Человек управляет событиями и использует их. Есть писатели, которые творят из малозначащих материй жизнь и искусство, бесконечные по своему богатству. Окружающий мир Сёрена Кьеркегора – это мир незначительных событий в столице окраинного государства. Он нашел в нем элементы философии, которая продолжает жить спустя сто с лишним лет после его смерти. Только что вышел перевод (очень хороший) его биографии, касающейся самых интимных и глубоких вопросов. Автор – соотечественник философа Йоханнес Холенберг.

Представим себе в качестве декорации Копенгаген первой половины XIX века, «небольшой город с узкими, извилистыми улицами, приятный для прогулок», где любого человека, обладающего толикой оригинальности, знает каждый; где с прохожим может заговорить любой – от зеленщицы до важного университетского профессора; город, где придают большое значение идеям, особенно богословским. Гегель безраздельно владеет умами; протестантский епископ Мюнстер[231] – совестью. Дарвин еще юн и безвестен; Карл Маркс еще не издал «Капитал». «Мысль еще не уступила место опыту. Техника была не более чем забавой. Социальные вопросы не вставали в нынешнем виде».

Отец философа, Михаэль Кьеркегор, будто вышел из сказки Андерсена. Ребенком он пас овец на равнинах Ютландии, страдая сразу от одиночества, голода и холода. В двенадцать лет, отчаявшись, он поднялся на каменную глыбу и торжественно проклял Бога, обрекающего ни в чем не повинного человека на жалкое существование. Через несколько дней дядя по материнской линии, столичный торговец, взял его в ученики и забрал в Копенгаген. Верующий и совестливый, Михаэль увидел в этом стечении обстоятельств – богохульство, затем благодеяние – страшную, неразрешимую загадку. Что означал ответ Бога на его проклятие? Признал ли Господь, что допустил несправедливость? Это казалось маловероятным. Несомненно, Бог собирался покарать его, когда настанет время.

Итак, Михаэль жил в постоянной тревоге. При этом он добился блестящих успехов. Он сделался весьма преуспевающим коммерсантом, быстро сколотил состояние и в сорок лет удалился от дел, чтобы посвятить себя размышлениям о философии и религии. Бросив торговлю, он вложил свои средства в королевские облигации. Через несколько лет Дания объявила банкротство. Почти всем капиталам пришел конец. Михаэль Кьеркегор ждал разорения, считая, что это и послужит божьей карой. Напрасно. В последний момент правительство объявило, что королевские облигации не будут девальвированы. Михаэль сделался богаче, чем когда бы то ни было. Бог осыпал его своими милостями. Эта трагедия Иова, вывернутая наизнанку, не лишена величия. Клодель[232] сделал бы из нее прекрасную драму. Михаэль решил, что Бог рано или поздно потребует от него, как некогда от Авраама, принести в жертву своих детей. Он был женат дважды, во второй раз – после того как овдовел – на своей юной служанке, родившей ему трех дочерей и четырех сыновей. Последний сын, Сёрен Кьеркегор, появился на свет 5 мая 1813 года, когда отцу семейства было пятьдесят шесть.

То был нерослый и слабый, но здоровый мальчик, очень умный. Как самый младший, он стал любимчиком и с малых лет был одержим двумя недетскими идеями: во-первых – что ему суждено быть принесенным в жертву, но его личная Голгофа послужит великой цели; во-вторых – что ему никогда не придется работать, ведь его отец богат, и к тому же Сёрен готовился умереть молодым. В школе, однако, он проявлял прилежание, будучи в высшей степени проникнут чувством долга и сознавая, что превосходит остальных в умственном отношении. Дома он получал от своего отца своеобразное и основательное образование. Старый торговец читал немецких философов, различных богословов и в присутствии Сёрена дискутировал о религии со своим пастором Якобом Петером Мюнстером, будущим епископом и главой датской официальной церкви.

