Апостолы разбрелись по своим делам, и мы остались почти одни на мраморном корабле, только охрана почтительно стояла поодаль, да слуги следили за каждым жестом Господа, в любой момент готовые броситься исполнять приказание. Но слуги и охрана не в счет.

— Садись, Пьетрос, — милостиво предложил Господь. — Выпей чаю.

И мне немедленно пододвинули стул и подали фарфоровую чашечку. Чай был зеленый, и я поморщился.

— Ничего не понимаешь, европейский ты человек, — заметил Господь. — Расскажи мне о вашем путешествии.

Я начал рассказывать. Вероятно, основные события были ему известны, и он иногда кивал, словно сверяя мой рассказ с тем, что он уже знает.

— Да, — заметил он, когда я описал иерусалимские события. — Они уже разбирают Золотые ворота, которые были заложены во времена владычества арабов, чтобы через них не мог пройти мессия. Готовятся к моему визиту. Так что вы с Марком не так уж плохо поработали. Правда, решение Кнессета о восстановлении ворот странным образом совпало по времени с моим захватом Пекина, — Господь лукаво улыбнулся. — Ну, дальше.

Я рассказал о нашем пленении и побеге, старательно упуская некоторые подробности.

— Так сколько человек вы расстреляли по дороге? — поинтересовался Эммануил, хотя я даже не упоминал об этом.

— Не помню, — честно сказал я.

— Не ты же виноват — Марк.

— Я тоже там был.

— Считай, что у тебя индульгенция. Очень трудно с людьми, Пьетрос. Они очень редко оказываются способными на сложные действия. Убить всегда проще. Ты — приятное исключение.

— А Марк?

— Поглядим…

Стемнело. На западе вспыхнула первая звезда, и легкий туман поплыл над водой искусственного озера. А на корабле, над нами зажгли причудливые бумажные фонарики.

— Праздник фонарей давно прошел, а мне нравится, — заметил Господь. — Так что там с вами случилось, у монахов?

— Они нас нашли в пустыне, монах по имени Михаил и мар Афрем, кажется музыкант, руководитель хора, но потом держали как пленников и все пытались обратить. Погибшие! Этот арабский капитан расстрелял их в пасхальную ночь. Всех.

Вероятно, на последних словах мой голос дрогнул, так что Господь внимательно посмотрел на меня.

Я опустил взгляд.

— Легче всегда убить, — повторил он. — Та же самая ситуация. Конечно, меня бы куда больше порадовало их обращение, но я не могу тратить время на каждый пещерный монастырь. Как человеку, мне их жаль, но у Бога другая мораль. Другая, Пьетрос, пойми это, как бы ни было страшно, — и его глаза вспыхнули в сумерках холодным светом звезд. — Твой Марк, увы, этого не понимает. Он ведь пытался вступиться за ваших «спасителей». «Они спасли нам жизнь», — процитировал он издевательским тоном.

— Господи, ты и это знаешь?

— Разумеется. И это даже не связано с моей божественной сущностью. Просто преданные слуги составляют для меня подробные отчеты, в отличие от тебя.

Я вздохнул.

— Это на будущее… Кстати, у меня есть несколько книг твоего мар Афрема, то бишь Ефрема Сирина. Правда стихи его несколько корявы, к тому же в них долго, занудно и дидактически доказывается, что душа отнюдь не бессмертна. Как тебе святой, не верящий в бессмертие души? Правда, он верил в воскрешение плоти. Но проза ничего. Хочешь дам почитать?

— Нет.

— Почему?

— Мне будет больно.

Господь поморщился.

— Иди. Тебе не хватает твердости.

Я спускался вниз с мраморного корабля, и казалось, что он и впрямь плывет по водам озера Куньмин, а на нем одинокий кормчий, ведущий его сквозь мировой туман, единственный твердый правитель, единственный знающий путь, и над ним — таинственные огни с магическими письменами.

Ресторан «Fangshan» находился на северной оконечности Нефритового острова, на озере Бэйхай, давшем название парку. И до него оказалось не так уж близко.

