Я упал… на зеленую траву, мягкую и высокую и зажмурился от полуденного солнца. Надо мной нависали ветви дерева, усыпанные розовыми цветами с тонким приятным ароматом. Я повернул голову. Там росло другое дерево, его ветви склонялись под тяжестью персиков, и в этом определенно было что-то неправильное. Я приподнялся на локте и осмотрелся. Это был склон горы, и далеко внизу сияла река, пробиваясь между скалистыми берегами, а надо мною возвышался улыбающийся китаец в малиновом халате.

Я вскочил на ноги и сразу стал выше китайца. Голова больше не болела. Мало того, я чувствовал себя просто превосходно.

— Ничтожнейший обитатель этой презренной горы недостойный Гэ Хун нижайше приветствует блистательнейшего из сановников величайшего из императоров И Ман У Ли, — и китаец низко поклонился. — Простите, как ваше драгоценное имя?

— Мое? — признаться, я растерялся.

Гэ Хун просто расцвел почтительнейшей улыбкой и согласно кивнул.

— Петр Болотов.

— Бо Ло Тоу, — старательно повторил китаец. Видно, имя показалось ему уж совсем непроизносимым.

— Где я?

— Ваше превосходнейшее тонкое тело — на этих, ничем не примечательных Пещерных небесах, а физическое — пока осталось у входа в подземную обитель.

— Каких небесах?

— Пещерных, — Гэ Хун улыбнулся еще слаще, хотя это казалось невозможным. — В знаменитых Славных горах есть пещеры, через которые можно попасть на десять больших и тридцать шесть малых Пещерных небес, населенных бессмертными. И эта жалкая гора, блистательный Бо Ло Тоу, находится в моем управлении, — и китаец снова поклонился.

Я недоверчиво взглянул ему в глаза, и в них находилось по два зрачка. К тому же я обратил внимание, что кончики ушей моего собеседника были несколько острыми. Гм…

— Бессмертными, говорите? Уж, не с помощью ли даосских эликсиров они обрели бессмертие, — недоверчиво поинтересовался я.

— Да, ученейший из сановников! И с помощью наших немудреных эликсиров.

— На основе ртути?

— Киновари! О, невежественный, — китаец неожиданно вышел из себя. — О, обывательская ограниченность! О, узость кругозора неучей, не видящих разницы между точной наукой и презренным шарлатанством, достойным лишь работы палача! О высокомерие невежд! Ну, подумай сам: ведь, если из белой ртути получается красная киноварь, почему бы этой киновари не быть заодно и эликсиром бессмертия?

— Не вижу связи.

Гэ Хун вздохнул.

— Ну, все же очень просто, о невежественнейший из солнцеподобных, ведь при нагревании из киновари выделяется ртуть, а при дальнейшем нагревании белая ртуть вновь превращается в красную киноварь. Таким образом, в киновари сочетается красное и белое, как в зародыше, который образуется из белой спермы отца и красной менструальной крови матери, тоже из белого и красного. То есть в киновари гармонически сочетаются инь и ян, причем ян содержится в утробе инь. Киноварь — это зародыш бессмертия! — наконец, торжественно заключил алхимик.

— Бред! Это же яд!

— Правильно, — обрадовался мой просветитель. — Мы сейчас и говорим об обретении бессмертия через освобождение от трупа.

— А-а…

— Вот, например, если ты сейчас останешься здесь, на Пещерных небесах, твое прекраснейшее физическое тело тебе больше не понадобится, и его можно будет, скажем, сжечь, причем это нисколько не повлияет на твое пребывание на этой невзрачной горе.

Мне стало несколько не по себе.

— Но есть множество других способов обретения бессмертия, благороднейший Бо Ло Тоу. Ведь эликсир можно создать и из соков собственного тела посредством дыхательной гимнастики, медитаций и сексуальной практики. Но не затем я переместил сюда твое драгоценнейшее тонкое тело. Дело касается вашего несравненного господина И Ман У Ли. Мы, то есть школа «Письмен Трех Августейших»[39], готовы поддержать его! — китаец явно ждал фурора, но такового не получилось.

