Если мы хотим понять, какое место в творчестве Диккенса занимает «Рождественская песнь», нужно сравнить характер автора и национальный характер английского Рождества.
Чарлз Диккенс написал «Рождественскую песнь» в 1843 году. Несмотря на то что ему был всего лишь тридцать один год, он уже несколько лет считался у себя на родине самым блестящим романистом. Испытав в детстве нужду, он рано созрел как писатель. Говорили, что его отец Джон Диккенс, мелкий служащий в казначействе морского флота, – вечно в мечтах, вечно в долгах – послужил прототипом великолепного Микобера[225]. Роман никогда не копирует жизнь в точности, и Джон Диккенс в конце концов преуспел больше Микобера. Вот только тратил он несравнимо больше, чем зарабатывал. Маленькому Чарлзу было десять лет, когда его отца арестовали за долги и отправили в тюрьму Маршалси.
Можно представить себе, как это драматическое событие отразилось на умном, гордом и чувствительном мальчике. Оставшись вдвоем с беспомощной матерью, он должен все делать сам: вести хозяйство, из-за недостатка средств продавать домашние вещи, навещать отца в тюрьме. Он становится главным в семье и, чтобы прокормить родных, в одиннадцать лет вынужден поступить учеником на гуталиновую фабрику. Там, сидя в подвале, он наклеивает на банки этикетки в компании невежественных и грубых мальчишек. То время унижений и душевных ран ему уже никогда не забыть. Отсюда берет начало его жалость к детям и убеждение (столь же глубокое, сколь и верное), что ничьи страдания не могут сравниться со страданиями ребенка.
Отсюда его доскональное знание нищеты и бедняков с их заботами и унижениями. И поэтому он станет более плодовитым и сведущим романистом, чем его собратья по перу. Диккенс немало бродил по бедным кварталам Лондона. Он исходил множество улиц и изучил их обитателей. Он очень убедительно изображал то уличных торговцев, то старых прачек, что приносило ему неизменный успех в кругу друзей; и мы знаем, на примерах Бальзака и Пруста, что подобный дар часто идет рука об руку с талантом романиста. Будучи одним из тех обездоленных, которых он описывал, Диккенс видел их как бы изнутри, а на жадных толстосумов смотрел глазами обездоленных.
Это было время, когда количество алчных капиталистов стремительно росло. Диккенс родился в 1812 году, а значит, стал свидетелем превращения старой сельской Англии в Англию индустриальную. В 1819 году на заводах появляются первые паровые двигатели. Прямо на глазах вырастают города, а деревни пустеют. Физический труд становится еще тяжелее, и к нему привлекаются даже дети. Пяти-шестилетние малыши вращают ступальные колеса[226] по двенадцать-тринадцать часов в день. Никто не протестует против этого, потому что государственная политика – «не вмешиваться в экономику». Распространено мнение, что все должно устроиться само собой. В обществе царит страх перед проявлением жалости, зато превозносится практическая деятельность. Отсюда безропотное принятие ужасающих «домов призрения»[227], долговых тюрем и трущоб.
Движимый чувством сострадания к несчастным, Диккенс ненавидит это бездушное общество. Но как изменить существующий порядок вещей? Он не очень ясно это представляет. Просто надо быть добрым, достаточно и этого. В глубине души он испытывает ужас перед любыми законами. Работа младшим клерком в адвокатской конторе отвратила его от всяческих уложений и параграфов. Он возлагает надежды на частную благотворительность своих, диккенсовских, героев. Спаситель общества – это, по его мнению, человек с большим сердцем и большим состоянием, он творит добро, по мере сил помогая бедным. Пожилой румяный джентльмен с белоснежными сединами, который раздает золотые монеты и приносит бедным в их жалкие лачуги роскошные фрукты и яркие игрушки, – такова его утопия в духе 1830 года[228].
Здесь возникает святочный дух Рождества. В англосаксонских странах, как и во всем христианском мире, Рождество – праздник религиозный, но, главное, это праздник щедрости и любви к ближнему. Даже те, кто весь год отличался скупостью и злобой, во время рождественской недели полны любви и доброты. На дворе мороз, солнце почти не поднимается над горизонтом, снег засыпает улицы, от холода стынут руки и краснеет нос – серьезный повод, чтобы вдохнуть в людей надежду и объединить их. «Что за Зимой, и тусклой, и бесплодной, // Для них блеснут Весенние лучи!»[229] Рождество – это весна, расцветающая в людских сердцах.