Так ребенок приобщался к играм диалектики и одновременно к искусству повествования: отец совершал вместе с ним «прогулки по комнате». Малыш должен был выбрать какой-нибудь маршрут в Копенгагене и подробно описывать все, что видел бы, если бы прогуливался на самом деле. «Ему казалось, что некий мир выступает из небытия и что его отец – Бог». Эта игра позволила ему развить творческое воображение, словарный запас и вкус к музыке разговорной речи. Прекрасное воспитание для писателя. Что до религиозных поучений старика, они сделали из мальчика христианина – но такого, который не понимал, почему Бог допустил распятие Христа. Как некогда его отец, он возмущался скандальной историей Творения. Отсюда страстная решимость добровольно подвергнуться страданиям и сражаться с миром, распинающим любовь.

В тринадцать или четырнадцать лет он понял, что им владеет страсть. Беседы с отцом были внешне шутливыми, но иногда старый Михаэль замолкал, долго глядел на сына и наконец говорил: «Бедное дитя, ты идешь к тихому отчаянию…» Михаэль потерял сына в 1819-м, дочь – в 1822-м, позже – еще одного сына и двух замужних дочерей. Было ли это наконец карой за богохульство? Он вбил себе в голову, что никто из его детей не проживет дольше тридцати трех лет – возраста Христа, когда он был казнен. Сёрен, агнец, обреченный на заклание, тоже так полагал. Он смутно догадывался, слыша отцовские полупризнания, что над его семейством тяготеет неясное проклятие. Дело не только в кощунственном крике посреди равнины: похоже, еще до второго брака у Михаэля случилась мрачная история с изнасилованием служанки (будущей матери Сёрена), и их сын прозревал правду. Короче говоря, у Сёрена было много общего с Гамлетом, другим датским принцем.

Он сделался студентом, имея преимущества перед другими и в умственном, и в материальном отношении, изучал теологию, но не очень-то желал следовать примеру брата Петера, ставшего пастором, – уверенный в себе, знающий, что добьется успеха во всем, кроме борьбы со своей меланхолией. Он считал, что непременно откроет, ценой великих страданий, полезные для всех истины. Ни философы, ни богословы его не удовлетворяли. В нем медленно вызревала идея, легшая затем в основу его размышлений: «Познание должно быть субъективным. Либо оно является внутренним, либо ничего не стоит». И все же в нем росла «едкая добродетель наследственного греха. Она способна расти, пока не породит отчаяние… Вот почему Гамлет так трагичен… Осознание наследственного греха тревожит». После страшного, хоть и завуалированного признания отца, признания, ставшего для сына «землетрясением», Сёрен яснее увидел их семейную трагедию. Отец был преступником, несчастным, которого ждала кара – пережить все свое семейство, «но, несмотря ни на что, лучшим из отцов».

В сыне же обозначилась двойственность натуры: бесконечно веселый, блестящий, парадоксальный, ведущий довольно распутную жизнь в компании молодых людей, которую он называл то «Священным Союзом», то «Пятиугольником», – и внутренне опустошенный, но стремящийся выразить себя однажды через таких персонажей, как Фауст, Дон Жуан, Вечный жид. Очевидцы отмечали его угловатые черты, глубокомысленный взгляд, очки, писклявый раздраженный голос. Его немало опасались из-за насмешливости – он не щадил никого. Казалось, он играет роль: так и было. Через девять месяцев после «землетрясения» случилось то, что он назвал «пробуждением». Он познал себя благодаря греху; теперь ему предстояло пройти через школу любви. Гамлет должен был обрести свою Офелию.

В 1837 году у друзей он встретил нескольких девушек, среди них была Регина Ольсен, дочь государственного советника, писаная красавица, которой исполнилось четырнадцать лет и три месяца. В тот день он блистал остроумием: «Порой я подводил разговор к пределам меланхолии, порой вызывал взрыв веселья, порой вовлекал этих девушек в диалектическую игру». Он не сомневался в том, что это любовь, и был ошеломлен своим открытием. Ведь «обрести всеобщее», то есть обручиться и жениться, означало отказ от меланхолии и сдачу филистимлянам. К тому же можно ли жениться с честной душой, если отец сообщил ему о наследственном проклятии и о своей уверенности в том, что переживет своих семерых детей и ни один из них не перешагнет тридцатичетырехлетнего порога? Если так, пастор Петер Кьеркегор должен был умереть в следующем году, а Сёрен – в 1847-м. «Слепой бог любви, приказываешь ли ты двигаться вперед?»

