После Виньи, Стендаля, Вовенарга, наряду с Мальро, Жюлем Руа[399] и несколькими солдатами или моряками, авиатор, гражданский и военный летчик, эссеист и поэт Антуан де Сент-Экзюпери является одним из немногих писателей и философов действия, которых породила наша страна. В отличие от Киплинга, он не просто восхищался людьми, совершавшими мужественные поступки. Подобно Конраду, он принимал непосредственное участие в действиях, о которых писал. В течение десяти лет он летал то над Рио-де-Оро, то над вершинами Анд, он потерялся в пустыне, и его спасли властители песков, он падал с неба над Средиземным морем и над горами Гватемалы, он сражался в воздухе в 1940-м, а потом в 1944 году. Его друзьями были покорители Южной Атлантики Мермоз и Гийоме[400]. Отсюда достоверность каждого его слова, отсюда же непреходящий стоицизм, поскольку действие способно выявить лучшее в человеке.
Впрочем, Люк Эстан[401], автор прекрасной книги «Сент-Экзюпери», совершенно прав, утверждая, что действие никогда не было для него самоцелью. «Самолет – это не цель, это средство. Жизнью рискуют не ради самолета. Ведь крестьянин пашет землю не ради своего плуга». И Люк Эстан добавляет: «И не ради того, чтобы провести борозды, а ради того, чтобы засеять их. В отношении самолета действие – это то же самое, что пахота для плуга. Что можно посеять и что пожать?» Я полагаю, ответ состоит в том, что действие позволяет посеять жизненные правила и собрать урожай людей. Почему? Потому что человек не понимает того, в чем не участвует лично. Отсюда та тревога, свидетелем которой я стал в 1943 году в Алжире, когда Сент-Экзюпери не разрешали летать. Он терял ощущение связи с землей, потому что его не пускали в небо.
Об этой короткой, но насыщенной жизни рассказывали многие очевидцы. В самом начале был Антуан де Сент-Экзюпери, «сильный, веселый, открытый» ребенок, который в двенадцать лет придумал велосипед-аэроплан и заявил, что полетит на нем, а вся толпа закричит: «Да здравствует Антуан де Сент-Экзюпери!» В нем проявлялись проблески гения, однако он не был прилежным учеником. Из-за шапки белокурых волос в семье его называли Король-Солнце, а друзья дразнили: «Луну не проткни!» – за чрезвычайно курносый нос. На самом же деле он уже был «маленьким принцем», важным и рассеянным, «радостным и бесстрашным». Он на всю жизнь сохранит связь с детством, никогда не утратит способность восхищаться, любознательный, он будет играть в волшебника, очень убедительно, так чтобы все вокруг закричали: «Да здравствует Антуан де Сент-Экзюпери!» И это случится. Только называть его будут скорее Сент-Экз, Антуан или Тонио, потому что он станет близким другом для всех, кто с ним познакомится или прочтет его книги.
Никогда еще призвание авиатора не было настолько непоколебимым и при этом настолько трудноосуществимым. В военную авиацию его взяли всего лишь пилотом запаса. Только в двадцать семь лет он сумел стать пилотом гражданских авиалиний, а потом начальником аэродрома в Марокко, в самый разгар конфликта. «„Маленький принц“ становится большой шишкой». Он публикует «Южный почтовый» и сочетает небо с литературой, что не мешает ему оставаться эффективным и смелым летчиком, директором отделения службы «Аэропосталь» в Буэнос-Айресе, где он работает бок о бок с Мермозом и Гийоме. Он часто попадает в серьезные аварии. То, что он выжил, – это чудо. В 1931 году он женится на вдове испанского писателя Гомеса Карильо, латиноамериканке по имени Консуэло[402], чья фантазия восхищает «маленького принца». Аварии не прекращаются: то Сент-Экз чуть не разбивается во время страшного падения, то теряется в пустыне после вынужденной посадки. И в этой пустыне, терзаемый страшной жаждой, он – о чудо! – находит «Планету людей»!
1939 год. Война. Хотя врачи упорствуют и не желают признавать его годным к полетам (после стольких переломов и сотрясений), он в конце концов добивается зачисления в разведывательную группу 2/33. После вторжения немцев во Францию, когда закончились боевые действия, группу перевели в Алжир и расформировали. В конце года Сент-Экз приехал в Нью-Йорк, где я тогда находился. Там он написал «Военного летчика», который пользовался огромным успехом в Соединенных Штатах и даже в оккупированной тогда Франции. Я искренне привязался к этому человеку и мог бы повторить вслед за Леоном-Полем Фаргом[403]: «Я очень любил его и буду вечно оплакивать». Как можно было не любить его? Он обладал одновременно силой и нежностью, умом и интуицией. Ему нравилось окружать себя легендами и ритуалами. Его бесспорный математический гений уживался с детским желанием играть. Он или доминировал в разговоре, или уносился мыслями на какую-то другую планету.
Я гостил у него на Лонг-Айленде, в большом доме, который они снимали с Консуэло, пока он писал «Маленького принца». Он работал по ночам. После ужина он разговаривал, рассказывал истории, пел, демонстрировал карточные фокусы, а ближе к полуночи, когда остальные шли спать, садился за рабочий стол. Я засыпал. Около двух часов ночи я просыпался от крика на лестнице: «Консуэло! Консуэло!.. Я хочу есть… Сделай мне омлет». Консуэло спускалась на кухню. Я уже не мог спать и присоединялся к ним, и Сент-Экз снова рассказывал замечательные истории. Подкрепившись, он снова брался за работу. Мы пытались уснуть. Ненадолго, потому что спустя два часа дом снова оглашали бодрые призывы: «Консуэло! Мне скучно. Давай сыграем в шахматы». Потом он читал нам только что написанные тексты, а не лишенная поэтического дара Консуэло предлагала захватывающие эпизоды.