В огромном зале с красными колоннами и стенами, увешенными пейзажами в традиционном китайском стиле, стояли многочисленные круглые столы. Я не сразу отыскал друзей в этом лабиринте, но Варфоломей первым заметил меня и помахал рукой.

Апостолы сидели за таким же круглым столом, покрытым белоснежной скатертью с вышитыми птицами и цветами. В центре стола стояли разнообразные кушанья, разложенные в изящнейшие приборы из тонкого фарфора, украшенные лепестками лотоса и пиона. Так что стол больше напоминал клумбу или, скорее, уголок китайского садика. Варфоломей вел себя как радушный хозяин.

— Здесь заказаны знаменитейшие из деликатесов императорской кухни, — начал он тоном экскурсовода. — Шедевры кулинарного искусства из различных провинций Китая от «Пекинской утки» до известного на весь мир блюда гуандунской кухни «битва дракона с тигром», которое делают из ядовитых змей трех видов, дикой кошки и более двадцати видов пряностей.

Гм… Мне как-то сразу расхотелось его пробовать. Но Варфоломей не унимался.

— Вот она прославленная «битва» занимает достойное место в центре нашего стола, украшенная листьями лимонного дерева и лепестками хризантемы. Но, хотя суп здесь принято подавать в конце обеда, вовсе не обязательно менять привычки, так что начать я рекомендую с этого замечательного «супа из ласточкиных гнезд», что изготавливают из слюны, которой ласточки скрепляют свои жилища.

Я вздохнул и посмотрел на Марка. Тот молча с аппетитом уплетал молочного поросенка, преспокойно пропуская мимо ушей варфоломееву синологическую лекцию. Я счел его пример разумным и принялся за утку по-пекински.

— Не так, Пьетрос! — возмутился наш синолог моему вопиющему невежеству. — Нужно завернуть ломтики вон в те тонкие блинчики и есть, обмакивая в соевый соус.

— Какая разница!

— Так ты не почувствуешь истинного вкуса.

Я покорился и в общем не пожалел, мне понравилось. Сам Варфоломей с удовольствием поглощал этот самый жуткий отвар из слюны ласточек, а потом принялся за «битву», ловко орудуя деревянными палочками, инкрустированными серебром. Нам же, грубым европейцам, подали вилки и ложки, что было очень кстати.

«Грубые европейцы», само собой, варфоломеев термин (сам-то кто, спрашивается).

— Только «грубые европейцы», великие лишь ограниченностью ума, могли вообразить себя носителями культуры, — разглагольствовал Варфоломей. — Нести культуру? Сюда? В страну с древнейшей философией и литературными традициями, насчитывающими тысячелетия? Что за досадная близорукость, что за глупое высокомерие! Даже в некоторых современных европейских исследованиях Китая свысока и презрительно говорится, что какой-либо древний китайский ученый «догадывался» о том, что стало известно только в наше время. Да не «догадывался» он, а именно он все это и придумал! Еще в трактате «Баопу-цзы» знаменитого алхимика Гэ Хуна содержится описание летательного аппарата тяжелее воздуха. И это более чем за тысячелетие до Леонардо да Винчи.

Да, Варфоломей явно мог заговорить зубы кому угодно, даже мне. Хотя у меня тоже иногда получается языком молоть, когда я в ударе. «Язык — это бич воздуха» — пришло мне на ум средневековое образное выражение. И я искренне пожалел несчастный воздух, к которому Варфоломей был столь безжалостен.

Подали вино. Оно было теплым и желтоватым.

— Это «Шаосинское рисовое», — объяснил Варфоломей. — А это крепкое вино из проса — «Маотай». А это — несомненно жемчужина нашего ужина — «Вино из змеиного желчного пузыря». Здесь говорят, что «змеиный желчный пузырь размером с палец дает столько энергии, что ее хватает на пару бессонных ночей».

Но мы не вняли. Марк принялся за «маотай», а я за «шаосинское», так что Варфоломей, к его великому удовольствию, остался единоличным обладателем «желчного пузыря».