Сколько раз Диккенс описывал лондонские улицы в канун Рождества! Низко нависшее небо, суровая стужа, и однако всюду слышно радостное пение. Люди, убирающие снег со своих крылечек, улыбаются и даже не прочь перекинуться друг с другом снежками. Витрины лавок, торгующих птицей, соблазняют прохожих великолепными гусями и индейками. Фруктовые лавки ломятся от огромных корзин с каштанами, на прилавках высятся пирамиды груш и яблок, в витринах разложены гигантские гроздья винограда. Но нет ничего удивительнее рождественской толпы – стремительной, спешащей, счастливой. Люди с перевязанными ленточками пакетами наталкиваются друг на друга, но не теряют праздничного настроения. Все они предвкушают, как обрадуются их жены, мужья, дети и другие близкие. А между тем ель, остролист и омела своими вечнозелеными ветками напоминают нам, что природа и любовь неподвластны смерти.
Эта атмосфера всеобщего благодушия, которая и есть дух Рождества, выражает чаяния английского народа. Народ этот искренне желает, чтобы мир стал земным раем. Но, увы, нет рая на земле! И английский народ это знает, как никто другой. И так же, как другие народы, в обычное время трудится ради хлеба насущного. Но одну неделю в году народу хочется дать себе передышку и поверить хотя бы ненадолго, что все люди – братья и что все к лучшему в этом лучшем из миров. Чудо в том, что эта вера рождает новую реальность, и дух Рождества хотя бы на время действительно торжествует над человеческим эгоизмом. Никто не ощущал это так живо, как Диккенс.
Индейки, сосиски, пироги, пудинги, пунш, ветки омелы и остролиста; честность, доброта, бедность (но бедность смиренно-радостная), ребячество (но ребячество милое и добродушное); сердечки из полированной меди (они слишком блестят, чтобы походить на человеческие сердца, но так любовно отшлифованы!) – вот главные приметы диккенсовской атмосферы. Слова, которые без конца повторяются в его текстах (и чувствуется, с каким удовольствием они написаны автором), – это brisk, означающее «живость, проворство», и jolly, означающее «праздничное возбуждение». Сообщество добрых людей, жаждущих помогать друг другу в обстановке уюта и радости, – вот идеал Диккенса. И в огромной степени – идеал его читателей.
В 1843 году Диккенс сильнее, чем когда-либо, испытывал потребность воплотить в своих персонажах этот дух Рождества, который и был сутью его философии. Он только что вернулся из путешествия в Америку и был совершенно ею разочарован. Соединенные Штаты, как и Англия, переживали тогда индустриальный подъем. Суровость первопоселенцев, жестокость промышленных магнатов, нелепости в поведении, отмеченные им у представителей этого совсем молодого народа, так поразили Диккенса, что он не увидел новых позитивных явлений, которые мог бы оценить по достоинству. Из этой поездки он вернулся с романом «Мартин Чезлвит», который продавался далеко не так хорошо, как его предыдущие романы. Диккенс чувствовал необходимость написать какую-нибудь простую, чувствительную историю, чтобы вернуть себе расположение публики. С другой стороны, у него были трудности делового порядка с издателями, а социальная система, основанная на алчности и корыстолюбии, внушала ему неподдельный ужас.
Казалось, не существует никаких моральных преград, способных сдерживать страсть к наживе. Законы рынка были неумолимы. За труд платили ничтожно мало, не заботясь о нуждах рабочих. Если они не умирали от голода, им оставалось выбирать между домом призрения, приютом и тюрьмой. Снова настала эра поклонения золотому тельцу. Казалось, единственное, что связывает людей, – это деньги, а единственная цель в жизни – богатство. Старый Скрудж в начале «Рождественской песни» – это человек, для которого в жизни не существует ничего, кроме замков, ключей, несгораемых сейфов да приходно-расходных книг. Поэтому цепи, которые он и ему подобные будут влачить за собой в аду, составлены из этих предметов.