— Очень приятно, — холодно сказал я.

Но это не расстроило алхимика, по крайней мере, он этого не показал.

— Там, где осталось твое бесценное физическое тело, есть роспись с изображением этой недостойной горы, — таинственным тоном начал Гэ Хун. — Но это не настенная роспись. Она бумажная, а за ней — дверь. Вот ключ, возьми!

И он с поклоном вручил мне старинный медный ключ, большой и очень красивый.

— За дверью вы найдете помещение похожее на склеп, — продолжил китаец. — Но это не обитель смерти — это колыбель вечной жизни. Там ждет своего часа восемьдесят один искуснейший воин. Мы дарим их императору И Ман У Ли. Они бессмертны и неуязвимы. Как только божественный И Ман У Ли спустится к ним, жизнь вернется в их тела, если только он тот, кем мы его считаем. Но пусть будет осторожен, школа Небесных Наставников его не признала. Они говорят, что И Ман У Ли искажает Дао. О невежественные! Как можно исказить Дао? Ведь, где Дао, там и истинный путь. Можно лишь следовать ему. А теперь торопись, вернейший из сановников, ибо опасаюсь я, что твое незаменимое тело может слишком остыть в твое отсутствие. Там не совсем правильные условия для хранения.

Гэ Хун в очередной раз низко поклонился, и мир снова изменился, как картинка на экране телевизора, когда роскошный исторический фильм резко прерывает какая-нибудь жуткая реклама или выпуск новостей. Я снова лежал на полу в даосском храме, и мои руки были на удивление холодны и плохо сгибались, словно окоченели. Так что я с трудом сумел приподняться.

У стены, освещенные слабым светом единственной свечи, прямо на полу сидели, обнявшись Марк и Варфоломей. Услышав мою возню, Марк посмотрел на меня, как на привидение, и потряс Варфоломея за плечо.

— Смотри! Он очнулся!

— Этого не может быть, — промямлил тот сонным голосом и лениво открыл глаза. — Пьетрос! Ты жив!? Мы уже не надеялись. У тебя не было пульса. А мы не могли даже вызвать «скорую». Все двери оказались заперты. Мы не смогли выйти. И телефоны тут не ловят.

Я удивленно смотрел на них.

— А почему так темно?

— Мы потушили все свечи, кроме одной, еще вчера, когда поняли, что можем остаться в полной тьме, и стали жечь их по очереди. Это последняя.

— Еще вчера?

— Ты был без сознания более суток.

— Мы говорили всего минут пятнадцать.

— Говорили? С кем?

— С Гэ Хуном.

— С Гэ Хуном? У тебя были галлюцинации? — Варфоломей посмотрел на меня крайне заинтересованно, взял свечу и поднялся на ноги, так что осветил роспись у себя за спиной.

И я узнал пейзаж, несмотря на огромную тень Варфоломея, скрывавшую добрую половину картины. Это была та самая гора, на которой меня встретил китайский алхимик, и во мне сразу что-то переменилось, словно меня подцепили на крючок и приподняли над землей. Боль и сладостная покорность. Невидимый рыбак рывком поставил меня на ноги и подтолкнул к картине. Я сделал шаг, и Варфоломей отпрянул в сторону. Наверное, вид у меня был совершенно сумасшедший. Я шел прямо на стену, абсолютно не владея собой. Да, это была бумага, и очень старая бумага. Она разорвалась сразу, без особых усилий, и я оказался перед тяжелой железной дверью, украшенной литыми тиграми и драконами, и иероглифическими надписями. Варфоломей уже пришел в себя и стоял со свечой чуть позади, освещая дверь.

— Здесь цитата из «Дао-Дэ цзина», — тихо сказал он. — «Кто умеет овладевать жизнью, идя по земле, не боится носорога и тигра; вступая в битву, не боится вооруженных солдат. Носорогу некуда вонзить в него свой рог, тигру негде наложить на него свои когти, а солдатам некуда поразить его мечом. В чем причина? Это происходит оттого, что для него не существует смерти».