Даже «мягкое» «шаосинское» здорово обжигало горло, так что я скоро захмелел. Все-таки я предпочитаю, что послаще и до двадцати градусов, или уж приличный коньяк. Водка, конечно, тоже приемлема, но не доставляет мне удовольствия. Марку же, по-моему, вообще все равно, что пить, лишь бы спиртосодержащее, так что это вскоре сказалось на количестве «маотая» и марковом настроении.

— Смотрите, — еще довольно твердо сказал он. — За соседним столиком.

За соседним столиком сидело юное существо женского пола, столь нежное и прелестное, что мы с Варфоломеем разом уставились на него, причем совершенно бесцеремонно. Между прочим, существо сидело в полном одиночестве, так что сами понимаете…

— Она, что здесь подрабатывает? — очень тихо поинтересовался Варфоломей.

— Почему ты так решил? — недоуменно спросил я. Девушке было никак не больше семнадцати, и вид она имела совершенно не затасканный. — Не похоже.

— В таком случае она сумасшедшая. Здесь женщин воруют и продают в жены бедным крестьянам.

— Но не в центре же Пекина.

— Что им центр Пекина? Недавно украли аспирантку Шанхайского университета.

— «Великая китайская культура»! — передразнил я.

— Ну это же совсем другое! Не путай культуру и цивилизацию!

Тем временем неподалеку от наших столиков появился официант с плакатиком с надписью по-китайски. Я все еще с некоторым удивлением обнаружил, что могу ее прочитать, но она мне ничего не сказала. Что-то типа «Хэ Сяньгу», или что-нибудь в этом роде. Зато Варфоломей просто впился взглядом в эти несчастные иероглифы.

— Бред какой-то, — прошептал он. — Или розыгрыш…

Девушка встала и пошла к телефону, словно тростинка по ветру, почти не касаясь пола. Мы разом повернули головы ей вслед, как подсолнухи за солнцем.

Ждали молча, как удавы кролика. Кролик вернулся, и наши головы приняли прежнее положение. Самым смелым, конечно, оказался Марк. Пока мы с Варфоломеем трепались, он, не мудрствуя лукаво, выдернул из центральной композиции утки «по-пекински» большой красный пион и теперь подозвал официанта, молча сунул ему цветок и кивнул в сторону существа.

Варфоломей рассмеялся:

— Ты даже не представляешь, насколько галантно поступил! В Китае пион считается «Царем цветов», достойным произрастать только в императорской столице. И его дарят в знак любви. Интересно, возьмет?

Мы, затаив дыхание, стали ждать результата. Пион был благосклонно принят, девушка поклонилась и зарделась, а Марк расплылся в такой дурацкой улыбке, которой я у него никогда больше не видел, ни до, ни после.

Тут за дело взялся Варфоломей. Он тоже подозвал официанта и заговорил с ним по-китайски.

— Скажи, что мы будем рады видеть ее за нашим столом и разделить с ней трапезу. И передай ей, что мы ее не обидим, мы — слуги императора.

И наш парламентер пошел исполнять поручение.

— Госпожа говорит, что не смеет ослушаться блистательных приближенных величайшего из императоров, — доложил он, вернувшись. — Однако, она бы хотела убедиться, что господа — действительно слуги императора.

Варфоломей сжал руку в кулак и протянул ее в сторону официанта, вверх тыльной стороной ладони. Тот уставился на черный Знак Спасения.

— Тебе известно, что это означает? — тоном разгневанного феодала спросил Варфоломей.

— Да, господин… Но ваши друзья?..

Мы последовали примеру Варфоломея. Официант кивнул и отправился было продолжать переговоры, но был задержан властным окриком нашего доморощенного мандарина.

— Подожди! Выясни у госпожи, действительно ли ее зовут «Хэ Сяньгу», и, отвечая, пусть помнит, что отвечает слугам императора.

— Ее так звали к телефону, — пожал плечами официант.

— Тебя это не удивляет?

— Это не мое дело, господин.

— Зато мое. Выполняй, что приказано!