И тут – неожиданный поворот: отец умирает в восемьдесят два года. Кьеркегор истолковал это так: старик умер, чтобы искупить вину детей, решив сам освободиться от страшного долга перед судом вечности. Тем не менее Сёрен – неизвестно почему – пребывал в убеждении, что умрет в 1847 году. Наследство сделало его богатым, весьма богатым по меркам его круга и его времени. Он мог не искать себе занятия; он знал, что его ожидают высшие обязанности, но не спешил брать их на себя: «Я живу как праздный наблюдатель, ибо время мое не пришло». Однако он много думал о Регине Ольсен, сознавая, что прелестная Регина и непобедимая меланхолия плохо уживаются у него в голове. Он решил разобраться со всем этим, попросив руки Офелии, но понимал, что дело кончится плохо. Как только советник Ольсен ответил «да», Кьеркегор почувствовал, что завис над толщей воды в семьдесят тысяч саженей, увлекая в открытое море существо, не ведающее об опасности.

Так началась странная история с помолвкой, которая сделала его самым ненавидимым человеком в Копенгагене. Но ведь Регина любила его, к тому же благодаря блестящему уму он покорил семейство Ольсенов. Почему он мгновенно почувствовал, что должен порвать с ней? Из-за распутного прошлого? Он признался в нем своей невесте, как позже Толстой признается Соне Берс. Она горько плакала – и простила. Что еще? Наследственное проклятие? Боязнь не соответствовать, в случае женитьбы, высокому предназначению, указанному Богом? Неизлечимая меланхолия? Регине было о ней известно. «Ты никогда не узнаешь радости, – говорила она, – ну что ж, так тому и быть». Необходимость работать, стать пастором, если бы он обзавелся семейным очагом? И это тоже. Внутренний голос говорил ему: «Ты должен бросить ее; приказываю двигаться дальше».

Следовало порвать с ней, это так, но под каким предлогом? Бедняжка не хотела понимать и более чем заслуживала любви. Тогда он принялся подталкивать ее к разрыву, показывая, что недостоин ее, вызывая презрение к себе. Он написал «Советы молодому человеку», желающему избежать брака: «Не дразните ее, вы только разожжете в ней пыл. Нет, будьте ветреным, ворчливым… Неизменно предпочитайте страсти с ее очарованием пресное подобие любви – ни безразличие, ни желание; пусть все ваше поведение будет таким же отталкивающим, как вид мужчины, пускающего слюни наподобие ребенка». В течение двух месяцев, которые он назвал «ужасом», Кьеркегор заставлял себя играть эту зловещую комедию. Однажды Регина в отчаянии спросила: женится ли он когда-нибудь на ней? Его ответ звучал язвительно: «Да, лет через десять, когда жар молодости угаснет; тогда мне понадобится девица с юным сердцем, чтобы омолодиться». Разве Гамлет сказал бы лучше?

И вот случился разрыв, наделавший шуму. Все в городе сочли, что Кьеркегор – подлый негодяй. Советник Ольсен боялся, как бы его дочь не скончалась из-за такого несправедливого обращения. Сама она сказала бывшему жениху: «Ты вел со мной жестокую игру». Что он мог ответить? И хотел ли он что-нибудь ответить? «Тот, кто пожелал претерпеть подобное мученичество, дабы служить идее истины, никогда не должен нести людям свет, даже тайно». Гамлет не может открыться Офелии; ему пришлось бы рассказать о своей семейной трагедии; месть, которую он взял на себя, запрещает для него брак. Кьеркегору не надо было мстить за преступление – вернее, надо, но речь шла о коллективном преступлении, совершенном миром в отношении Христа. Его задачей было открыть глаза миру. Для этого требовалась свобода от всяких привязанностей. Теперь, когда печаль сделала его писателем, он создаст великий труд за несколько лет, удивительно плодотворных. Темы подскажет личная драма Кьеркегора, но его философия далеко не сводится к этим темам. Его гений поставит себе на службу и другие события, – вернее, его гений сам вызовет их.