Скрудж уже носит их в своей земной жизни, ведь он прикован к мрачному одиночеству, к которому привели его собственные пороки. Никто его не любит. Да и как можно полюбить человека, который ни разу не проявил великодушия к ближнему? И как можно стать счастливым без единого друга? Эгоизм – порок не только антиобщественный, античеловеческий, он делает невозможным личное счастье. Счастье не в том, чтобы владеть, а в том, чтобы отдавать. Истинная радость не в том, чтобы пересчитывать свое золото, нужно так распорядиться им, чтобы лицо ребенка осветилось улыбкой. И еще лучше, если этот ребенок – несчастный калека. Скрудж здесь – всего лишь символ. Осуждению подлежит все общество, которое глубоко погрязло в махровом эгоизме и вычеркнуло сострадание из своей экономики. Если общество не изменит отношение к человеку, оно дождется революции, что, несомненно, вызовет страшные беды. Ни человек, ни целая социальная группа, ни даже страна не могут быть счастливыми отдельно от остального мира.
Такова социальная философия «Рождественской песни». Но Диккенс был большим художником, чтобы излагать ее абстрактно. Он сделал из нее фантастическую сказку – историю преображения. Скрудж воплощает эгоистический материализм, на основе которого экономисты создали целую систему, а современное Диккенсу общество воспринимает как естественный порядок вещей. Три духа Рождества приходят к Скруджу, желая вырвать его из состояния глубокого равнодушия к людям. Они представляют Божие милосердие, воздействуя на него тремя разными способами: памятью, личным примером и страхом. Внутреннее перерождение Скруджа в финале – это тот результат, которого Диккенс желает для всего человечества… Которого он ждет и на которое надеется… Потому что Диккенс верит: если взывать к людской доброте и уничтожать нищету, жизнь в конце концов превратится в вечное Рождество, и все добрые англичане будут до скончания века лакомиться пудингом и, попивая пунш, обмениваться милыми шутками. И если есть рай Магомета, то есть и рай Диккенса.
Полностью придуманная им фабула богата и замысловата. В первой части мы видим ужасного Скруджа, сидящего в своей конторе. Раньше предприятие называлось «Скрудж и Марли», но Марли умер. Теперь Скрудж остался один, и с ним только бедняга-клерк, промерзший насквозь, потому что Скрудж экономит на отоплении и к тому же распространяет вокруг себя леденящий холод. На дворе – канун Рождества, и все, кроме старого ростовщика, заняты приготовлениями к празднику. Пришедший племянник Скруджа заглядывает в комнату, чтобы пожелать дядюшке счастливого Рождества. «Что за вздор! – брюзжит Скрудж скрипучим голосом. – Какое еще счастье? И что тебе с этого Рождества, если ты беден, как церковная мышь?»
Скрудж возвращается в свое одинокое, унылое жилище скопидома. Там его встречает призрак покойного Марли. Еще одна нелепая шутка! Он не верит в привидения. Но вскоре ему приходится признать очевидное. Перед ним, без всякого сомнения, его бывший компаньон, изнемогающий под тяжестью цепей, составленных из висячих замков и железных сейфов. Он излучает слабое голубоватое сияние. Зачем он явился? Чтобы попытаться уберечь Скруджа от ужасной участи, которая постигла его самого. «Но за что же вас так наказали, Марли? Ведь вы всегда отлично управлялись с делами?» – «С делами! – восклицает призрак, ломая руки. – Я отлично управлялся с людьми! Милосердие, снисхождение, доброта – вот что должно было быть моим делом, вот чем я должен был заниматься!» И объявляет изумленному Скруджу, что скоро к тому придут три Духа и дадут ему последний шанс на спасение.
Ночью появляется первый Дух, Святочный Дух Прошлых Лет. Он переносит Скруджа в дом, где тот родился и вырос. Старика окружают тяжелые воспоминания. В школе он видит одинокого мальчика, всеми покинутого, без семьи и друзей. Это он. Скрудж помнит свое жалкое положение и презрение окружающих, когда его единственными товарищами были Робинзон Крузо и Али-Баба. И кто знает, не описывает ли здесь Диккенс собственное несчастливое детство? В этот момент Скрудж невольно вспоминает детей, которых злобно прогнал в канун Рождества. «Я хотел бы…» – говорит он. Но уже слишком поздно.