— Зачем так круто-то? — спросил я Варфоломея, когда парень в очередной раз переместился к соседнему столику.

— Здесь по-другому не понимают.

— Госпожа желает убедиться сама, — вернувшись, доложил наш парламентер. — Она спрашивает, нет ли у вас какого-нибудь документа, заверенного императорской печатью?

— Тьфу! — вышел из себя Варфоломей. — Вот она конфуцианская этика! — однако начал рыться по карманам, в поисках документа.

Самое интересное, что он у него оказался. Варфоломей извлек на свет божий некую несерьезного вида бумажку и помахал ею у нас перед носом. Печать на листке присутствовала, круглая, с иероглифами.

— Старая императорская, — пояснил он. — Пока не была готова новая, Господь пользовался ею. «Вечная жизнь, процветание и мир», — продекламировал Варфоломей.

— Это что? — поинтересовался я.

— Надпись на печати.

— Нет, что за документ?

— Да так, некоторые особые полномочия, — равнодушно протянул наш знаток китайской культуры и сунул бумажку официанту. — Из рук не выпускай. Потом мне отдашь.

Китаец принял документ, кинул на него один мимолетный взгляд, упал на колени и благоговейно поцеловал печать. Пока мы дивились этому ритуалу, девушка встала из-за стола и направилась к нам. Не вставая с колен, официант показал ей бумагу. Она кивнула и, как ни в чем не бывало, села за наш столик напротив Варфоломея. Тот посмотрел ей в глаза, побледнел, как полотно, и схватил ее за руку, казалось, мертвой хваткой.

— Ты пойдешь с нами, — жестко сказал он.

Я так и не понял, как ей удалось вырваться, хрупкой девушке из железных рук мастера меча, но она вырвалась, выпорхнула, как птичка, или, скорее, утекла, как вода, словно маленький ручеек, и устремилась к выходу из ресторана.

— За ней, быстро! — воскликнул Варфоломей, вскакивая из-за стола и на ходу вырывая бумажку из рук официанта.

— Да что на тебя нашло? — возмутился я. — Видно, твой змеиный желчный пузырь обладает не только общетонизирующим действием, а кое-каким еще!

— Да, какое у тебя право нам приказывать? — вмешался Марк.

— Идиоты! Она бессмертная! — и мы, наконец, кинулись следом за ним.

Мы вылетели в ночной парк.

— К берегу! Там на пароме!

Да, кажется, там действительно мелькнуло ее светлое платье. Мы прыгнули на паром, и он тут же отошел от берега. Но Хэ Сяньгу как сквозь землю провалилась.

— Упустили, — констатировал Марк.

— Возможно, — протянул Варфоломей и тоскливо оглянулся назад. Там под убывающей луной лежал Нефритовый остров, а над ним, словно призрак плыла похожая на островерхую шапку мага Белая пагода. — Кстати, Марк, ты интересовался моими правами. Вот, читай!

И он отдал Марку ту самую замусоленную бумагу. Я тоже заглянул в нее.

«Повелеваю всем всячески содействовать Варфоломею Антонову в поимке любого человека, на которого он укажет, и подчиниться любому его приказу, не представляющему непосредственной опасности для жизни моих подданных.

Царь Славы Эммануил Спаситель».

И императорская печать.

— Ничего себе! — заметил я. — Ну и власть у тебя.

— Господь слишком долго объяснял мне границы этой власти, чтобы я решился применить ее не по назначению. Я не самоубийца. Эта бумажка для особых случаев.

— Каких, например?

— Например, как сейчас.

Мы уныло сошли на берег, и тут вдали снова мелькнуло светлое платье.

— Она?

— Скорее! — и Варфоломей снова потащил нас вперед.

Мы бежали по прямым пекинским улицам под бельем, свисавшим со вторых этажей домов, мимо ночных рынков, еще далеко не пустых, где, похоже, до рассвета собирались торговать всякой всячиной, все дальше от центра города.

Вскоре мы оказались на полутемных улицах, в лабиринте одинаковых некрасивых низких домов. Мы свернули в переулок и уперлись в такой же обшарпанный домишко. Тупик. Девушки нигде не было.