Когда я услышал эти слова, небесный рыбак снова вспомнил обо мне. Покоряясь его воле, я разжал руку. В ней был ключ. Я быстро нашел замочную скважину. Ключ подошел, я повернул его, и дверь со скрипом подалась.

Перед нами была еще одна лестница, ведущая куда-то вниз. Варфоломей опустил свечу, но это не помогло. Все равно она освещала только несколько ступеней. Я пошел вперед. Лестница медленно поворачивала, извиваясь по внешней окружности широкого колодца. Мы спускались все ниже, и скоро дверь и даосский храм-лаборатория остались где-то далеко наверху. Стало холодно.

Наконец мы оказались перед каменной аркой, за которой был провал во тьму. На арке сияла молочно-золотистая надпись:

«Баопу-цзы сказал: Сказано: „Великая благая сила Неба и Земли есть жизнь“».

Мы прошли под нею, и сразу стало чуть светлее. Это свет свечи отразился в идеально отшлифованном молочно-золотистом камне тонких резных колонн, поддерживавших своды огромного зала. Здесь на возвышениях лежали воины в старинных одеждах, и каждый из них держал тонкий длинный меч.

Варфоломей поднес свечу поближе к одному из воинов. Глаза его были открыты, и в них чернело по два зрачка.

— Вот это да! — прошептал Варфоломей. — Нет! Вы не понимаете! Вы просто не в состоянии понять, что происходит! — и он нервно поправил на носу маленькие круглые очки. — Смотрите, у них острые кончики ушей!

Я присмотрелся. Да, совсем, как у Гэ Хуна. Тут я случайно задел край халата одного из воинов, и ткань рассыпалась в прах, обнажив участок кожи руки. Точнее не совсем кожи. Она была серебристой и больше напоминала чешую. И пламя свечи заиграло на этой «коже», как на лезвиях мечей, тоже светлых и чистых и нетронутых временем.

Увидев это, Варфоломей пришел в неописуемый восторг и только восхищенно качал головой, не находя слов (это он-то!) для выражения оного восторга.

— Они мертвые, — спокойно сказал Марк.

— Мертвые!? — взвился Варфоломей. — С чего ты взял?

— Они холодны, как лед, — похоже, Марк единственный из нас решился к ним прикоснуться.

— Да, как Пьетрос пятнадцать минут назад. Ты, часом, не мертвый, Пьетрос? Как ты себя чувствуешь?

— Да, ничего.

— Вот именно! Ты посмотри им в глаза, Марк! У мертвых не бывает таких глаз. Да и вообще так в Китае не хоронят. Кстати, а как ты объяснишь то, что ткань на их одежде рассыпается при легком прикосновении, а тела свеженькие, как будто их хозяева только что прилегли здесь отдохнуть. От мертвецов бы давно остались высохшие мумии, если не скелеты.

— Ты хочешь сказать, что они могут вскочить в любую минуту, чтобы продолжить прогулку? — усмехнулся Марк. — Многовато на троих… Сколько их здесь?

— Восемьдесят один, — тихо проговорил я.

— Что? — почти одновременно переспросили Марк и Варфоломей и разом уставились на меня.

— Гэ Хун сказал, что их восемьдесят один.

— В глюке? — заинтересовался Варфоломей. — Ты все это уже видел?

— Если это был глюк… Нет, я видел только Гэ Хуна и гору с персиковыми деревьями, которые одновременно цвели и плодоносили.

— Так…

— Гэ Хун сказал, что это Пещерные Небеса.

— Так…

— И что его школа каких-то там письмен, кажется, трех государей…

— «Трех Августейших», — поправил Варфоломей.

— …поддерживает Господа и дарит ему восемьдесят одного бессмертного воина, которые воскреснут, как только он спустится сюда.

— Так…

— И он дал мне ключ. Вот этот, — и я отдал ключ Варфоломею.

Он долго внимательно рассматривал старинную работу.