Когда генерал Бетуар[404] приехал в США за вооружением, мы с Сент-Экзом обратились к нему с просьбой зачислить нас в ряды французской армии, базировавшейся в Африке. Он уехал из Нью-Йорка на несколько дней раньше меня, а когда я вышел из самолета в Алжире, то увидел, что он меня ждет. Он выглядел несчастным. Ведь Антуан так тонко чувствовал узы, связывавшие людей, всегда считал себя в какой-то мере ответственным за судьбу Франции, и вот теперь он увидел раздоры среди французов. Два военных штаба враждовали между собой. Его определили в «резерв командования», и он не знал, допустят ли его к полетам. В свои сорок четыре года он с упрямой настойчивостью требовал, чтобы ему разрешили летать на П-38, быстром самолете, пленявшем сердца молодежи. В конце концов он добился своего благодаря вмешательству сына президента Рузвельта. В ожидании разрешения на полеты он работал над книгой (или поэмой), которая впоследствии вышла под названием «Цитадель».
Получив чин майора, он сумел присоединиться к своей любимой группе 2/33, группе из «Военного летчика», но ему приходилось торговаться за каждое задание с тревожившимися за него командирами. Ему обещали пять вылетов – ему удалось вырвать еще три. Из восьмого полета над территорией тогда еще оккупированной Франции он не вернулся. Он взлетел в 8:30, в 13:30 его самолет не вернулся. Товарищи по эскадрилье, собравшись в столовой, не сводили глаз с часов. Бензина у него оставалось не более чем на час. В 14:30 исчезла последняя надежда. Все долго молчали. Потом командир эскадрильи обратился к одному из пилотов: «Вы возьмете на себя выполнение задания майора Сент-Экзюпери». Все закончилось, как в романе Сент-Экза, и легко можно было представить себе, что, когда у него уже не осталось бензина и, вероятно, надежды, он, подобно одному из своих героев, улетел куда-то в усеянные звездами небесные просторы.
Законы героического мира неизменны, и мы вправе рассчитывать, что в творчестве Сент-Экзюпери они будут действовать примерно так же, как в повестях Киплинга.
Первый закон действия – это дисциплина. Почему в Индии несколько тысяч английских солдат могли управлять несколькими миллионами населения? Потому что они были лучше вооружены? Этого было бы недостаточно. Находившаяся в Индии армия, отвечает нам Киплинг, смогла долгое время удерживать в повиновении эту огромную страну, потому что народ Индии не был единым, а в английской армии рядовой подчиняется капралу, капрал – сержанту, сержант – старшему сержанту и так далее, вплоть до главнокомандующего, который подчиняется вице-королю. Все, что справедливо для армии, справедливо и для любого коллективного действия. Для летчика, занятого перевозкой почты, самая главная вещь в мире, главнее его мыслей, любви и самой жизни – это почта.
Дисциплина требует, чтобы подчиненный уважал начальника, она требует, чтобы начальник был достоин уважения, а сам, в свою очередь, уважал законы. Быть начальником – тяжелая работа. «О Боже, я жил могущественным и одиноким», – говорит Моисей у де Виньи. Ривьер, командующий пилотами в «Ночном полете», замкнулся в добровольном одиночестве. Он испытывает мрачную нежность к своим людям. Разве может он в открытую стать их другом, если должен быть жестким, требовательным, безжалостным? Ему трудно наказывать людей, и иногда он даже понимает, что наказание несправедливо, что человек не мог поступить иначе. Однако только жесткая дисциплина может защитить жизнь пилотов и обеспечить регулярную доставку почты. «Регламент, – пишет Сент-Экзюпери, – похож на религиозные ритуалы, которые кажутся нелепыми, но дисциплинируют людей». Иногда, чтобы спасти многих людей, кто-то один должен умереть. На командира ложится ужасная обязанность выбрать жертву, а если в жертву приходится принести друга, увы, командир не имеет права ни колебаться, ни даже показать свою тревогу. «Любите тех, кем вы командуете, но не показывайте им этого».
Что командир дает своим людям в обмен за их повиновение? Он дает им «директивы», играет для них роль маяка в темноте действий. От его ума исходят жесткие лучи света, задающие направление пилоту. Жизнь – это буря, жизнь – это джунгли. Если человек не будет сражаться с волнами или с зарослями лиан, он пропал. Беспрестанно подстегиваемый напряженной волей командира, человек одерживает победу над джунглями. Тот, кто подчиняется, считает законной строгость того, кто командует, если его твердость создает надежную и прочную броню для жизни. «Люди любят свою работу, потому что я тверд», – говорит Ривьер.
Что еще дает начальник тем, кем он командует? Он дает им победу, величие, выживание. Глядя на стоящий на горе храм инков, единственное уцелевшее свидетельство древней цивилизации, Ривьер спрашивает себя: «Во имя какой твердости и какой странной любви вождь древних народов, заставлявший толпы людей возводить этот храм на горе, вдохновлял их на создание собственного бессмертия?» Без сомнения, какой-нибудь благожелательный человек мог бы ответить на это: «Разве не лучше было бы, чтобы этот храм никогда не был построен и чтобы никому не пришлось страдать при его строительстве?» Однако человек – это благородное животное, любящее величие больше, чем удобства, больше, чем счастье. На уровне действия, а не командования, именно законы героического мира определяют дружбу между участниками. Эту дружбу порождают, а потом и подпитывают узы общей опасности, общей жертвы, общей работы.