В 1843 году он выпустил «Или – или», ставшую сенсацией благодаря отточенному стилю и странной композиции. Издателем был указан некий Виктор Эремита, якобы нашедший рукопись в потайном ящике. Читая ее, Виктор Эремита понял, что авторов двое: А и Б. Текст А содержит отрывок, который А заполучил, навестив приятеля по имени Иоханнес: это знаменитый «Дневник соблазнителя». К чему этот каскад псевдонимов? К чему это тройное, четверное алиби? Дело в том, что такая фикция позволяет довести излагаемые идеи до крайности. Кьеркегор пожелал дать читателю полное представление о двух точках зрения, этической и эстетической, сказав ему: «Следует выбирать… Или – или… Невозможно обманывать и быть соблазнителем, оставаясь нравственным человеком». Говоря от своего имени, он натолкнулся бы на возражение: «Кто ты такой, чтобы нас поучать?» Кьеркегор же не считает себя более нравственным или лучшим христианином, чем остальные, – он лишь знает о требованиях христианства, которые неумолимы.

Вскоре все узнали, что автор книги – богатый, праздный мальчишка, которого видели на улицах и в театре, блестящий диалектик, но порочный человек, чей разрыв с Региной Ольсен наделал столько шума. Публика была сбита с толку. Шедевры следовали один за другим: «Страх и трепет», «Повторение»… Всякая известность порождает ненависть. В сатирическом журнальчике «Корсар» стали высмеивать Кьеркегора. Карикатуристы изображали его с сутулой спиной, тощими ногами, в брюках, одна штанина которых была длиннее другой. Мальчишки, проходя мимо него, кричали: «Или – или». Бонны посылали своих подопечных, чтобы те поглядели на его брюки. Он страдал и наслаждался своим страданием. Конечно, то была «страсть» невысокой пробы – но наконец-то его преследовали! Для него это было знаком избранничества. «Нужно быть карикатурой, быть осмеянным и униженным». Он подумывал о том, чтобы поднять толпу против себя, сделаться мучеником. Но все же не признал за собой права подстрекать других к убийству.

Меж тем его мирская жизнь лишалась содержания. Регина Ольсен вышла за Фредерика Шлегеля, крупного чиновника. Кьеркегор написал ей письмо на имя мужа, но тот возвратил его, не распечатав. Что с того? В глазах потомства Регина будет отдана Кьеркегору. Он набросал письмо Шлегелю: «Она будет принадлежать вам в этой жизни; в истории она пребудет рядом со мной; в вечности вы не сможете негодовать на то, что она любит и меня, того, кто со дня помолвки с ней был тысячелетним стариком, слишком старым, чтобы жениться на молодой девушке…» Регина переживет Кьеркегора почти на полвека и умрет в восемьдесят два года, в 1904-м. Как Кьеркегор и предсказал, в истории Регина давно уже пребывает рядом с ним. Этим закончилась любовь в его жизни. Материально же его жизнь была обеспечена до самого конца благодаря наследству старого торговца. Сын жил за счет его капитала, понемногу распродавал облигации и акции, потом заложил дом. После смерти от него осталось несколько сотен крон – их хватило на похороны. Смерть опередила безденежье.

Но до того он выдержал величайшую битву своей жизни – против фарисеев. На первое место среди них он ставил тысячу пасторов официальной церкви, озабоченных лишь назначениями на должность, повышением по службе и прочими знаками уважения. «Если это христианская мудрость, – спрашивал Кьеркегор, – что же такое привязанность к мирским благам? Если это правда, что же такое ложь? Если это служение Богу, что же такое служение себе? Если это жертвенность, что же такое погруженность в свои дела? Если это указание на истинный путь, что же такое указание на неверный?» Долгое время он не решался атаковать – из-за епископа Мюнстера, главы датской церкви, который был другом отца и его тоже. Но вот Мюнстер скончался и был погребен «со всей музыкой». Его преемник, Мартенсен[233], в надгробной речи назвал Мюнстера «свидетелем истины».

