СЛУЧИЛОСЬ СОВЕРШЕН НО НЕВЕРОЯТНОЕ СОБЫТИЕ — ЛЕЙТЕНАНТ ВАСИЛЬКОВ ОТКАЗАЛСЯ ВЫПОЛНЯТЬ ЗАДАНИЕ, заявив следующее:

— Прошу освободить меня от этого задания, не могу больше. Весь хожу искусанный и исцарапанный, а толку никакого. Разве это служба получается? Пошлите меня на любое самое опасное дело — только от Стрекозы освободите!

Полковник Егоров нахмурился, помолчал и спросил:

— А что такое Стрекоза, знаете? Она младший сержант по званию, агент иностранной разведки. И вы обязаны с ней справиться, как обязаны справиться с любым агентом. А вы малодушничаете, расписываетесь в собственном бессилии.

— Ну не получается если! Я ведь стараюсь! Я ведь не царапин и укусов боюсь, а стыдно мне, что ничего у меня не получается! Я из-за нее ночей не сплю! А результат? Нуль без палочки!

— Кто же ею, по-вашему, заниматься будет? Я, что ли? Вам не нравится, что она кусается и царапается. Это действительно неприятно, я понимаю. — Полковник Егоров усмехнулся. — Значит, вы предлагаете другого работника ей на растерзание отдать? Правильно я вас понял? Пусть другой кто-нибудь помучится, так? Вы этого хотите?

— Не могу знать. Просто ничего у меня не получается. Звереныш она, а не человек.

Полковник Егоров мягко возразил:

— Нет, она человек, но воспитали ее зверенышем. Не могли же из нее выбить все человеческое! И мы не имеем права посадить ее в клетку, как настойчиво рекомендует бывший генерал Батон. Что-то надо придумать наше. Не исключена, кстати, возможность, что мы встретимся со шпиончиками генерала Шито-Крыто. Вполне вероятно, что они примут участие в операции «Братцы-тунеядцы». Продолжайте выполнять задание, и чтоб больше я не слышал от вас всяких там разных… отговорочек.

— Есть, — унылым голосом произнес лейтенант Васильков. — Разрешите идти?

Надо сказать, что судьба младшего сержанта Стрекозы занимала полковника Егорова не только с той точки зрения, что рано или поздно со шпиончиками генерала Шито-Крыто придется иметь дело, и тогда агенточка может оказать неоценимые услуги, если ее перевоспитать, то есть превратить в нормального человека.

Жаль, что насчет Стрекозы своевременно не посоветовались с Фонди-Монди-Дунди-Пэком. А теперь — когда он вернется и вернется ли? Давно он молчит. Видно, дела его там, в «Гробе и молнии», плохи. Будем надеяться, что с его знаниями и опытом он как-нибудь да выкрутится.

План операции «Братцы-тунеядцы», в общих чертах сообщенный офицером Лахитом, сейчас рассматривается командованием. В ближайшее время начнется подготовка к контроперации под условным названием «Каюк». Работа предстоит необычная и по масштабам невиданная. Одна из сложностей заключается в том, что офицер Лахит многих важнейших деталей операции не знает. Неизвестно, например, когда начнется ее осуществление и какими путями будут перебрасываться большие группы агентов.

И если полковник Егоров имел дело с планом операции «Братцы-тунеядцы» в целом, то лейтенанту Василькову предстояло решить частную задачу — воевать с младшим сержантом Стрекозой до победного конца.

Казалось, с каждым днем характер ее становился все злее и ожесточеннее; дежурные отметили, что это особенно обнаружилось, когда у нее отобрали таблетки балдина.

Из мешка агенточку выпускали только поесть, попить да еще кое для чего. Фруктовки она пила много, а вот ела редко, не чаще одного раза в два-три дня, и только котлеты.

Лейтенант Васильков все ждал, когда же она устанет сидеть в мешке, вернее, висеть, потому что, если мешок опускали на пол, она принималась кататься, и тогда ее опять приходилось подвешивать. И еще лейтенант Васильков все надеялся, что если она и не устанет висеть в мешке целыми сутками, то по крайней мере ей это когда-нибудь да надоест.