— Смотрите, она наверняка вошла сюда, — Марк показывал на покосившуюся деревянную дверь, ничем не отличающуюся от всех прочих.

— Ну, давайте проверим, — вздохнул Варфоломей.

Мы толкнули дверь, и она легко открылась. Прямо перед нами спускалась абсолютно темная лестница в подвал. Марк зажег огонек зажигалки и пошел первым. Внизу нас ждала еще одна дверь, очень массивная, из крепкого дерева. Как ни удивительно, она тоже оказалась открытой. Мы вошли внутрь и обалдели.

Это был старинный дворец или храм. Скорее храм. У входа горело несколько свечей, тускло освещавших зеленые каменные колонны (я бы не удивился, если бы это был нефрит), фигуры неизвестных мне божеств и росписи на стенах. Варфоломей отобрал зажигалку у Марка и подошел к идолам.

— Сиван му, мать Западного неба, — назвал Варфоломей. — Дун Вангун — князь Востока. А вот и наш друг, Нефритовый император Юй-хуан в окружении бессмертных.

— Где мы?

— В гостях у даосов, — небрежно уронил Варфоломей и направился к росписям. — А вот это даосский рай Шоу шань (Гора долголетия), — и Варфоломей повыше поднял зажигалку, осветив горный пейзаж с озерами, протоками и скалистыми берегами, где среди сосновых рощ и садов прятались изящные мостики и беседки. — Смотрите-ка: здесь надпись. «Ты слышал уже флейту земли, но не слышал еще флейты неба». И еще: «Рождение как сон, смерть как пробуждение». Интересно… Это Чжуан-цзы[38].

— Что?

— Чжуан-цзы — древний китайский философ. Четвертый-третий века до рождества Христова. Написал трактат. Тоже «Чжуан-цзы». Некоторые исследователи считают его древнее «Дао-Дэ цзина».

— Древнее чего? — переспросил Марк.

Варфоломей тяжело вздохнул. Он явно не привык иметь дело с такими невеждами. Но, тем не менее, терпеливо объяснил.

— «Дао-Дэ цзина», трактата Лао-цзы, которого считают основателем даосизма.

В храме стоял какой-то странный запах, немного напоминающий аромат курительных палочек, но другой, не такой, как у сандала. И от этого запаха становилось холодно в груди.

— Это не храм, — как-то издалека раздался голос Варфоломея. — Идите сюда.

Варфоломей стоял возле длинного стола уставленного различными емкостями, очень напоминавшими химические колбы и реторты, только они были непрозрачными, возможно, из-за толстого слоя пыли, покрывавшего здесь все без исключения.

— Здесь лет сто никого не было, — заметил Варфоломей.

— Тогда кто же зажег свечи? — возразил Марк.

Варфоломей оставил его вопрос без ответа, так как заинтересовался книгами, точнее толстыми папками с тетрадями и свитками из шелка, исписанного иероглифами.

— Сочинения даосских алхимиков. Ребята, это не храм, или не только храм. Это лаборатория. Пьетрос, ты химию знаешь?

— Не особенно.

— Смотри, здесь остатки какого-то красного вещества. Это не киноварь?

— Может быть. А почему именно киноварь?

— Основной компонент даосских эликсиров бессмертия.

— Но это же соединение ртути!

— Еще бы. Несколько императоров династии Тан жестоко поплатились за свою мечту о бессмертии. Они один за другим умерли в страшных мучениях от отравления тяжелыми металлами. Даосы их ложками кормили своими эликсирами.

— Так здесь могут быть пары ртути! Я очень хреново себя чувствую.

— Честно говоря, я тоже, — задумчиво проговорил Варфоломей.

Я чувствовал себя более чем хреново. У меня отчаянно кружилась голова, а в груди словно плавал айсберг. Еще минута и я заметил, как удлиняются следы моих пальцев на пыли стола и неумолимо поворачивается потолок. Последнее, что я увидел, было лицо Марка, искаженное гримасой ужаса.