«Такова мораль, которую преподали нам Мермоз и другие. Быть может, величие ремесла состоит прежде всего в том, что оно объединяет людей. Существует только одна истинная роскошь, и эта роскошь – человеческие отношения». Работать ради материальных благ? Какая чушь! Человек может скопить денег, но все это – лишь зола. Она не дает ничего, ради чего стоило бы жить. «Если поискать в памяти тех, кого я запомнил надолго, если подсчитать часы, которые чего-то стоили, то, уверен, я вспомню о том, чего не смог бы купить ни за какие деньги». У богатого человека есть сотрапезники или приживалы, у человека, облеченного властью, – придворные, а у человека действия есть товарищи, они же – друзья.
«Мы испытывали легкое возбуждение, как будто на хорошо подготовленном празднике. А ведь мы были бесконечно бедны. Ветер, песок. Звезды. Жесткий стиль траппистов. Но шесть или семь человек, не обладавших более ничем в этом мире, делились друг с другом у этой плохо освещенной скатерти невидимыми сокровищами… Мы все наконец встретились. Можно долго идти бок о бок, замкнувшись в собственном молчании, или обмениваться ничего не значащими словами. Но вот наступает час опасности. И тогда люди становятся плечом к плечу. Они обнаруживают, что принадлежат к одному сообществу. Они раздвигают границы своего сознания, открывая сознание других. Они смотрят друг на друга с улыбкой. И становятся похожими на освобожденного узника, упивающегося видом бескрайнего моря…»
В связке с другими людьми в эскадрилье, в армии, на заводе или в команде человек находит себя, забывая о себе самом. «Мы дышим полной грудью, когда связаны со своими братьями общей целью, выходящей за рамки нашего „я“; и опыт показывает нам, что любовь заключается не в том, чтобы смотреть друг на друга, а в том, чтобы смотреть вместе в одном направлении. Только обвязавшись одной веревкой, поднимаясь к одной вершине, можно стать товарищами…» Человек знает, что товарищи доверяют ему, и хочет быть достойным этого доверия, и поэтому в команде каждый значит неизмеримо больше, чем просто человек.
И даже находясь вдали от своей команды, он будет беречь в сердце эту потребность в согласии и одобрении. Затерянный в снегах, измученный, Гийоме хотел бы лечь и умереть: «Но товарищи верят, что я иду. Все они верят в меня. Подлец я буду, если остановлюсь…» Впрочем, эта дружба, это чувство товарищества не лишены определенной жесткости: «Когда товарищ умирает, его смерть кажется еще одним поступком, неизбежным при нашем ремесле». И все же никакой новый друг не сможет заменить потерянного товарища: «Старых товарищей создать невозможно».
А какую роль в этом героическом мире играют женщины? В творчестве Киплинга женщина – это либо подруга, разделяющая с мужчиной опасность и труды («На голоде»), либо соблазнительница, отрывающая мужчину от его ремесла («История Гедсбая»). В романах Сент-Экзюпери иногда на заднем плане возникают жены летчиков – нежные, любящие, смирившиеся с жизнью в вечном ожидании мужчины, которого каждый день подстерегает смерть. В прошлом человек действия, находясь в разлуке с женщиной, идеализировал ее. Так Крестовые походы породили культ «прекрасной дамы», «честной дамы», которую воспевали трубадуры. Однако, наблюдая за героями Сент-Экзюпери, мы видим, что по сравнению с пехотинцем или моряком у летчика остается гораздо меньше времени, чтобы мечтать о далекой подруге. Для него куда более реальна постоянная опасность ремесла. Достаточно сбоя в моторе, и ты погиб. При полете на большой высоте вдруг засоряется трубка, подающая кислород, и человек погружается в вечный сон. Что значат города и женщины для такого человека? Это всего лишь промежуточные посадки. Он увидел маленькую девочку и на какое-то мгновение ощутил волнение от ее серьезной красоты («Военный летчик»). Ну и что? Надо улетать.
Авиатор отличается от других людей действия еще и тем, что его мир – это странная абстракция. С такой высоты земля кажется пустой. Девять часов из десяти самолет летит над океаном, или над пустыней, или над джунглями. Между Марракешем и Дакаром мало что связывает человека с землей. Между Дакаром и Бразилией – вообще ничего. Да и в самой Бразилии сколько лагун и лесов, где не ступала нога человека. Путешествующему по воздуху безразличны смены климатических зон или времен года. Он переходит из весны в зиму лишь для того, чтобы через несколько часов вернуться в лето. И жизнь для него – действительно мечта. Ей присуще безумие мечты, ее резкие изменения. Сент-Экзюпери рассказывает, что, впервые приземлившись на Африканском континенте, он провел там тридцать секунд. Там ждал другой самолет, и при посадке ему просигналили, чтобы он поставил свою машину рядом с ним. «Вы возвращаетесь во Францию с почтой», – сказал начальник. И он сразу же отправился обратно. Могла ли его Африка иметь что-то общее с Африкой спаги[405] или пехотинца? Многие города для пилота – это лишь летные лагеря, как площадки для приземления. Куда бы он ни направлялся – в Мельбурн или в Чунцин, в Калькутту или в Нью-Йорк, в Тунис или в Рио, – он увидит взлетные полосы, ангары, заправочный грузовик, песок, утрамбованную землю и, может статься, несколько деревьев вдалеке.