Кроме ругательств, от Стрекозы не слышали ни одного путного слова. Купили ей куклу — агенточка разорвала ее за полторы минуты и еще долго грызла.

— Посадить тебя в клетку? — рассердившись на нее, спрашивал лейтенант Васильков.

— Эфорт! (Валяй!)

Ну, что тут будешь делать? Приказ, конечно, есть приказ, надо его выполнять, но — как?!

И вот тут-то лейтенант Васильков, совершенно отчаявшись хоть немного воздействовать на Стрекозу, предпринял невероятный шаг — решил отказаться от задания. Возвращаясь после объяснения с полковником Егоровым, он подумал, что еще дешево отделался. Могло бы и попасть, и здорово.

В камеру к Стрекозе он вошел раздраженный, готовый на все, сказал:

— Так вот, госпожа Стрекоза, чтоб тебе пусто было! Давай окончательно договоримся. Сколько это может продолжаться? На что ты рассчитываешь? На искривление позвоночника? Что за охота в мешке сидеть? Превращайся давай в человека!

— Гутто мурирэ! (Лучше умереть!)

— Ты пойми, что дела вашей «Гроб и молнии» — гроб без молнии. Какой смысл тебе безобразничать?

— Рэхитиг амил! (ругательство).

«Вот и поговори с ней, — уныло думал лейтенант Васильков. — Ее даже припугнуть нечем. Голода она не боится. Холода не боится. Боли не боится. Выносливости необыкновенной. Звереныш и звереныш. За что мне такое наказание? Нет ничего хуже, когда тебе поручат дело, а ты и понятия не имеешь, как его делать. Одно только и утешение, что никто вообще не знает, на что эта агенточка годится. Даже полковник Егоров не знает. Тогда получается, что я должен гордиться оказанным доверием! Ладно, погоржусь. Но дело от этого с места не сдвинется».

Однако надо действовать.

Он сходил за бутылкой фруктовой воды, опустил мешок на пол. Стрекоза сразу начала кататься.

— Фруктовку принес, не дергайся!

Младший сержант моментально притихла. Лейтенант Васильков выпустил ее из мешка, предложил:

— Садись, потолкуем. Ты офицера Лахита знаешь?

— Он помощник шефа, — впервые на человеческом языке ответила Стрекоза, не сводя глаз с бутылки.

— Хочешь его увидеть?

— Дерки! (Враки!)

— Он бы тебе объяснил обстановку. Сообщил бы, что мы знаем план операции «Братцы-тунеядцы».

В глазах Стрекозы мелькнул испуг, она крикнула:

— Авэк провокт нон загер! (С предателями не разговариваю!)

— Он не предатель. Он просто нам попался. Он говорит, что генерал Шито-Крыто отдал приказ тебя, как предателишку, обезвредить.

И все десять пальцев обеих рук младшего сержанта Стрекозы едва не вцепились в лицо лейтенанта Василькова. В сердцах он вывернул ей руку так, чтобы агенточка не могла пошевелиться, и крепко отшлепал ее по тому самому месту, по которому и наказывают провинившихся детей.

Старший санитар Тимофей Игнатьевич назвал бы эти действия санитарной обработкой задней поверхности организма младшего сержанта при помощи верхней правой конечности лейтенанта.

Но Стрекоза — вот чудеса! — притихла, не двигалась, хотя лейтенант Васильков больше не держал ее, и вдруг разревелась во все горло, разревелась совсем по-человечески, как обыкновенно ревут обиженные девочки.

От величайшего удивления лейтенант Васильков стал гладить ее по голове, растерянно приговаривая:

— Перестань, ну перестань… больше не буду… сама виновата… перестань… больше не буду…

— Больше не буду! Больше не буду! — сквозь рыдания совсем по-человечески выкрикивала Стрекоза. — Сама виновата! Сама виновата!

Совершенно обескураженный лейтенант Васильков не знал, что ему и делать, забыл, что перед ним агенточка иностранной державы, пожалел ее (не державу, конечно, а девочку) и поцеловал ее от этой жалости в лоб.

