолтер завел себе офис, весь персонал которого был, похоже, очень занят, когда я туда заходил, а сам он вел себя как руководитель, который знает, что делает.

За девять месяцев после его возвращения я провел ряд встреч с лордом Фоксфилдом. Ладить с ним оказалось проще, чем я думал; я подозревал, что он будет настаивать на собственных идеях, и обрадовался, увидев, что его взгляды на жизнеспособную демократию в большой степени совпадают с моими. Спорили мы разве что относительно разных тонкостей и редко расходились во мнениях. Постепенно я стал понимать, что он не стремится руководить и хочет только, чтобы его информировали. Основным его желанием было, чтобы Проект в самом начале обрел верные очертания. В моменты наших разногласий он обычно говорил следующее:

– Хорошо, попробуйте так, но не забывайте о гибкости. Нам не нужна жесткая конструкция наподобие американской. Наша конституция должна быть гуманистической и работать без законодательной власти.

А я в своем непреходящем энтузиазме с ним соглашался: мне казалось, что это очень просто и вполне рационально.

Как-то вечером он сказал:

– Всё. Мы получили наш райский уголок. Решено и подписано.

Мы с ним выпили за успех Проекта, и я спросил:

– Можно наконец узнать, где это?

– Это остров Танакуатуа.

Тогда я впервые услышал это название, причем произнес его лорд как «Тэннеркуэртуэр».

– Вот как. И где же он находится?

– К юго-востоку от Летних островов.

Это мне тоже ни о чем не сказало – я предположил лишь, что это где-то в другом полушарии.

Когда местоположение Проекта стало известно, он обрел новую реальность. Темп подготовки ускорился. Я начал активно помогать Уолтеру и даже присутствовал иногда на его собеседованиях с возможными кандидатами.

Предлагаемый нам человеческий материал меня не слишком устраивал, но я утешался тем, что это только первоначальная группа. Как только Проект утвердится как действующее предприятие, число и качество волонтеров возрастет.

Никто из нас не сознавал, как трудно будет сколотить это самое первопроходческое ядро. Все достойные люди уже чем-то заняты – свободна лишь разная шваль. Те, кто нашел применение своим талантам в нашей системе, но готов всем пожертвовать в порыве идеализма, – огромная редкость. Поэтому большинство наших кандидатов представляли собой всякого рода неудачников. В пионеры, как и в члены любой общины, они не годились. Уолтера это, разумеется, удручало, но на той стадии он был слишком поглощен другими аспектами операции, чтобы впадать в уныние. Для экспедиции он намеревался набрать пятьдесят человек, но готов был ограничиться и сорока шестью.

Лорд Фоксфилд тем временем, оформив покупку острова, огласил себя как спонсор Проекта. Сделал он это, можно сказать, вынужденно, чтобы избежать более неприятной огласки.

У оппозиции есть один метод – заезженный, но применяемый то и дело. Выбирается объект, могущий легко вызвать общественное негодование, и представляется публике в соответствии с партийной платформой. В период затишья к нему привлекают внимание одной из национальных газет, и та, за неимением чего-то более интересного, запускает кампанию. Партия после этого вносит запрос в парламент, ссылаясь на газетные статьи как на свидетельство всеобщего недовольства очередной инициативой правительства. Газета выступает в роли бдительного сторожевого пса, партия – в роли заступника масс, а правительство, если все пройдет как надо, снова садится в лужу.

Однако с продажей Танакуатуа, избранной целью на этот раз, все обстояло не так-то просто. Заголовок «Скандальная сделка с передачей британской территории частному лицу» обещала поднять хорошую бучу, и «Дейли Тайдингс» была не прочь поучаствовать. Главный редактор уже прикидывал, как лучше это подать, и тут получил информацию о том, что а) Тирри, купивший остров на свое имя, был лишь ширмой для лорда Фоксфилда; б) лорд Ф. – давний друг другого лорда, владельца «Тайдингс»; в) лорд-владелец при весьма сходных обстоятельствах сам приобрел остров в Карибском море.

Интерес «Тайдингс» к этому делу, само собой, внезапно угас. Более того, стало известно, что газетный лорд отнесется к освещению этой темы любой другой газетой как к недружественному акту. В итоге оппозиция занялась поисками другого скандала, и на сделку с Танакуатуа обратили внимания не больше, чем на любую другую заметку в отделе хроники.

Но причастность к покупке лорда Фоксфилда уже не была секретом; он, поскольку гласность не влияла больше на цену сделки, ничего не стал отрицать, и пресса, как всегда, на нем отыгралась. Его изображали как выжившего из ума старика, членов экспедиции – как отчаянных субъектов, для которых жизнь в упорядоченном обществе недостаточно хороша, а читатели по сравнению с ними видели себя как нормальных, разумных людей. Нам пришлось нелегко: пятеро волонтеров отказались, сократив наш отряд до сорока человек, но пресса вскоре потеряла к нам интерес и вновь заинтересовалась нами лишь перед самым отъездом.