Реальность для него существует где-то в другом месте. Реальность человеческого общества – это эскадрилья, это товарищи, летающие по одной с ним линии, природную действительность он видит из самолета. Он знает ее, как крестьянин: «От земли мы узнаем о себе куда больше, чем из всех книг. Потому что она сопротивляется нам. Человек открывает себя, когда меряется силами с препятствием. Но чтобы преодолеть это препятствие, он нуждается в инструменте. Ему нужен рубанок или плуг. Крестьянин, обрабатывающий землю, понемногу открывает тайны природы, и истина, которая открывается ему, становится универсальной. Точно так же самолет, инструмент покорения воздушных линий, ставит человека лицом к лицу со всеми старыми проблемами». Море, течения, знаки, предвещающие грозу, молнии – моряк знает и понимает их, потому что ему необходимо спасти свою деревянную или стальную скорлупку. Авиатор учится искать ответы в облаках, в тряске на воздушных путях, в препятствиях на земле. Почитайте в «Планете людей» о том, как старый пилот описывает Испанию своему товарищу, которому предстоит первый полет над этой страной. Он не говорит ни о городах, ни о людях, а лишь о таком-то ручье, из-за которого предательским образом осела почва на лугу, о трех деревьях, затрудняющих посадку, об опасности, которую представляет собой стадо напуганных овец. И прочитайте еще раз, как выглядело отступление 1940 года, увиденное с такой высоты: «Итак, я лечу над дорогами, почерневшими от бесконечного сиропа, который все течет и течет». Когда авиатор говорит о людской реке, он делает это не ради поэтического образа, это простое и правдивое описание того, что он видит. Зрелище имеет смысл лишь тогда, когда ты смотришь на него через призму своего ремесла. Пилот живет в масштабах созвездий и континентов. Но что он может знать о мире чиновников?
«Мой товарищ по несчастью, старый чиновник, никто и никогда не мог побудить тебя к побегу, и ты совершенно не виноват в этом. Ты построил свой мир, замуровав все пути, ведущие к свету, как это делают термиты. Ты свернулся в клубок в гнезде своей буржуазной безопасности, рутины, удушающих традиций провинциальной жизни; ты возвел жалкую преграду между собой и ветрами, приливами, звездами. Ты совершенно не хочешь думать о серьезных проблемах, тебе достаточно и попыток забыть о своем положении. Ты вовсе не похож на обитателя блуждающей планеты, ты никогда не задаешься вопросами, не имеющими ответа: ты просто мелкий буржуа из Тулузы. Никто не схватил тебя за руку, когда для этого еще было время. Теперь глина, из которой ты слеплен, высохла и затвердела, и никто уже не сможет разбудить дремлющего в тебе музыканта, или поэта, или астронома, которые, может быть, еще скрывались в тебе… Я уже не жалуюсь на проливной дождь. Волшебство моей профессии открывает передо мной мир, и не пройдет и двух часов, как в этом мире я столкнусь с черными драконами с гривами, увенчанными голубыми молниями, а когда настанет ночь, я буду свободен и смогу прочесть свою судьбу по звездам…»
Человек действия – это поэт, в самом сильном смысле слова, потому что он – «тот, кто делает, тот, кто создает». Мне нравилось слушать, как Сент-Экз (сейчас я говорю о человеке, а не о писателе) рассказывал о каком-либо событии. Иногда, даже находясь среди друзей, он подолгу молчал. И вдруг, когда затрагивали какую-то тему, близкую его сердцу, он заводился и тут же брал нить разговора в свои руки. Говоря о какой-то стратегической проблеме или даже о политике, он демонстрировал ее простоту, потому что видел ее сверху. Он говорил, как ученый, его словарь и мысли поражали точностью. Но в то же время он говорил, как поэт. Его голос оживлял предметы и людей. Свободная речь с короткими фразами, не имевшая ничего общего с ораторством, была подобна жесту, подкреплявшему мысль. Образы свежи и спонтанны, иногда порождены его профессией. Все собравшиеся с восхищением слушали его до тех пор, пока, закончив свою поэму или демонстрацию, Сент-Экз снова не погружался в молчание, начинал показывать карточные фокусы или петь какую-то песню. И в этом состоит еще один закон героического действия – оно создает людей, с трудом подчиняющихся светским и общественным условностям.
Романы? Вряд ли. От произведения к произведению доля художественного вымысла все уменьшается. Скорее – эссе о действии, о людях, о земле, о жизни. На заднем плане почти всегда летное поле. Не в силу желания показать себя специалистом по воздухоплаванию, а в силу искренности. Именно так думает и живет авиатор. И коль скоро он общается с миром через свое ремесло пилота, почему бы ему не описать нам мир с той же точки зрения?
Самая романтическая повесть Сент-Экзюпери – «Южный почтовый». Авиатор Жак Бернис, работающий в авиакомпании «Аэропосталь», возвращается в Париж и встречает там подругу детства Женевьеву Эрпен. Ее муж – ничтожество, у нее умирает ребенок, она любит Берниса и соглашается бежать с ним. Но очень скоро Бернис понимает, что они не созданы друг для друга. Что он ищет? «Сокровище», то есть правду, «главное слово». Сначала ему показалось, что он нашел его в женщине. Неудача. Позже он надеется найти его, подобно Клоделю, в соборе Нотр-Дам, куда пришел, потому что чувствовал себя слишком несчастным, но и эта надежда рухнула. Может быть, ответ кроется в ремесле, и Бернис упорно, отважно перевозит почту из Дакара над Рио-де-Оро. Однажды автор находит тело Берниса, застреленного арабами. Но почту удалось спасти. Она прибудет в Дакар в установленное время.