— Есть старинная легенда про двух монахов буддистского и даосского, как они в тонком теле путешествовали из Сычуани в Янчжоу, то есть из Западного Китая в Восточный, чтобы полюбоваться там знаменитыми хризантемами, а потом сорвать цветок и принести его с собой. Когда буддийский монах вернулся в свое физическое тело, его ладонь оказалась пуста, а даос сжимал в руке хризантему… Никогда не мог в это поверить… до сего дня. Знаешь, когда ты потерял сознание, и мы не смогли привести тебя в чувство, мы нашли там наверху курильницу. Из нее шел какой-то дым. Мы ее сразу затушили. Дело в том, что даосы активно использовали галлюциногены в своих практиках. Удивительно, что мы тоже не вырубились.

— Наверное, ему нужен был я.

— Возможно… Хотя странно…

— Он даже не знал моего имени.

— Думаю, ему просто нужен был кто-то один, неважно кто. Ты оказался самым восприимчивым. Что он еще тебе сказал?

Я задумался.

— Знаешь, мне, наверное, нужно встретиться с Господом…

— Да, конечно, ты прав. Ты не обязан говорить то, что не предназначено для наших ушей.

Мы поднялись на поверхность. Уже совсем рассвело, и на улице было полно народа.

— Странно, — заметил Марк. — По моим расчетам сейчас должно быть часа четыре.

— Восемь утра, — возразил Варфоломей, взглянув на часы.

— Да, точно, — подтвердил я.

— Петр, — не унимался Марк, — когда ты очнулся, я посмотрел на часы. Было два часа ночи. Вы хотите сказать, что мы шесть часов бродили между мертвыми китайцами?

— Смотря по тому, как я хочу пить, может быть и шесть часов. Пойдемте, вон торговец гороховым напитком.

Варфоломей был абсолютно прав. Меня тоже мучила жажда. Этой самой зеленоватой гадостью торговали прямо на улице, и услужливый китаец налил нам по пиале. Гадость по вкусу очень отдаленно напоминала пиво. Мы закусили лепешками чуньбин и сразу пришли в себя.

Улицы уже запрудил сплошной велосипедный поток. По количеству велосипедов Пекин мог легко соперничать с весьма велофицированной Веной, и заткнул бы за пояс последнюю. К тому же обитатели европейской легкомысленной красавицы предпочитают возить велосипеды на крышах автомобилей на случай «пробки», а здесь для многих это единственный вид транспорта. Что, впрочем, совершенно не исключает «пробок», кои мы и имели несчастье наблюдать, когда приблизились к центру города.

Машины заполняли собою улицы, как детали картины-головоломки, и абсолютно никуда не двигались. Так что мелькнувшая у нас было идея поймать такси, отпала сама собой.

— Варфоломей, здесь, что всегда так? — поинтересовался я.

— Вообще, бывает. Но сегодня как-то особенно.

Через пару кварталов нам все стало ясно. Улицы были просто перекрыты, потому как к центру города двигалась демонстрация. Судя по возрасту и общей веселости, оная демонстрация состояла в основном из студентов и впечатление производила не очень серьезное. Хотя, с другой стороны, уж больно их было много! Я почитал лозунги: «Долой чиновников-взяточников!», «За гражданские свободы!», «Мы не бунтовщики!», и один, который мне особенно не понравился: «Срединному государству — ханьскую[40] династию!», то есть в смысле «Китаю — китайскую власть!». Вот сволочи!

Варфоломей долго, наморщив лоб, смотрел на это действо, пока ему под руку не попался продавец газет. Наш друг сунул ему монету и впился глазами в приобретенный печатный орган. Орган нес полную чушь. «Третий день студенческих протестов», — нагло утверждало название. «И Ман У Ли согласился принять представителей демократических организаций».

— Как, «третий день»? — опешил я.

— Посмотрите на число, — спокойно посоветовал Марк.

Число имелось. Двадцать пятое апреля. И это означало, что мы бродили «между китайскими мертвецами» не шесть часов, а шесть дней. Мы переглянулись.

— Марк, у тебя часы с датой? — спросил я.

— С датой… Двадцать пятое апреля, — подтвердил Марк с усмешкой смельчака, поднимающегося на эшафот.

— Господь с нас шкуру спустит, — озвучил я Марковы мысли.

Варфоломей вздохнул.