Накануне экспедиции мы собрались в отеле, в Блумсбери. Большинство из участников встречались впервые и посматривали друг на друга с опаской. Даже мой энтузиазм, признаться, подвергся немалому испытанию. Мы с Уолтером старались всех поскорее перезнакомить, но дело шло туго. Мы выглядели скорей как испуганные овцы, чем как бравый отряд. Что ж, говорили мы себе, веселость тоже была бы не совсем к месту. В конце концов, нас ждет важная миссия…

Сам я, насколько помню, находился тогда в состоянии дихотомии – депрессия чередовалась у меня с экзальтацией, вызывавшей легкую тревогу у людей, с которыми я заговаривал.

Напитки и хороший обед несколько разрядили обстановку. Когда лорд Фоксфилд обратился к нам с напутственной речью, мы уже немного прониклись командным духом.

Я, пожалуй, приведу здесь цитаты из этой речи. Возможно, они лучше передадут его взгляды на будущее, чем сумел сделать я.

Начал он со слова, совсем не характерного для него.

– Бог, как нам говорят, сотворил человека по образу своему. Давайте подумаем, что это означает. – Заключив, после довольного длинного пассажа, что образ означает «подобие», он продолжал:

– Человеку не дано выбирать, что из этого образа ему отвергнуть, а что применить. Это было бы равносильно признанию, что некоторые дарования Бог включил по ошибке и что человеку лучше знать, чем воспользоваться – признанию, которое вывело бы нас на весьма скользкий путь. Если Бог не желал наделять нас каким-то определенным даром, это значит, что Он дал его нам по ошибке или просто из озорства – с чем, я думаю, согласятся очень немногие.

Стало быть, Бог, наделив человека определенными способностями, тем самым возложил на него долг применять их все с наилучшими результатами, не выбирая, что из них ему нравится, а что нет.

Отсюда следует, что Бог намеревался сделать человека равным себе – зачем Ему иначе даровать нам собственный образ? Для других своих созданий Он использовал бесчисленное множество других форм; значит, Бог – если только Он намеренно не использовал ложный образ – возложил на человека обязанность сделаться равным Ему не только по форме, но и по содержанию.

Эта концепция не нова. Многие правители, с древности до наших дней, приходили к такому же заключению, вследствие чего объявляли себя божествами и присваивали себе божественные права. При этом они, будучи законченными индивидуалистами, пользовались своей божественностью лишь для того, чтобы поставить себя выше других людей – и, к несчастью, брали за образец сурового ветхозаветного Бога, что имело самые печальные последствия для их подданных.

Но заблуждались они не во всем. Их ошибка или, если хотите, невежество заключались в отсутствии логики, в неспособности понять, что, раз все люди созданы по образу Божьему, долг и судьба стать равными божеству не могут быть уделом нескольких избранных; они должны в равной мере распределяться на всех имеющих этот образ, то есть на всё человечество.

Мы давно убедились, что человек сильнее всех видов, которые существуют в природе. За последние же века, особенно в наше время, его сила существенно возросла. Уже теперь его власть над природой равна божественной – и кто знает, что еще ждет нас в будущем.

Возможно, в некоторых отношениях мы уже превзошли ожидания Творца: ведь если способность Бога к самоуничтожению в теологии считается спорной, то человек бесспорно обрел способность уничтожить и себя, и свой мир.

Одно лишь это доказывает, что нам пора перестать вести себя, как неразумные дети, запускающие фейерверк в переполненном помещении. То, что всегда было глупостью, теперь стало крайне опасным.

Приобретенные нами знания и средства позволяют нам сконструировать для себя рациональную, психически здоровую форму общества. Мы можем приспосабливать окружающую среду к своим нуждам – и даже, по необходимости, приспосабливать себя к ней. Мы стали способны, если того пожелаем, не разрушать окружающий мир, не конфликтовать с ним, не паразитировать на нем, но жить с ним в гармонии, в симбиозе с природой. Направлять, руководить; не только брать, но и отдавать тоже. Мы достигли стадии, когда можем – и обязаны, если хотим выжить, – отринуть животную беззаботность и самим распорядиться своей судьбой. Если мы побоимся стать богоравными, то просто погибнем.

Цель нашей экспедиции – не побег от реальности, как внушает публике желтая пресса. Не поиски земли лотофагов или Эдема. Даже и не утопия.

Ваша задача – посадить в дивном новом мире маленькое семечко великих намерений и взлелеять его, пока оно не принесет свежих, неиспорченных плодов, которые в свою очередь вскормят общество, свободное от предрассудков, слепой веры, невежественных понятий, освобожденное наконец от жестокости, несчастий и досады на все эти бедствия, терзавшие человечество с незапамятных времен…

Лорд еще долго продолжал в том же духе, с большим количеством сравнений и метафор, которые, по-моему, только запутывали слушателей. Завершил он, однако, вполне понятно:

– Знания и средства для создания здорового общества существуют, и вам предоставляется возможность применить их на практике. Вперед же, и да сопутствует вам удача.