«Ночной полет» относится к южноамериканскому периоду жизни Сент-Экзюпери. Для того чтобы почта из Патагонии, Чили и Парагвая вовремя попала в Буэнос-Айрес, пилотам «Аэропосталь» необходимо совершать ночные перелеты через гигантские горные цепи. Если их настигнет гроза, если они собьются с пути, они пропали. Однако Ривьер, их начальник, знает, что этот риск следует принимать. Мы вместе с ним, инспектором Робино и с женой одного из пилотов, Фабьена, следим за тремя самолетами, пробивающимися через грозу. Тот самолет, которым управляет Фабьен, теряется в бурном небе. Кажется, все Кордильеры преградили ему путь. Летчик знает, что бензина ему хватит не более чем на полчаса, и положение безнадежно. И тогда он поднимается к звездам, где не будет никакой жизни – только его собственная. Фабьен, нашедший невероятные сокровища, погибнет. Напрасно будут ждать его молодая женщина, зажженная лампа, с любовью приготовленный ужин. А в это время Ривьер, который по-своему тоже любил Фабьена, с отрешенным спокойствием занимается отправкой почты в Европу. Ривьер услышит, как «возникнет, пророкочет и растает» шум трансатлантического самолета, напоминающий грозную поступь армии, идущей на штурм звезд, и будет думать, стоя у окна:
«Победа… Поражение… Эти слова лишены всякого смысла… Победа ослабляет народ, поражение пробуждает в нем нечто новое… Значение имеет лишь то, что происходит сейчас. Через пять минут радисты оповестят аэродромы. В радиусе пятнадцати километров забурлит жизнь, и разрешатся все проблемы. Уже зазвучала органная музыка: это самолет. И Ривьер медленно возвращается к своей работе, проходя между секретаршами, которые съеживаются под его суровым взглядом. Ривьер Великий, Ривьер Победитель, несущий тяжкое бремя своей победы».
«Планета людей» – прекрасный сборник эссе. Некоторые из них имеют форму новелл. Рассказ о первом полете над Пиренеями о том, как «старики» приобщают молодых пилотов к полетам и к борьбе с «тремя примитивными божествами – горой, морем и грозой». Портреты друзей: сгинувшего в океане Мермоза и Гийоме, спасшегося в Андах благодаря своему упорству. Эссе о «самолете и планете», небесные пейзажи, оазисы, посадка в пустыне среди мавров, рассказ о том дне, когда автор, заблудившись в вязких, как смола, ливийских песках, чуть не умер от жажды. Впрочем, сюжеты не так важны; главную роль играет тот, кто с огромной высоты видит планету людей, знает, что «только дух, повеяв на глину, способен создать человека». За последние двадцать лет слишком много писателей рассказывали нам о слабостях человека. Но вот появился тот, кто говорит о его величии. «Ты понимаешь, то, что я сделал, – говорит Гийоме, – не сделало бы ни одно животное».
И наконец, «Военный летчик», книга, написанная Сент-Экзюпери после короткой кампании – и поражения – 1940 года… Во время немецкого вторжения во Францию капитан де Сент-Экзюпери и его экипаж получают от своего командира, майора Алиаса, приказ совершить разведывательный полет в районе Арраса. Они вполне могут погибнуть, причем совершенно зря, потому что им приказано собрать сведения, которые никогда не удастся передать по назначению. Дороги забиты, телефоны бездействуют, штаб Верховного командования будет вывезен. Отдавая приказ, майор Алиас и сам понимает его абсурдность. Но что можно сказать? Кому придет в голову жаловаться? Ответ один: «Да, господин майор… Так точно, господин майор…» – и летчики вылетают на выполнение бесполезного задания.
Книга представляет собой размышления летчика во время полета к Аррасу и после, когда он летит обратно, уклоняясь от вражеских снарядов и истребителей. Прекрасные размышления. «Так точно, господин майор…» Почему майор Алиас посылает людей, с которыми дружит, на бесполезную смерть? Почему тысячи молодых людей соглашаются умереть в битве, которая кажется проигранной? Потому что они чувствуют, что своим безнадежным сражением они поддерживают дисциплину в армии и единство Франции. Они прекрасно знают, что за несколько мгновений, несколькими поступками, ценой нескольких жизней им не удастся превратить побежденных в победителей. Но они также знают, что поражение может обернуться дорогой к воскресению. Почему они сражаются? От отчаяния? Да нет же:
«Есть истина, которая выше всех доводов разума. Что-то проходит сквозь нас и управляет нами, и я подчиняюсь, еще не понимая чему. У дерева нет языка. Мы все – ветви одного дерева. Есть истины очевидные, но их нельзя выразить словами. Я умираю вовсе не для того, чтобы противостоять вторжению, потому что нет такого убежища, куда я мог бы скрыться с теми, кого люблю. Я умираю вовсе не для того, чтобы спасти честь, потому что я не считаю, что она поставлена на карту: я даю отвод судьям. И я вовсе не умираю от отчаяния. А между тем я чувствую, что через тридцать секунд Дютертр, изучающий карту, уже высчитал, что Аррас находится там, где-то на курсе сто семьдесят пять, и скажет мне:
– Курс на сто семьдесят пять, господин капитан…
И я возьму этот курс».
Так размышлял французский летчик, ждавший смерть над горящим Аррасом, и до тех пор, пока люди будут так думать и выражать свои мысли таким прекрасным языком, французская цивилизация не погибнет. «Так точно, господин майор…» Сент-Экз и его товарищи не скажут ничего другого. «Завтра мы тоже ничего не скажем. Завтра для свидетелей мы будем побежденными. А побежденные должны молчать. Как зерна».