Зарыдав еще громче, Стрекоза обхватила его шею руками, прижалась мокрым от слез лицом к его лицу и бормотала, содрогаясь от рыданий:

— Сама виновата… больше не буду… сама виновата… больше не буду…

А не мешало бы эту сцену посмотреть генералу Шито-Крыто. Если бы он и не лопнул от дикой злости или с досады, то по крайней мере ему было бы о чем подумать своей огромной, без единого волоска головой. Но ничего бы он ею, похожей на арбуз, футбольный мяч или глобус, не понял! Не он первый пытался сделать из человека зверя или болвана, затратив на это мерзкое дело массу времени, подлости, сил и умения. Всё учел генерал Шито-Крыто, всё, кроме того, что его шпиончики родились людьми!

Отнесись лейтенант Васильков к Стрекозе только как к младшему сержанту иностранной разведки — неизвестно, чем бы это закончилось. Может быть, и пришлось бы Стрекозу на всю жизнь в клетку поместить (чтобы не было искривления позвоночника, которое могло случиться, если бы ее оставить в мешке). Вполне вероятно, что агенточка могла даже и покончить с собой, убедившись, что ей не выполнить задания генерала Шито-Крыто, а простить себе этого она не могла.

Но лейтенант Васильков в сердцах отшлепал ее, как обыкновенную провинившуюся девчонку, и по тому самому месту, по которому шлепают именно детей.

Вы помните, конечно, что Стрекоза умела драться и дралась жестоко, и ее били жестоко, но били по каким угодно местам, только не по тому, которое специально предназначено для шлепанья. И обратите внимание: шлепанья, а не битья. Ударь лейтенант Васильков младшего сержанта — и никакого бы воспитательного эффекта, разве бы что сдачи получил в виде укусов и царапин.

К тому же у детей, как известно, место для шлепанья имеет прямую внутреннюю связь с глазами, единственным местом, где вырабатываются и откуда выделяются во внешнюю среду слезы. Шлепнешь по специальному месту, а из глаз — слезы! Прямая внутренняя связь!

А начав плакать (чего шпиончики делать не умели), Стрекоза тем самым уже совершила вполне человеческий поступок.

Когда же, пожалев агенточку, лейтенант Васильков поцеловал ее в лоб, она разрыдалась еще громче: ведь впервые в жизни ее пожалели.

И ей все это очень понравилось. И чем растеряннее лейтенант Васильков просил ее успокоиться, тем громче она рыдала и, наконец, стала рыдать так безутешно, что лейтенант Васильков, не зная, как быть дальше, неожиданно для себя самого предложил:

— Давай-ка лучше пообедаем!

И они пошли в столовую. Стрекоза взяла его за руку обеими руками, сказала неуверенно:

— Хочу котлету…

— Будет у тебя котлет столько, сколько ты только захочешь!

— А хлеб?

— Еще больше!

В столовой Стрекоза растерялась и напугалась. Среди обедающих было немало людей в чужой военной форме, а Стрекозу воспитали так, что каждого человека, и особенно военного, она считала заклятым врагом, и если она первой не успеет выстрелить в него, то он выстрелит в нее обязательно.

Но никто не наводил на нее дуло пистолета, никто не командовал «Руки вверх!» — самые страшные для шпиона слова, и она не выпускала руки своего сопровождающего.

— Суп есть не будем! — спросил он, и Стрекоза ответила:

— Хочу котлету.

— Сколько штук?

— А сколько можно?

— Сколько, как говорится, влезет.

— Не знаю. Много-много.

— Десять порций достаточно?

— Ах!

Официантка, поставив на стол тарелку с грудой котлет, во все глаза смотрела на девочку. А та проглотила, почти не жуя, одну котлету, вторую, третью…

— Не торопись, не торопись! — испуганно попросил лейтенант Васильков. — А то худо тебе с непривычки будет! Объешься!

— Бедная, бедная! — воскликнула официантка. — Где же ты так проголодалась! Будто бы года два не ела… Звать-то тебя как?

— Стрекоза, — ответила Стрекоза, съев последнюю котлету, и принялась за хлеб.

— Стрекоза?! — удивилась официантка. — Хотя ничего особенного. И не так еще назвать могли.