Столь краткому и емкому заключению оставалось только порадоваться, поскольку некоторые из присутствующих затруднялись совместить защиту рационализма с причислением их к божественному началу.

Лорд Ф., впрочем, заплатил немалые деньги за день своего торжества и собирался потратить гораздо больше, поэтому слушали его вежливо, прерывая аплодисментами, вплоть до последней цитаты из Хенли: «Я властелин моей судьбы, я капитан моей души»[19].

Есть цветная фотография нашей группы, снятая перед отплытием на палубе «Сюзанны Дингли». Нас на ней тридцать восемь: у пары человек развились за ночь внезапные недомогания.

На взгляд случайного наблюдателя мы вряд ли выглядим как отцы (и матери) – основатели новой эры. Да и кто бы так выглядел? Очень многие люди кажутся совершенно заурядными, пока не проявят себя. А мы могли бы себя проявить – не все, так хотя бы некоторые…

Доминирует на фотографии, конечно же, миссис Бринкли. Ее дородная фигура и сияющий лик притягивали бы взгляд даже без объемистого саквояжа из японской шотландки. Сразу видно, что Дебора Бринкли, какие бы надежды и идеалы ни руководили всеми другими, точно знает, чего она хочет, а хочет она детей вдобавок к тем, что уже имеются, чтобы растить их на Танакуатуа или в любом другом месте, куда забросит ее судьба. Благодаря этому и присутствию мужа, крепкого работящего фермера, она внушает уверенность больше, чем вся остальная компания.

Алисия Харди, серьезно беседующая с одним из детей Бринкли, облагораживает наше сборище, но можно не сомневаться, что именно Мэрилин Слейт (миссис Слейт) полагает себя центром снимка. В крайне неудобном дорожном костюме, с позой как из модного журнала и широкой улыбкой, она явно назначила себя первой красавицей экспедиции. Рядом с ней светится над яркой рубашкой пухлая ребячья рожица Хораса Таппла, столь же явной души общества. До сих пор не пойму, почему эти двое решили завербоваться к Уолтеру. Хорас, видимо, вскоре задался тем же вопросом, поскольку в Панаме улизнул с корабля и вернулся домой. Просто удивительно, каким умным порой бывает дурак.

Коротышка в переднем ряду, хмуро глядящий в камеру из-под козырька кепки, – это Джо Шаттлшоу, неплохой плотник, хронически злой на весь мир. Рядом его жена Диана, хроническая мужнина нянька. Дженнифер Феллинг, медсестра, напоминает работу Дерена в галерее Матисса. Другая Дженнифер, Дидс, смотрит с безмятежным доверием.

Присутствует, разумеется, и Уолтер Тирри, стоящий чуть в стороне. Лицо его – то ли от долгих подготовительных работ, то ли благодаря световому эффекту – приобрело чеканность, которой я прежде не замечал. Заодно он приобрел начальственный вид и смотрит в камеру с вызовом.

Справа от него инженер, Джейми Макинго. Он улыбается – то ли Уолтеру, то ли собственным мыслям, то ли по случаю съемки.

Камилла Коджент рядом глубоко задумалась и камеры даже не замечает: она присутствует и в то же время отсутствует.

Я, Арнольд Делгрейндж, виден в профиль с другой стороны снимка. Из-за отрешенного взгляда и восторженного выражения лица кажется, будто я грежу наяву – и я, должен признаться, в тот момент действительно грезил. Даже теперь меня посещают проблески тогдашнего настроения. Все остальные стоят на стальной палубе «Сюзанны Дингли», я же пребываю на новом «Арго». Под другими плещутся грязные воды Темзы, я вижу золотое от солнца Эгейское море и манящую вдали страну лотоса. Я отплываю, чтобы воплотить это видение в реальность, увидеть начало нового золотого века, сыграть свою роль в осуществлении этих строк:

А еще я вижу далекий архипелаг, из которого, словно Феникс из пепла, возродится наш погибающий мир…

Увы. Где вы, сладкие песни сирен?

Вот они мы. Том Коннинг, Джереми Брэндон, Дэвид Кемп и так далее. От мечтателя Арнольда Делгрейнджа до фермера Чарльза Бринкли – все, претендующие на титул колониста-первопроходца.

Эта фотография наводит на грустные мысли. Мы, возможно, не бог весть кто и звезд с неба не хватаем, но в каждом из нас живут возвышенные надежды. И цель, благодаря которой мы собрались вместе, намного выше нас всех.

Ну что ж – наша попытка будет скорей всего не последней. Люди, искавшие свободу больше тысячи лет, непременно попытаются снова – и судьба, надеюсь, будет к ним милостивее, чем к нам.