Можно только поражаться, что нашлись критики, объявившие эту прекрасную книгу «пораженческой». Я не знаю другой книги, которая вселяла бы большую уверенность в будущее Франции:
«Поражение… Победа… (он повторяет слова Ривьера). Я не очень разбираюсь в этих формулах. Одни победы возбуждают, другие принижают. Одни поражения убивают, другие пробуждают к жизни. Жизнь проявляется не в разных состояниях, а в поступках. Единственная победа, в которой я не могу сомневаться, – это победа, таящаяся в силе зерна. Зерно, посаженное в плодородную землю, уже победитель. Однако должно пройти время, чтобы увидеть его триумфальное превращение в пшеницу…»
Французские зерна прорастут. Они прорастали с той самой поры, когда был написан «Военный летчик», и уже подрастает новый урожай. Но Франция, которая страдала и терпеливо ждала новую весну, по-прежнему благодарна Сент-Экзюпери за то, что он никогда не отрекался:
«Поскольку я один из них, я никогда не отрекусь от своих, что бы они ни сделали. Я никогда не буду ругать их перед чужими. Если я смогу, я встану на их сторону, я буду защищать их. Если они заставят меня стыдиться, я спрячу этот стыд в глубине моего сердца и не скажу ни слова. И что бы я ни думал о них, я никогда не стану свидетелем обвинения… Точно так же я не отрекаюсь от поражения, которое часто унижает меня. Я принадлежу Франции. Франция вырастила Ренуаров, Паскалей, Пастеров, Гийоме, Ошей[406]. Она вырастила также и бездарей, политиканов и жуликов. Но мне представляется, что было бы слишком удобно объединяться с одними и отрицать любое родство с другими. Поражение разделяет. Поражение разрушает все, что было сделано. В нем таится смертельная угроза; я не буду способствовать этому разделению, перекладывая ответственность за катастрофу на тех из близких мне людей, кто думает не так, как я. Из этого суда без судей нельзя извлечь никаких уроков. Мы все оказались побежденными…»
Признать за собой, так же как и за другими, ответственность за поражение – это не пораженчество, это справедливость. Советовать французам объединиться, чтобы сделать возможным будущее величие, – это не пораженчество, это патриотизм. В истории французской литературы «Военный летчик», бесспорно, останется такой же значимой книгой, как «Неволя и величие солдата»[407].
Конечно, я не буду пытаться «объяснить» «Маленького принца». Эта детская книга для взрослых полна символов, красота которых состоит в том, что они одновременно и ясны, и непонятны. Главное достоинство произведения искусства в том, что оно значит само по себе, не обращаясь к абстрактным идеям. Собор не нуждается в пояснениях, звездное небо не требует аннотаций. Я верю, что «Маленький принц» – это воплощение Тонио в детстве. Но как «Алиса в Стране чудес» была одновременно и сказкой для маленьких девочек, и сатирой на викторианскую Англию, так и в «Маленьком принце» с его поэтической грустью заключена целая философия. В ней королю повинуются только тогда, когда он приказывает то, что случилось бы само собой; фонарщика уважают за то, что он думает не только о самом себе; над деловым человеком смеются, потому что он уверен, что может «владеть» звездами или цветами; Лис позволяет приручить себя, чтобы различать звук шагов, непохожих на другие. «Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – говорит Лис. – Люди покупают готовые вещи в магазинах. Но поскольку нет таких магазинов, где продавались бы друзья, у людей больше нет друзей». «Маленького принца» написал мудрый и нежный герой, у которого друзья были.
Теперь настало время поговорить о «Цитадели», посмертной книге, для которой Сент-Экз собрал множество заметок, но которую не успел ни сочинить, ни отшлифовать. Поэтому судить о ней трудно. Конечно, автор придавал «Цитадели» большое значение. Это был итог, послание, завещание. Жорж Пелиссье, близкий друг Сент-Экза в Алжире, утверждает, что именно в этом произведении следует искать суть его размышлений; он сообщает нам, что первый отрывок был опубликован под названием «Владыка берберов» и что вначале Сент-Экз хотел назвать это стихотворение в прозе «Каид»[408], но потом вернулся к первоначальному замыслу, «Цитадели». Другой его друг, Леон Верт[409], пишет: «Текст „Цитадели“ – это лишь оболочка. Причем самая поверхностная. Это заметки, наговоренные на диктофон, высказанные замечания, замечания на лету… „Цитадель“ – это импровизация».
Другие высказываются более сдержанно. Люк Эстан, так восхищавшийся Сент-Экзом после «Ночного полета» и «Планеты людей», признается, что ему было трудно читать этот «монотонный речитатив восточного владыки-патриарха». А речитатив растянулся на сотни страниц… Неумолимо струится песок. «Набираешь пригоршню, видишь, как блестят красивые песчинки, но они тут же тонут в этой монотонности, а потом в ней увязает и читатель. Внимание рассеивается; восхищение захлебывается в скуке». Это правда. Опасность кроется в самой природе произведения. Если в наши дни западный человек пытается выдержать интонации Книги Иова, в этом всегда есть что-то искусственное. Евангельские притчи возвышенны, но при этом лаконичны и полны тайны, а «Цитадель» многословна и дидактична. Конечно, существует «Заратустра» и «Слова верующего» Ламенне, конечно, и эта книга построена на философии «Военного летчика», но ей не хватает опоры на конкретные факты.