Тогда Кьеркегор взорвался. Свидетель истины пренебрегает радостями жизни; свидетеля истины не признают, бичуют, распинают. Что это за религия, адепт которой, проповедуя учение о смерти человека для мира, делает блестящую карьеру: его почитают, обласкивают, осыпают наградами и, сверх того, зовут «свидетелем истины»? В небольшом листке «Мгновение», куда писал один Кьеркегор, он развивал эту тему тысячью способов: «Уйдите, – говорил он, – от этого официального культа. Будьте христианами внутри себя. Важна только личность. Любой из вас ценен настолько же, насколько творение во всей его полноте. Он и есть это творение. Только беспрестанная внутренняя активность удержит нас на поверхности толщи воды в семьдесят тысяч саженей. Истинное христианство – в субъективности. Это экзистенциальное учение, выражающееся только в человеке – человекобоге». Кьеркегор давно ниспроверг Гегеля, который доказывал историческую необходимость религий. Религия не может быть фактом истории. Она всегда современна. У истины нет другого проводника, кроме личности. Истина должна быть парадоксальной и скандальной. Без риска нет веры.

Пустившись в атаку и зная, что она будет слишком жестокой, ибо есть и честные пасторы (но все это следовало сказать), Кьеркегор ожидал преследований. Но преследований не случилось. Спорить с блестящим диалектиком было опасно, и Церковь промолчала. Молодежь с нетерпением ждала очередного номера «Мгновения». Студенты собирались у себя в комнатах, чтобы поговорить о нем. Опасность могла исходить только от самого Кьеркегора, понемногу терявшего чувство меры. Он сказал то, что обязан был сказать; теперь он мог лишь повторяться. Судьба оказалась хорошим режиссером. В конце пятого акта герой должен умереть. Работая над последним номером «Мгновения», Кьеркегор лишился чувств, упав головой на стол. Он умер после месячного пребывания в больнице, отчего – в точности неизвестно. Его похороны создали проблему. Можно ли открыть врата Церкви тому, кто при жизни называл ее перевозчиком людей в вечность, который не разоряется лишь потому, что его клиенты никогда не возвращаются из путешествия? Его старший брат, пастор Петер Кьеркегор, решил, что панихида пройдет в соборе Богоматери и он сам произнесет речь. И он произнес ее – тактичную, смиренную.

На кладбище пришло очень много народу. После службы все остались на месте. Люди ждали – это не могло закончиться вот так; и действительно, вперед выступил высокий мужчина с Библией в руке, студент-медик Хенрик Лунд. Он сказал, что покойного похоронили по христианскому обряду против его воли, которую он неоднократно выражал, то есть в каком-то смысле насильственно. Народ слушал в молчании. Этот Хенрик Лунд был одним из племянников Кьеркегора. После сцены на кладбище он счел себя духовным наследником дяди, пытался писать, но без успеха, и покончил жизнь самоубийством. Петер, брат Сёрена и служитель церкви, в семьдесят лет был также настигнут болезненной меланхолией; он чувствовал, что отвергнут Господом и недостоин жить; вскоре он сложил с себя обязанности и исповедовался в грехах перед церковным судом. Его сын Паскаль, одаренный философ, впал в безумие, не достигнув и тридцати лет. После смерти писателя сама жизнь, казалось, продолжила начатое им, творя под другими псевдонимами. «Мой дядя, – говорил несчастный Паскаль, – был или тем или другим; мой отец – и тем и другим; я же не стал ни тем ни другим».

Мы знаем, какое влияние оказал и оказывает до наших дней мрачный любитель прогулок по Копенгагену. В общем и целом, это здоровое влияние. «То, что вы сочтете истиной, станет истиной на земле». Другими словами: «Истина не может принадлежать обществу; она не может принадлежать истории; ее необходимо прожить».