Она хотела еще что-то спросить, но лейтенант Васильков выразительным взглядом велел ей молчать.

Уничтожив хлеб, Стрекоза уставилась на его тарелку, на которой была нетронутая порция. Конечно, он пододвинул тарелку.

Официантка принесла десять стаканов компота и, не сдержав любопытства, спросила:

— Да где же она, бедная да болезная, проголодалась так?

— Там, — уклончиво ответил лейтенант Васильков и едва успел подхватить Стрекозу, чтобы она не упала со стула: девочка крепко спала.

Он взял ее на руки и, провожаемый десятками любопытствующих взглядов, направился к выходу.

Шел он и не без большого удивления думал, что впервые в жизни бережно несет на руках агента иностранной разведки. Но куда его, то есть ее, нести! Камера напомнит ей о том, где она и кто она такая, и все опять начнется сначала. Опять лейтенант Васильков несколько раз в день будет посещать медпункт, чтобы смазать йодом царапины и укусы.

И, поразмыслив, он прямым ходом двинулся к полковнику Егорову, в кабинете осторожно опустил Стрекозу на диван и облегченно произнес:

— Вот. Докладываю: отшлепал по одному месту, когда нервы мои не выдержали. Плакала она. Рыдала и ревела. В столовой накормил. Уснула там.

— Интересно, — помолчав, проговорил полковник Егоров. — Даже понятно. Ее толком ни разу не кормили, всегда жила впроголодь, а на сытый желудок нормальному человеку хочется спать. Вот она и сморилась. Что дальше предпринимать намерены?

— Не знаю, — вздохнув, ответил лейтенант Васильков. — Но считаю, что в камеру ее обратно нельзя.

— Верное соображение. А куда? Ведь нет никакой гарантии, что, проснувшись, она не бросится на вас или кого другого.

— Константин Иванович! — очень порывисто сказал лейтенант Васильков. — Вы всегда учили меня работать, не боясь риска. Вы всегда учили меня работать с выдумкой. Случай мы имеем необычный, значит, и подход надо отыскать тоже необычный. Разрешите мне под мою личную ответственность взять агенточку… то есть девочку, к себе домой? Я живу с мамой.

— Нет, нет, слишком рискованно! — отрицательно покачав головой, ответил полковник Егоров. — А если она вытворит что-нибудь? А если, хуже того, улизнет?

— Вроде бы не должна, Константин Иванович. Не знаю, как вам объяснить, но я уверен, что иного выхода нет.

— В принципе-то я с вами согласен. Убеждать меня не надо. И уговаривать тоже не требуется. Но ведь только сегодня утром вы утверждали, что это звереныш.

— Виноват, поторопился с выводами.

Они одновременно взглянули на Стрекозу. Та крепко и сладко спала, как обыкновенная нашалившаяся девочка. Но они понимающе переглянулись, подумав: сколько еще нужно сделать, чтобы она действительно превратилась в обыкновенную девочку!

Лежит себе на диване, сладко и крепко спит, и вроде бы никому в голову не придет, что не девочка это обыкновенная, а самый настоящий агент иностранной разведки. Вот тут и соображай, вот тут и принимай решение! Подумаешь, что она обыкновенная девочка, а она тебе из пистолета три пули в сердце! Решишь, что она шпион, а она все-таки девочка…

— Вот что! — решительно сказал полковник Егоров. — Продолжайте выполнять задание! Нет у нас иного выхода. Скоро-скоро начнется осуществление операции «Братцы-тунеядцы». В ней наверняка примут участие шпиончики. И если мы не справимся с одним, вернее, с одной из них, что же будем делать с большим количеством?

— Я приму все меры, — заверил лейтенант Васильков. — Обязательно возьму кого-нибудь на помощь.

— Машину! — приказал полковник Егоров в телефон. — Все правильно. Попав в совершенно незнакомую ей, человеческую обстановку, она захочет быть девочкой, а не агентишкой. Ну, желаю успеха. Ни пуха, как говорится, ни пера, а в данном случае — ни укусов, ни царапин. ВЕЧЕРОМ ПОЗВОНИТЕ МНЕ ДОМОЙ.