Но в то же время песчинки, остающиеся в решете после прочтения книги, состоят из чистого золота. Тема типична для Сент-Экзюпери. Старый владыка пустыни, делящийся с нами мудростью и опытом, в прошлом был кочевником. Потом он понял, что только построив крепость человек может обрести мир. Человек нуждается в том, чтобы любить свое жилище, свои владения, свою страну. Куча кирпича и камней – это ничто, в нее не вложена душа зодчего. Цитадель рождается в сердце человека. Он строит ее из воспоминаний и ритуалов. Важно хранить ей верность, «потому что нельзя украсить храм, если каждую минуту начинать строить его заново». Если человек разрушает стены, чтобы обрести свободу, он сам превращается в «рухнувшую крепость». И тогда он начинает бояться, что ничего не значит. «Мои владения – это не бараны, не поля, не дома и не горы, это то, что господствует над ними, и то, что их связывает».
Цитадель и жилище строятся на основе определенных отношений. «Ритуалы занимают во времени такое же место, что и жилище – в пространстве». Было бы хорошо, если бы и само время представляло собой некое сооружение и чтобы человек переходил от праздника к празднику, от годовщины к годовщине, от одного сбора урожая к другому. Уже и Огюст Конт, и Ален говорили о том, что общество не может существовать без праздничных церемоний и торжеств. «Я восстанавливаю иерархию, – говорит владыка пустыни. – Я создаю завтрашнюю справедливость из сегодняшней несправедливости. И таким образом я облагораживаю свои владения». Сент-Экз, как и Валери, воздает должное установленным правилам. Ведь если не соблюдать правила, если забыть о них, человек одичает. «Слабоумный болтун», укоряющий кедр за то, что тот не пальма, хотел бы, чтобы все стало одинаковым, и тем самым создает хаос. «Но жизнь противостоит беспорядку и естественным наклонностям».
Та же строгость в любви. «Я запираю женщину в замужестве и приказываю побивать камнями неверную жену». И конечно, он понимает, что трепещущая женщина, мучительно стремящаяся быть нежной, станет взывать о помощи в ночи. Но она напрасно будет переходить от одного мужчины к другому, ибо ни один из них не сможет удовлетворить ее. Так зачем же оправдывать смену мужей? «Я спасаю лишь ту, которая находит наибольшую радость, ограничивая себя. Я спасаю ту, которая любит не саму любовь, а лишь тот единственный облик, который приняла любовь». И в женском сердце должна быть своя цитадель.
Кто отдает эти распоряжения? Владыка пустыни. А кто управляет владыкой пустыни? Кто велит ему соблюдать правила и чтить узы? «Я упрямо карабкался к богу, чтобы спросить его о смысле вещей. Но на вершине горы я нашел лишь тяжелую глыбу черного гранита, которая и была богом». И он молит бога вразумить его. Но гранитная глыба остается безмолвной. Она и должна быть такой. Бог, которого можно потрогать, уже не бог. «И он не бог, если повинуется молитве. И впервые я понял, что величие молитвы заключается прежде всего в том, что она остается без ответа и что это общение не может быть изуродовано торгом. И что познание молитвы есть познание молчания. И что любовь начинается лишь там, где она уже перестает быть желанным даром. Любовь – это прежде всего упражнение в молитве, а молитва – упражнение в молчании».
И это можно считать последним словом мистического героизма.
Некоторым хотелось бы, чтобы Сент-Экзюпери оставался романистом, небесным странником, и они говорили: «Почему он обязательно хочет философствовать, если он вовсе не философ?» А мне нравится, когда Сент-Экзюпери философствует.
«Надо думать руками», – писал когда-то Дени де Ружмон[410]. Авиатор думает телом и своей машиной. Самый прекрасный образ, нарисованный Сент-Экзюпери, даже более прекрасный, чем Ривьер, – это человек, для которого мужество настолько естественно, что было бы смешно рассказывать о его подвигах:
«Ошедэ – бывший сержант, недавно произведенный в младшие лейтенанты. Конечно, он не очень образован. Ему никогда не удалось бы объяснить самого себя. Но он хорошо сделан, это завершенная личность. Когда речь идет об Ошедэ, слово „долг“ теряет всякую напыщенность. Каждому хотелось бы исполнять свой долг так, как исполняет его Ошедэ. При Ошедэ я корю себя за все свои мелкие отречения, мою небрежность, мою лень и, самое главное, когда это уместно, за мой скепсис. Это признак не добродетели, а хорошо понятной зависти. Я хотел бы существовать так, как существует Ошедэ. Дерево, крепко стоящее на своих корнях, прекрасно. Постоянство Ошедэ прекрасно. Ошедэ не смог бы разочаровать…»
Мужество не может родиться из хорошо составленной речи, только из предчувствия, которое становится действием. Мужество – это факт. Дерево – это факт. Пейзаж – это тоже факт. Мы можем анализировать эти понятия и разложить их на элементы, но это ни к чему не приведет и лишь ослабит их. Ошедэ не стал добровольцем, потому что… Он просто стал добровольцем.
Дискурсивный ум не вызывает у Сент-Экзюпери ничего, кроме презрения. Он совершенно не верит в идеологии. Он бы с радостью повторил вслед за Аленом: «Я не испытываю почтения ни к одному доказательству». Как в абстрактных словах может содержаться правда о человеке? «Правда – это вовсе не то, что доказывают. Если апельсиновые деревья прорастают мощными корнями и покрываются плодами именно на этом, а не на каком-то другом участке земли, то для апельсиновых деревьев этот участок и будет правдой. Если эти, а не какие-то другие религия, культура, шкала ценностей, форма деятельности благоприятствуют полному развитию человека, раскрывают в нем сильную личность, о которой он и не подозревал, значит именно эта шкала ценностей, эта культура, эта форма деятельности составляют правду человека. Логика? Пусть сама разбирается в том, как объяснить жизнь».