Второй Дух – Дух Нынешних Святок. Это жизнерадостный и добродушный персонаж. По улицам, заполненным радостными людьми, спешащими за подарками, он ведет Скруджа к дому Боба Крэтчита, бедного клерка, которому Скрудж платит ничтожное жалованье. О чудо! Боб Крэтчит, получающий пятнадцать шиллингов в неделю, все-таки нашел денег на покупку рождественского гуся. Он счастлив, и его женушка счастлива, и его детишки светятся радостью, счастлив даже его сын, калека Тини Тим, который передвигается только на костылях. Пудинг, каштаны, пунш – все есть на рождественском столе семейства Крэтчит. А теперь Дух ведет Скруджа в дом к его племяннику, которому Скрудж ответил на поздравление «Какой вздор!» и у которого на рождественском столе тоже ни в чем нет недостатка. Так Скрудж видит наглядные примеры того, что всю жизнь было от него скрыто: счастье, обретенное в любви к своим близким.
Третий Дух – это Дух Будущих Святок. Он тащит Скруджа за собой и показывает ему покойника, лицо которого закрыто саваном. Этого человека не любила ни одна живая душа, и теперь, когда он умер, никто не бодрствует у его смертного одра. Чужие люди ссорятся из-за его имущества. Пока он был жив, он дорожил своими капиталами, и только ими. Что осталось у него после смерти? Ничего, кроме вечного проклятия, которое они навлекли на него. Скрудж знает, что этот человек – он сам, и таким он станет через год, если не изменится. Но не слишком ли поздно? Никогда не поздно. Скрудж спешит к своему племяннику и проводит у него дивный рождественский вечер. На следующее утро он объявляет Бобу Крэтчиту, что повышает ему жалованье, и Боб не верит своим ушам. Отныне всю свою жизнь Скрудж будет верен духу Рождества.
Критики писали: «Столь стремительное превращение совершенно неправдоподобно». Это наивный взгляд. Диккенс никогда не претендовал на то, что написал реалистический роман. Скрудж – это не Гобсек Бальзака. Гобсек – настоящий, сложный и очень по-человечески понятный даже в своей бесчеловечности. Его не мучает совесть, он занимается своим делом совершенно бесстрастно. Сострадание ему недоступно, однако у него есть собственное представление о чести. Уж Гобсека ничто не в силах изменить, а впрочем, святочные духи слишком хорошо знают свое ремесло, чтобы взывать к его совести. Диккенс написал поэтическую фантазию, в которой сентиментальность смягчена юмором.
В его Рождестве нет ничего религиозного. Запреты, которые строгое пуританство налагает на невинные человеческие удовольствия, ему претят. Его религиозные идеи умещаются в нескольких строчках напутствия, которое он дал своему сыну, уезжающему в Австралию: «В своих поступках будь всегда со всеми справедлив, проявляй милосердие к тем, кто в твоей власти. Старайся поступать с другими так, как тебе хотелось бы, чтобы поступали с тобой, и пусть тебя не смутит, если они совершают ошибки. Пусть лучше другие, но не ты, нарушают закон, данный нам нашим Спасителем». Думаю, именно здесь, в «Рождественской песни», выражена религиозная философия Диккенса, и едва ли можно представить себе лучшую.
Еще раз подчеркну: «Рождественская песнь» – не реалистический роман, не проповедь, не программа действий, это – поэтическая фантазия. Диккенс – поэт безымянного материка, где обездоленные всего мира ютятся в своих бедных домах, переживая радости и горести. Диккенс первым почувствовал, какие страсти бурлят в каждом из этих бесчисленных домов, таких одинаковых, образующих огромный город. «Диккенс – певец этих бескрайних городских кварталов, застроенных домами из желтого кирпича, которые путешественник, въезжающий в Лондон, сразу видит с высоты виадука». К 1840 году эти городские кварталы ждали своего певца, и они его заслужили, потому что бессчетное количество человеческих жизней – грустных и веселых, счастливых и несчастных – были прожиты за этими стенами. «Принимая все многообразие простых человеческих судеб, Диккенс надеялся, что в будущем люди смогут, довольствуясь малым, ощущать себя чуточку свободнее и счастливее» – подобно Бобу Крэтчиту.
Надеюсь, что все, кто прочтет «Рождественскую песнь», узнают цену доброты и тоже станут лучше, как если бы три духа заставили их заглянуть в свое прошлое, настоящее и будущее.