Кто прав? Правые или левые? Та или иная партия? Не ждите от Сент-Экзюпери ответов на эти пустые вопросы. Эти свары кажутся ему ничтожными. Ему важно то, что возвышает человека над собой. Но то, что возвышает одного, принижает другого. Любому движению, как говорил Пеги, присуща своя мистика и своя политика.
«Для того, кто не замечал дремлющего в себе чужака, но однажды почувствовал его пробуждение в подвале анархистов, в Барселоне, где царил дух жертвенности, взаимопомощи, жесткого понимания справедливости, отныне будет существовать только одна правда: правда анархистов. И тот, кто хотя бы раз стоял на часах, защищая испуганных коленопреклоненных монашек в монастырях Испании, умрет за Церковь…»
Что же такое истина? Истина – это не доктрина и не догма. Ее нельзя познать, став членом какой-то секты, школы или партии. «Для человека истина – это то, что делает из него Человека…»
«Чтобы понять человека и его потребности, чтобы познать его в том, что для него важно, не надо сравнивать доказательства ваших истин. Да, вы правы. Вы все правы. Логика может доказать все что угодно. Можно понять даже тех, кто винит во всех бедах мира горбунов. Если мы объявим войну горбунам, мы быстро научимся возбуждаться. Мы будем мстить горбунам за их преступления. И разумеется, горбуны тоже совершают преступления… К чему спорить об идеологиях? Все они доказуемы, и все противоречат друг другу, и подобные споры лишь приносят разочарование в судьбах человечества. А ведь у всех людей вокруг нас одни и те же потребности… Мы хотим свободы. Тот, кто наносит удар киркой, хочет придать смысл удару кирки. Когда киркой орудует каторжник, это его унижает, а когда киркой работает изыскатель, это его возвышает. Каторга там, где наносятся удары киркой. Материального ужаса не существует. Каторга существует там, где удары киркой не имеют никакого смысла, где они не связывают человека, орудующего киркой, с сообществом людей…»
Тот, кто представляет себе истину в виде такой относительной идеи, не может упрекать других людей за то, что их вера отличается от его собственной. Если вера каждого человека – это то, что его возвеличивает, значит мы оба, вы и я, пусть мы и верим в разных богов, можем почувствовать, как нас сближает общее стремление к величию, общая любовь к любви. Ум ничего не значит, если он не служит любви.
«Мы слишком долго обманывались относительно роли ума. Мы не принимали в расчет сущность человека. Мы думали, что изощренность низких душ способна помочь торжеству благородных идей, что ловкий эгоизм способен пробудить дух жертвенности, что черствое сердце и болтовня способны породить братство или любовь. Мы пренебрегали Сущностью. Из кедрового орешка, так или иначе, не вырастет ничего, кроме кедра. Из семени ежевики вырастет ежевика. Отныне я отказываюсь судить о человеке по формулам, которые оправдывают его решения…»
Если ты хочешь понять суть человека, важно спросить не: «Какой доктрины он придерживается? К какой группе, к какой партии он принадлежит?» Спросить надо: «Какой он человек?» Какой человек, а не какой индивид. Важно, что представляет собой человек, будучи частью группы, страны, цивилизации. Французы начертали на своих фронтонах: «Свобода, Равенство, Братство». Они правы: это прекрасный девиз. При условии, добавляет Сент-Экзюпери, что вы понимаете: люди могут быть свободными, равными и братьями только по отношению к кому-то или чему-то.
«Что значит „освободить“? Если я освобождаю в пустыне человека, которому ничего не нужно, что значит его свобода? Свобода возможна лишь для того, кто куда-то стремится. Освободить человека в пустыне – это значит объяснить ему, что такое жажда, и показать ему дорогу к колодцу. И только тогда перед ним откроется возможность совершать поступки, не лишенные смысла. Освобождать камень бессмысленно, если нет силы тяготения. Потому что освобожденный камень не сдвинется с места…»
Точно так же «солдат и капитан равны перед нацией». Верующие были равны перед Богом:
«Выражая Бога, они были равны в своих правах. Служа Богу, они были равны в своем долге. Я понимаю, почему установленное равенство перед Богом не влечет за собой ни противоречий, ни беспорядков. Демагогия начинается, когда, за неимением общей меры, принцип равенства вырождается в принцип одинаковости. Тогда солдат отказывается отдавать честь капитану, потому что, отдавая честь капитану, он выказывал бы уважение индивиду, а не Нации…»
И наконец, братство:
«Я понимаю истоки братства людей. Люди были братьями перед Богом. Братьями можно быть лишь в чем-то. В отсутствие каких-либо уз люди просто стоят рядом, но их ничто не связывает. Нельзя быть просто братом. Мои товарищи и я – братья по группе 2/33; французы – братья по Франции».
Подведем итог: жизнь в действии полна опасностей, смерть всегда рядом, абсолютной истины не существует, однако жертвенность формирует людей, которые станут владыками мира, потому что они владеют собой. Такова суровая философия летчика. Странно то, что он извлекает из нее некий оптимизм. Писателям-домоседам, варящимся в своих страстях, присущ пессимизм, потому что они живут в изоляции. Человеку действия неведом эгоизм, потому что он не ощущает себя вне группы. Сражающийся боец не замечает мелкие слабости людей, потому что он видит перед собой цель. Те, кто работает вместе, те, кто разделяет ответственность, поднимаются выше ненависти.
Урок, преподанный нам Сент-Экзюпери, не умирает. «Тебе покажется, что я умер, но это будет неправда», – сказал Маленький принц. А еще он сказал: «А когда ты утешишься (все всегда утешаются), ты будешь рад, что знал меня. Ты навсегда останешься моим другом». Мы рады, что знали его, мы всегда останемся его друзьями.